40. Эрида

Этот день проходит не так весело, как я думала.

— Давай, — бормочу я, пробираясь сквозь провода и стекло, сквозь туман в голове; боль в ребрах слегка отзывается при каждом вдохе. — Давай, Сона, нам пора.

Я опускаюсь на колени над ее скрюченным телом. Провода обвиваются вокруг ее рук и шеи, натягивая кожу.

— Просыпайся, — бормочу я, распутывая ее. — На это нет времени.

Я вытираю щеки тыльной стороной ладони и сгибаюсь, прижимаясь лбом к ее животу.

— Давай, — бормочу я в ее рубашку. — Давай, ты же не поступишь так со мной. Ты не оставишь меня здесь одну. Вставай. Нам надо вернуться домой.

Она не двигается. Это бессмысленно. Почему она не двигается?

— Проснись! — кричу я. — Блядские боги, проснись!

Ох. Я идиотка.

Я обхватываю провода рукой и дергаю, вынимая их все сразу. Сона выпрямляется, широко распахивая глаза. Я наклоняюсь, хватаю ее за подбородок, поворачивая лицо из стороны в сторону, чтобы убедиться, что ей не выжгло мозги.

— Мы живы, — заявляет она.

— Похоже на то.

— Ох. Блядь.

— Ага. Блядь. — Я слегка усмехаюсь. — Похоже, Нова была права, да? Это правда была битва с боссом.

— Мы проиграли.

Я отпускаю ее лицо.

— Ха. Ну, мы… Ой. У тебя тут меч.

— Ты же знала, что я его взяла. Разве это не хорошо? Поскольку нам, по всей видимости, придется драться примерно через полминуты?

— А-га. Но, вероятно, он будет полезен нам только в том случае, если ты вытащишь его из своей гребаной ноги.

Меч под углом вонзился в ее тело, рукоять упирается вверху бедра, на несколько дюймов лезвие впилось в плоть, а кончик острия вырывается наружу прямо над коленом. Сона вздыхает, чувствуя себя неловко, и вытаскивает его. Она сбрасывает с себя куртку Валькирии и, оторвав рукава, завязывает их вокруг рассеченной раны.

Поднимает взгляд на меня.

— Ты ранена.

— Ты только что вытащила меч из своей ноги. Пожалуйста, заткнись.

Она выпрямляется гораздо грациознее, чем должна бы. Самодовольство на ее лице заставляет меня расхохотаться, и, что бы там ни было с моими ребрами, эта боль словно бы веселится вместе со мной.

Снаружи слышны сирены и топот бегущих ног. Красный свет льется сверху сквозь единственный уцелевший глаз меха, и я понимаю, что я, наверное, сплю. И это просто фантастика, потому что мне реально нужно выспаться.

А потом Сона спокойно спрашивает: «Что нам делать?» — и от суровости этого вопроса у меня сводит зубы. Я не сплю. И выхода никакого нет.

— Я собираюсь уничтожить столько этих ублюдков, сколько смогу, — слышу я свой голос. — Спуститься вниз, крича и отбиваясь, и все в таком духе. Может, я и попаду в Преисподни, но я, блядь, сначала принесу немного Ада сюда.

Ее нижняя губа чуть-чуть подрагивает.

— У меня есть план, — говорю я.

— О? — бормочет она, тихо смеясь. — О нет.

Она снова смеется, когда я заканчиваю объяснять.

— Что? — резко говорю я. — Не так ужасно.

Уголки ее рта подергиваются, прежде чем она отворачивается.

— Ты не похожа на девицу, попавшую в беду.

Я хмурюсь, что, вероятно, только подтверждает ее мнение.

— Ты затащила меня в настоящую беду. Может быть, этого будет достаточно.

Сона добирается до своего места в тени и оглядывается через плечо, ее ухмылка столь же пронзительна, сколь и легка.

Я опускаюсь на колени у головы меха, прижимая руки к полу. Раздаются шаги, звенящие по металлу, и затем солдаты Годолии толпой появляются во всех проходах, точно личинки, которые выползли поживиться трупом. Веревки разматываются, они приземляются и кричат, и я тоже кричу:

— Пожалуйста, не стреляйте! Я буду сотрудничать, я безоружна!

Я улавливаю обрывки образов, когда они собираются рядом: солдаты Годолии в черных комбинезонах, несколько Пилотов с сурово сверкающими глазами и блеск пистолета, направленного мне в висок.

У меня есть один великодушный миг, чтобы мир перестал вращаться, и после этого я вновь поднимаю глаза. Сквозь трещину в голове Архангела, точно сквозь иллюминатор, пробивается серый свет. Тележка с едой опрокинулась, и ее дымящееся содержимое разлетелось по бетону. Ботинок с серыми шнурками лежит на боку на решетке водосточного желоба. Бумажные транспаранты раскиданы, валяются на асфальте, втоптанные тысячами испуганных шагов.

А затем свет рассеивается, когда Сона срывается с места. В ее руке сверкает клинок, и в тот момент, когда воздух одновременно рассекают пронзительный крик и струя крови, я обхватываю рукой ближайшую лодыжку.

Я поднимаюсь, когда он падает, пронзенный морозом — сквозь кожу, сквозь кости.

Свист пуль проносится мимо уха, и я поворачиваюсь, собираю всю энергию в ладони и выпускаю ее в направлении выстрелов. Заряд попадает солдату прямо в ключицу, и ее крик затихает почти сразу же, как только вырывается. Сона прячется за распростертым трупом, и очередь пуль, следующая за ней, превращают замороженную плоть в крошку. Я нахожу стрелка и кидаюсь к нему, касаюсь рукой его груди, пока мы оба падаем. Как только мы коснемся земли, у меня в руках останется всего лишь тело. Чувство, состоящее в равной степени из отвращения и удовлетворения, охватывает меня, когда я отталкиваюсь от него.

Битва начинается с ощущений. Рикошетящие пули сотрясают пол у меня под ногами. Мурашки ползут по коже от холодного воздуха. Волосы скользят по щекам, когда я поднимаюсь; у меня перехватывает дыхание, когда я опускаюсь, в шоке от того, как мои зубы стукаются, когда я падаю на другого солдата. Теплое, скользкое приклеивает рубашку на животе.

Я охереть как хороша в этом.

Так хорошо справляюсь с гневом.

Спина прижимается к моей, кончик пальца скользит по ее клинку.

Ее запястье дергается, оставляя на полу красные пятна.

Она тихо выдыхает что-то или, может быть, смеется, мрачная, опасная и прекрасная. А потом и она исчезает.

Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, не начнется ли следующая схватка, мой бок пронзает острая боль.

Мне удается выстрелить из перчатки еще раз, чудом попадав в солдата, несмотря на то, что я вижу его движения только затуманенным боковым зрением, а затем я падаю на четвереньки. Прижимаю руку к ребрам справа, среди этой мути замечая, что ладонь вся в крови.

— Эй, Глюк? — несмело зову я, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Оно шипит в груди, как обрезанный провод.

Никакого ответа, кроме нескольких криков и еще мертвых тел, падающих на пол. Стрельба. Свист пуль. Тихие шаги — фигура, мелькающая вокруг, исчезающая после каждой отнятой жизни и оказывающаяся у другого врага, она никогда не задерживается на одном месте дольше, чем на полсекунды.

Должно быть, я теряю ее.

Внезапная тишина, нарушаемая только стуком в моей груди.

Фигура опускается, мягкая рука хватает меня под мышками и мягко тянет назад, заставляя подняться на пятки. Я ощущаю легкое давление, когда ее подбородок касается моей макушки.

— Можешь на минуту снять перчатки? — бормочет Сона.

Я стискиваю зубы и подчиняюсь, а она берет мою руку и закидывает себе за шею. Черные пятна липнут к глазам, когда она поднимает меня на ноги, и мы направляемся к голове Архангела.

— Куда мы идем? — выстанываю я, с сожалением думая о том, что она несет большую часть моего веса.

Она смеется. Я чувствую этот звук, поющий у меня на коже.

— Без понятия.

Ее шаги замедляются, и я поднимаю голову. Свет не проникает так далеко в шею меха, но я замечаю, что Дженни не поскромничала: внутренности Архангела действительно выглядят дерьмово. В узком переходе, который я могу рассмотреть, пучки проводов спутаны в воздухе, как паутина, железные прутья перекрещиваются как попало, а болты, скрепляющие их, не совпадают ни по размеру, ни по цвету. И, поскольку Архангел рухнул на спину, лестница лежит под нами, как жалкий мост, который и тянется над бесконечной пропастью, и падает в конце концов в нее же.

— Как, нахер, Дженни удалось заставить эту штуку летать? — бормочу я.

Мы слышим это одновременно: еще один взрыв криков и гулкий топот ботинок на резиновой подошве по металлической обшивке наверху. Следующая волна. Я подавляю дрожь, когда Сона отпускает меня.

— Ползи, — приказывает она, кивая на лестницу.

Я упираюсь коленями в боковые поручни лестницы и подтягиваюсь на следующую ступеньку. Мы пробираемся к ногам, к темноте. Мои мысли мечутся в голове, как кролики. Куда мы идем? Никуда. Мы никуда не придем. Ха. Отсюда нет выхода. На этот раз у нас правда нет выхода.

Не знаю, паника ли заставляет меня оглянуться на нее, но я рада, что делаю это. Солдат стоит в переходе у шеи меха, его пистолет целится в затылок Соны.

— Пригнись! — кричу я, и первая пуля свистит мимо нас и летит в пропасть.

Агония от того, что разорвалось у меня в грудной клетке, притупляется, а адреналин стирает и время, и боль, что мне кажется очень даже полезным. Следующее, что я помню, это то, что мы с Соной скатились с лестницы на опорную балку, перелезли через нее и оказались под завесой проводов. Моя спина прижимается к боку Архангела, и я стараюсь казаться совсем маленькой, закрываю рот руками, чтобы заглушить тяжелое дыхание.

Балка как раз достаточно широкая, чтобы мы могли стоять бок о бок, но Сона приседает передо мной, отстегнув меч от пояса, для опоры она хватается за один из болтов. Она держит клинок так, что он разрубит следующего человека, который осмелится выйти из-за медных проводов, и, возможно, после этого она прыгнет и сумеет прикончить второго. А потом…

А потом ее продырявят пулями, и она перевалится через край, все ниже, ниже, ниже.

Это не мой план. А какой был план?

Выбраться. Пробиться с боем, подключиться к первому попавшемуся Приводу. Если предположить, что кто-то из них уцелел. Блядь. Глюк проделала хорошую работу. Она проделала фантастическую, разрушительную работу, и мир в неоплатном долгу перед ней за это, но у судьбы отвратительное чувство юмора, так что вместо этого она просто умрет.

Или… может быть, и нет.

Потому что она бесценна.

Потому что у нее есть Моды, завернутые в ее плоть, как подарок, и для них это чего-то стоит.

— Сона.

— Тише!

— Просто остановись.

— Что?

— Я сказала, просто остановись!

— Как ты можешь так говорить? — шипит она, мотая головой. Черты ее лица искажены гримасой, в левом глазу узким полумесяцем горит красный свет. — Уничтожим столько, сколько сможем, вот что ты сказала. Я и собираюсь так сделать.

— Я сказала, что я так сделаю. Но ты… ты — их инвестиция. Ты ценна. Они захотят взять тебя живой.

Теперь она поворачивается ко мне. Свет ее глаза прочерчивает дугу в темноте, она хлопает свободной рукой прямо возле моего уха. Удар гудит по металлу у меня за спиной, а она так близко — и так охеренно красива, и она в такой ярости. Все, что я могу думать про себя, потому что она отпугивает любое подобие связной мысли в моей голове, это просто… это отстой.

— Как ты можешь так говорить? — кричит она, игнорируя свой собственный совет быть тише. — Я не принадлежу им!

Вот оно. Моя ярость, мое безрассудство отражаются на чужом лице. Я задыхалась от страха и пыталась избавиться от него еще одним ударом, еще одним боевым кличем, еще одной злобной мыслью. Не сейчас. Теперь я поднимаю взгляд и делаю глубокий вдох.

— Нет, — огрызаюсь я с такой же яростью. — Но ты одна из моих, и это имеет гребаное значение. Это значит для меня все.

— Я никому не принадлежу, — рычит она. — Я не чья-то…

— Но разве это не похоже на правду, Сона? — Я протягиваю руку и кладу окровавленную ладонь на ее щеку. Перед глазами плывет. Я схожу с ума. — Это не по плану, и, возможно, это была ошибка, но это произошло, не так ли? — Мы еще не все потеряли. Мы можем продолжить. — Разве тебе не кажется, что мы принадлежим друг другу?

А потом — тишина.

Я жду, когда все рухнет. Я жду, когда все разлетится на куски, утонет в глухом стуке моего сердца, потому что тишина никогда мне особо не нравилась, потому что так много сражений неизменно оставляют все хорошее в прошлом.

Но этот момент не ускользает от меня.

Она хранит тишину, положив руку мне на ребра. Когда она целует меня, она делает это медленно. Как будто у нас есть все время мира. Как будто мы в безопасности на диване в гостиной, от камина исходит тепло, и нам нечего делать, кроме как смотреть, как солнце истекает кровью с неба.

Она так нужна мне. Чтобы ужасно танцевать. Чтобы читать книги. Чтобы не глотать пепел, чтобы я краснела, дышала и боролась.

Чтобы вернуться домой.

Она нужна мне живой.

Я Разрушительница.

Когда я прижимаюсь спиной к стене, я прохожу сквозь нее.

Перчатка за моей спиной оживает, сыворотка льется на металл, поддерживающий мой позвоночник. Я поджимаю ноги и врезаюсь плечами в стену, и она разлетается вдребезги, как стекло.

Свободное падение длится всего секунду, но я все равно отчетливо вижу потрясение, отразившееся на лице Соны, и, о, оно словно застыло от невероятной, нестерпимой боли.

Я пытаюсь дышать, но воздух вырывается из легких в едином выдохе, когда моя спина ударяется о бетон, и Сона чудом удерживается на ногах, а потом прыгает и падает на меня сверху. Что-то теплое и влажное прилипает к моим волосам на затылке.

— Ты не посмеешь! — кричит она мне откуда-то издалека. — Эрида, ты не посмеешь!

Но ее внимание ненадолго задерживается на мне. Темные фигуры появляются и хватают ее, извивающуюся; я вижу это мутным боковым зрением. Один раз, всего один раз, она вырывается, издав непонятный крик, и воздух снова наполняется запахом крови. Тянутся еще руки, хватая ее, вырывая меч из ее пальцев. Я тянусь к нему. Они не возьмут меня живой.

Чей-то ботинок отбрасывает его в сторону, и я, подняв взгляд, обнаруживаю, что это была она. Она смотрит вниз с такой яростью в глазах, что я вздрагиваю.

— Ты не оставишь меня здесь! — кричит Сона. Она запрокидывает голову, кудри разлетаются в стороны, и с ужасающим треском ломает нос солдату. Она отбрасывает клинок еще дальше, когда ее хватает еще больше рук. — Ты не оставишь меня здесь одну!

Мороз сочится из меня, стекает с моих ладоней и пожирает асфальт, божество и плоть. Капающая сыворотка, кровь стекает по моей шее и подбородку, я переворачиваюсь на бок, упираюсь руками, приподнимая голову.

— Ты победишь в следующий раз, — хриплю я, и ее крики ранят меня. Лед скребет по тротуару, кристаллы вырастают вверх, как закрывшаяся пасть. — Когда ты выберешься отсюда и найдешь Дженни, в следующий раз у тебя все получится.

— О, чтоб тебе сгнить, — выплевывает она, когда они тащат ее обратно, глаза ее горят яростью. Они схватили ее; она знает это и смеется, и это ужасно. — Сгнить, любимая, совсем сгнить.

Так и планирую, устало думаю я, потому что, по правде говоря, я совсем не спала прошлой ночью. Кроме того, я потеряла много крови. Все это соединяется во что-то странное. Я не на асфальте, вокруг меня не растет лед…

Я дома, и я маленькая. На полу, злая, как две Преисподни. Я промахнулась, и Дженни снова толкнула меня. Она наклоняется надо мной, темные волосы падают мне на лицо, она подпрыгивает на цыпочках.

— Ты молодец, ты молодец! — повторяет она с дикой улыбкой. Она протягивает мне руку, но я отмахиваюсь. — Видишь? Ты в порядке. Вставай, или они доберутся до тебя. У тебя в жилах лед, маленькая Приносящая Холод — неужели ты действительно собираешься просто сидеть и позволишь себе замерзнуть? Нет? Хорошо. Надо двигаться дальше.