13. Сона
На следующее утро, как только я затемняю зеркала, ее рука хватается за мой воротник. Она прижимает меня спиной к стеклу, поднимая кулак, чтобы разбить мне нос.
Вскинутый кулак дрожит у ее подбородка, и я встречаю ее взгляд правым глазом, а левый осторожно прикрываю. У нее чудесные глаза — черные, как ночное небо, обрамленные пушистыми ресницами, с очень темными кругами.
— Ну? — спрашивает она после нескольких секунд молчания.
— Что? — глупо спрашиваю я.
Ее губы кривятся. Пальцы слегка сжимают мой воротник.
— Ох. Ох. — Мой подбородок опускается; она на добрых полфута ниже меня. — Ты хочешь, чтобы я перепугалась?
Ее большой палец скользит по моей шее.
— А ты собираешься пугаться?
— Ты собираешься меня ударить?
— Я… раздумываю.
— Ну что ж, обдумай это хорошенько. — Я украдкой бросаю еще один взгляд на круги у нее под глазами. — Но лучше сидя. Ты на ногах едва стоишь.
Она фыркает и отпускает мою рубашку, смятая ткань разглаживается после ее крепко сжатых пальцев. Она с трудом садится на стол, скрестив руки на груди.
— Удивительно, но здесь очень сложно заснуть.
Даже так — вокруг нее до сих пор дрожит та же опасная энергия, глаза блестят, а на губах прежний завораживающий оскал, искривляющий ее губы, от которого у меня странно сжимается в груди.
— У меня есть кое-что для тебя.
— Мои перчатки? — взволнованно спрашивает она, подаваясь вперед.
— Пока что нет.
Я протягиваю влажную тряпку, которую сжимала в руке, и роюсь в кармане, ища кое-что еще.
Она пялится на тряпку.
— Как великодушно, — сухо произносит она.
Я пожимаю плечами:
— Честно, мне нравится, когда у тебя все щеки в крови. И когда ты немного в саже.
Она берет тряпку и начинает оттирать челюсть.
— Итак, — говорит она, — что это?
Я подхожу к столу, держа флакон в руках. Я снимаю пластиковую пробку и высыпаю круглую капсулу-Паука на стол. Он катится несколько дюймов, прежде чем наткнуться на мои пальцы. Когда я нажимаю на кнопку, Паук просыпается, и его колючие конечности вытягиваются из металлического брюшка. Я нажимаю на голову, чтобы он поднялся, острые, как бритва, ножки скользят по гладкой поверхности.
Приносящая Холод отшатывается.
— Какого хера…
— Все в порядке, — говорю я, позволяя Пауку забраться ко мне на ладонь. — Просто то, что тебя подбодрит.
— Так вот почему ты сегодня такая бодрая и прямо светишься? — огрызается она.
— Да. Спасибо, что заметила.
Я протягиваю руку, подзывая ее к себе. Она не двигается, поэтому я сокращаю расстояние, беру ее за запястье, стараясь не касаться истерзанной кожи предплечья, и кладу Паука рядом с ней. Светящимися глазками он выискивает травмированные участки и натягивает бледную свежую кожу поверх порезов своими фильерами.
Я делаю глубокий вдох.
— Приносящая Холод…
— Кстати, когда я получу свои перчатки? — Разрушительница медленно поворачивает запястье, осматривая новую кожу.
Я снимаю Паука и сажаю его на другое предплечье.
— Когда мы выберемся.
— А ты не можешь просто ворваться и забрать их оттуда, где хранят вещи заключенных? Эта куртка Валькирий — разве не бесплатный входной билет повсюду?
— Все так. Но я не отдам перчатки тебе раньше, чем это будет необходимо.
Паук заканчивает работу, и она нерешительно зажимает его между пальцами, пересаживает на щеку. Ее глаз прикрывается, когда Паук переползает к царапине у линии роста волос, и склоняет головку над рваной раной, протягивая тонкую бледную нить через порез.
— А почему бы и нет?
— У тебя практически слюнки текут. Ты меня на месте заморозишь.
Разрушительница ухмыляется — нервное, кривое выражение, больше похожее на гримасу.
— Ты мне не доверяешь или типа того?
— Я доверяю твоему страху.
Она замолкает. Паук, больше не чуя порезы, замирает на ее макушке.
— Тогда, я думаю, ты не так глупа, как кажешься.
Я делаю еще один вдох, прижимая одну руку к ее боку, ребра вздымаются под моими пальцами.
— Завтра вечером я планирую сказать своему начальству, что ты не сломаешься и что они должны наказать тебя с помощью порчи.
Ее лицо ничего не выражает, кончики пальцев поглаживают свежую кожу на костяшках пальцев.
— Я беру свои слова обратно.
Я морщу нос.
— Приносящая Холод…
Она издает лающий смешок, соскальзывая со стола и с силой ударяясь ногами о кафельную плитку. Она начинает нервно расхаживать по комнате, бормоча что-то себе под нос.
— Я, блядские Боги, так и знала… Что-то не так…
Я встаю у нее на пути. Она резко останавливается, поднимая на меня пылающие глаза.
— Я видела, как ты дерешься, — говорю я. — Ты более чем способна справиться. Во всем этом крыле нет камер, это потому они могут вести себя с тобой как им захочется; наблюдение ведется только в холле, ведущем к лифтам. Эта комната находится в примыкающем к ней коридоре — когда они придут за тобой, у тебя будет время с ними справиться.
— Да ладно, сейчас?
— Ты откроешь вентиляцию, она рядом с этой комнатой. Тренировочный зал двумя этажами ниже, и именно там мы можем встретиться. И там я могу отдать тебе перчатки. Затем мы отправимся к лифтам, а оттуда — в ангар с Приводами. — Я внимательно изучаю ее лицо. — Мы уйдем на моем мехе. На это время у меня запланирована вылазка.
— Блестяще. А если кто-нибудь забредет, скажем, на другой этаж?
— Я дам тебе не только криоперчатки, но и куртку одного из Приводных подразделений. Пока ты будешь вести себя тихо, никто ничего не узнает.
— А камеры?
— Я… заклею твой левый глаз пластырем, и, думаю, было бы неплохо, если бы мы подняли твой воротник до ушей.
— Да ты шутишь, Бот, — недоверчиво говорит она. — И это план? Закутать меня в пальто и надеяться, что меня никто не узнает?
— Ты внесешь в него свой вклад, когда запихнешь вырубленных охранников в эту комнату, чтобы никто не сомневался, что ты находишься там, где тебе положено, — отвечаю я, уверенная в правдивости своих слов. — Сомнение поставило бы под вопрос авторитет Академии, а никто в Годолии не осмелился бы на такое.
— Кроме тебя.
— Кроме нас. Просто помни, что ты ни в коем случае не должна открывать рот. Акцент тебя выдаст.
— Я могу изобразить акцент Годолии, — фыркает Разрушительница.
— Да? — спрашиваю я. — Вперед, попробуй.
— Мы точно умрем, в этом плане слишком много неопределенности, — говорит она, тщательно выговаривая каждое слово. — Потрясающе, правда, Бот?
— Сносно, — прямолинейно отвечаю я. — Но ты говоришь как хозяйка борделя, так преувеличенно четко произносишь «у».
Она закатывает глаза и проходит около меня, продолжая беспокойно кружить.
— А ты говоришь так, словно разговариваешь с президентом. Так формально и четко.
— В Годолии нет президента.
— Да, вами руководят Зениты. Мне плевать.
— У меня идеальный годолийский акцент, Разрушительница.
— Может, и идеальный, — размышляет она. — Но все еще звучит так, будто ты проглотила слизняка.
Жар приливает к моим щекам.
— Это дерьмовый план, — добавляет она.
На мгновение воцаряется тишина.
— Я открыта для предложений, — говорю я, прочищая горло.
— Святые угодники, ты же знаешь, что это полное дерьмо!
Я поворачиваюсь к ней.
— Я знаю, что они, вероятно, применят порчу через несколько дней… независимо от того, что я им скажу. И это будет намного больнее, чем если бы они застрелили тебя при попытке побега.
Ее не смущает рычание в моем тоне, она просто пристально смотрит на меня одно долгое и тяжелое мгновение.
— Ты знаешь, что это дерьмо.
Разрушительница произносит это так категорично, что я делаю паузу и в это же время понимаю, насколько все это забавно. Конечно, я не знаю, что делаю. Конечно, этот план разваливается на части, как и я, и, возможно, это делает его правильным. Может быть, это просто делает меня дважды идиоткой. Мои руки беспомощно опускаются по бокам.
— Я знаю, что это дерьмо.
Она морщит нос. У нее тонкий шрам поперек правой брови, который виден только тогда, когда она не хмурится. Всего на мгновение я вижу его, прежде чем безжалостный блеск возвращается. Она поворачивается к почерневшим зеркалам. Я открываю второй глаз, чтобы она могла видеть, как он светит в ее отражение.
Когда я говорю, в моем голосе слышится холод стали:
— Когда я отдам твои перчатки, Приносящая Холод, ты не станешь использовать их против меня, потому что, как бы вежливо я себя сейчас ни вела, знай, что я могу постоять за себя в бою. Даже против таких, как ты.
Ее отражение проступает силуэтом, как сквозь тяжелый дым. Я не вижу выражения ее лица. Я шагаю ближе.
— Если ты отклонишься от плана, если ты оставишь меня здесь… — говорю я и замолкаю, замечая дрожь в своем голосе.
Мои руки скользят в карманы, пальцы подергиваются в поисках несуществующего бинта. Я еще сегодня утром пыталась прекратить это делать; я слишком параноик. Академия могла бы легко избавиться от этих мыслей, выкинуть их из наших голов, пока мы спали во время вживления Модов. Но они этого не сделали. Они оставили нам страх, чтобы мы могли бояться их.
Но они недооценили мою ненависть; скорее всего, даже не задумались о ее существовании. Там, где, как они думали, они вселяли ужас, вместо этого разжигали отвращение, разжигали угасающий огонь.
Я не позволю им узнать о моем страхе. Но я покажу им пламя.
— Если ты отклонишься от плана, я сама подниму тревогу, — слышу я свой голос. — Я позволю им забрать тебя и делать с тобой все, что им заблагорассудится. Мы уйдем отсюда вместе, Приносящая Холод, или умрем здесь вместе. Выбор за тобой.
Она поворачивается, на лице застыла холодная улыбка.
— Я уже начала думать, что ты какой-то странный глюк в программе Приводов. Может быть, я и права. Но в любом случае, ты такая же бессердечная, как и любой другой Бот.
Я снимаю Паука с ее макушки и сминаю его между пальцами.
— Рассчитывай на это. — Я вытираю влажную руку о брюки. Это как раз та часть, которой я так боялась. — А теперь пойдем. Предполагается, что я попытаюсь… напугать тебя экскурсией по ангару с Приводами, так что просто… просто знай, что скоро все это останется позади. И…
Я резко останавливаюсь. Приносящая Холод поднимает бровь:
— Выкладывай.
— И… постарайся не думать обо мне хуже, чем я есть на самом деле. — В кармане я впиваюсь указательным пальцем в сгиб большого. Моему лицу так жарко, что это ощущается как тяжесть. — Хуже, чем то, чем ты уже меня считаешь.
— Я… о, — говорит она с удивлением на лице, которое быстро скрывает, закатывая глаза. — Я тебя умоляю, Глюк. Неужели похоже, что меня легко напугать?