11. Эрида

К сожалению, в какой-то момент я просыпаюсь.

В наличии: головная боль, отдающаяся в каждом виске. На моих щеках так много соли, кажется, будто кожа вот-вот треснет. Легкая дрожь в конечностях, которую я не могу точно определить — от голода, жажды, потери крови или… барабанная дробь… потрясающего сочетания всех трех этих факторов.

Настроение: дерьмовое.

Я думаю, что меня нельзя за это винить.

Дома моя команда пыталась подбодрить меня игрой, которую они ласково называли: «Давайте разозлим Эриду, насколько это только возможно, но не настолько, чтобы она убила кого-то из нас». Включает: намазывание клеем моей кофейной кружки, кражу и выкуп моих защитных очков, включение пожарной сигнализации, а затем вопли и танцы, как у полных идиотов, на диванных подушках, в то время как разбрызгиватели заливают ковер, а также отправку восторженных фанатских писем Дженни от моего имени.

Мелкие психи.

От жара щиплет в уголках глаз.

Я правда никогда больше их не увижу, не так ли?

Мелкие.

Клятые.

Ублюдки.

***

Я даже не хотела с ними связываться с самого начала, по правде сказать.

Вокстер отвел взгляд от окна в офисе, его радужки были синевато-серыми, того же цвета, что и грозовые тучи, затянувшие горизонт. Я просматривала стопку бумаг, глядя на каждое выделенное жирным имя, каждое размашистое, нелепое заявление об отказе от ответственности, приколотое под ним.

— Ну? — хрипло спросил он.

— Ну. Есть кое-какие мысли.

— Я напоминаю тебе, что в твоем возрасте, Шинданай, Совет предоставил тебе эту возможность…

— О, да, я чувствую себя польщенной, все зашибись. — Я выбрала несколько страниц, всего шесть, и аккуратно разложила их на столе, разделявшем нас. — Это Джен сказала, что я неуправляемая? Это немного лицемерно.

Он вздохнул, садясь, и жесткая от крахмала парусиновая куртка заскрипела на его плечах.

— Сестра поддерживает твое повышение.

— Так это… что? Значит, все проблемные детишки Разрушителей смогут взорваться одновременно?

Он поколебался. Я переложила бумаги, аккуратно выровняв их края.

— Ксандер Юн, — прочитала я вслух. — Одиннадцать лет. Он в игре всего несколько месяцев, но его капитан просил — нет, умолял — перевести его в другую команду. Довольно очаровательный ребенок, как я вижу. Говорит только злобными угрозами, когда вообще утруждает себя разговором. Его команда уже несколько недель спит с приоткрытым глазом. Он будет отличным приобретением.

Я с громким шорохом запихнула его папку обратно в стопку, чтобы заглушить ответ Вокстера, и перешла к следующему документу.

— Арсен Тейфсон, — прочитала я вслух, обводя его имя. — Тринадцать лет, подрывник. Похоже, у него были небольшие проблемы с послушанием, он случайно повредил бедро Приводу, прежде чем его команда успела покинуть зону взрыва, и… о, и почти ослепил их осколками? Плюсик ему.

— Эрида…

— Джунипер Дрейк, — продолжила я. — Двенадцать лет. Химичка. Экспертша по коррозийным веществам. Одно из ее снадобий было настолько мощным, что сначала прожгло флакон, а затем проделало дыру в пикапе ее команды, когда они, конечно, были в пути. Прямо через поршни и топливопровод. Впечатляет.

— Мисс Шинданай…

— Нова Атлантиадес, тринадцать лет. Мастерица меткой стрельбы и рукопашного боя, как и все остальные, я полагаю. Но она предпочитает сидеть за рулем, очевидно, ей нравится дрифтить на поворотах… пока это не привело к тому, что один из членов ее команды чуть не попал под колеса. Она кажется забавной.

Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, что губы Вокстера были плотно сжаты.

Я перешла к двум последним папкам.

— Майло и Тео Вэнгард, четырнадцати и тринадцати лет, братья. Стрелки. Тео любит сначала стрелять, а потом задавать вопросы — или, проще говоря, ему нравится жать на спусковой крючок. Иногда забывает о предохранителе, а иногда случайным выстрелом он задевает ухо капитана своей команды. Интересно, насколько точно бы он стрельнул, если бы действительно целился? — Я снова просмотрела на бумаги. — Я не понимаю, что натворил этот пацан, Майло.

— Ничего, — ответил Вокстер. — Мы подумали, что было бы полезно иметь в команде человека твоего возраста. А также он наотрез отказался покидать брата.

Я вновь тщательно выровняла папки в идеальную стопку и подвинула ее через стол.

— Он унылый. И, к тому же, собственник.

Джеймс Вокстер (в теории) очень древний человек… Но, насколько я могла судить, он выглядел почти так же, как и тогда, когда я была маленькой: лоб стал жестче, волнистый шрам от ожога пересекал правую щеку, морщинки вокруг глаз, которые, я уверена, не разгладились бы, даже если бы я провела раскаленным утюгом по ним.

— Тебе бы это не казалось таким смешным, если бы ты знал, с чем мы сталкиваемся в наши дни, старик.

Он на мгновение замолкает, затем бормочет:

— Ты говоришь прямо как твои родители.

Сначала поднимается гнев, затем раздражение.

— А. С Дженни это тоже работает?

— Она знала их дольше, чем ты. Мне не нужно было так уж стараться.

Теперь я замолкаю, закусив губу, подбирая слова. Но я не могу злиться на него за то, что он сказал правду.

— Им нравилось сражаться. Они любили адреналин, как и большинство местных сумасшедших. Они пристрастились к этому. И они…

— На них наступили, я в курсе, — огрызнулась я, ощетинясь. — Это была почетная смерть. Смерть для Разрушителей.

— Именно это я и имел в виду, Эрида. Они не отступили. Они уперлись и вместо того, чтобы бежать, научились действовать в этом хаосе. Чтобы обратить его в свою пользу. В Дженни есть то же упрямство.

— Пафосное дерьмо.

Он встал и подтолкнул ко мне стопку бумаг.

— Тебе многому надо научиться, и ты не сможешь сделать это в одиночку. Не так, как ты думаешь.

— А почему бы и нет? — я оттолкнула ее в ответ.

Он постучал костяшками пальцев по бумагам:

— Потому что тебе нужно то, за что надо сражаться.

Мои глаза опустились. Наверху страницы жирным шрифтом было напечатано: «КОМАНДА РАЗРУШИТЕЛЕЙ ЭРИДЫ ШИНДАНАЙ».

Моя команда. Моя артиллерия из странных пушек.

— Отлично, — сказала я, подняв стопку и прижав ее к груди. — Но мне они не понравятся.

***

В одностороннем зеркале я наблюдаю, как мой язык скользит между зубами. Металлический привкус крови обжигает горло.

«Надеюсь, вы охеренно счастливы, — думаю я про себя. — Я делаю это для вас, и я даже не собираюсь этим хвастаться».

И вдруг дверь открывается, и чья-то рука затыкает мне рот.

Я убираю язык и прикусываю влезшие в рот пальцы. Чужая кровь дразнит вкусовые рецепторы вместо моей собственной. Хватка не ослабляется.

Я закатываю глаза. Сверху на меня пялятся два глаза, один красный и жгучий, другой темно-карий. Каштановый локон выбивается у нее из-за уха, тишина сгущается.

— Привет, — тихо говорит она. — Ты не могла бы отпустить мою руку?

Я сжимаю зубы сильнее.

Бот моргает, а затем без всякого выражения убирает руку.

Я сплевываю плоть в сторону, а она достает из кармана длинную полоску ткани и начинает перевязывать руку. Повязка тут же окрашивается в алый.

Она ходит по комнате, постукивая кончиками пальцев по каждой зеркальной стене. Стекло становится непрозрачно-черным. Это приносит краткое облегчение — мне кажется, на моем лице полно крови, и, глядя на себя, я начинаю твердить себе: «Ты умрешь», — пока я не понимаю, что это может означать.

— Это звукоизолирует комнату, — говорит она, и, если бы не глаз Бота и не военная куртка Пилота, она не была бы похожа на палача. Высокая, с кудрявыми темно-каштановыми волосами, рассыпавшимися по плечам, светлой кожей и веснушками на маленьком, по-детски вздернутом носу. Она с любопытством снимает повязку, когда замечает, что с нее капает, и моргает, когда это заставляет кровь литься быстрее. — Здесь также нет камер. Им нравится, когда не остается свидетелей. В некоторых случаях.

У нее настоящий годолийский акцент, слишком скользкий для моих ушей — «с» звучит мягко и шипяще, а «к» — аккуратно, она с осторожностью произносит слоги.

На костяшках пальцев у нее мозоли, твердые и гладкие, давно натертые. Взгляд останавливается на ее военной куртке, один манжет которой медленно темнеет от алой крови. Я никогда не думала, что они сделают подростка Валькирией. Никогда не думала, что кто-то ее возраста может быть настолько безжалостным.

— Я ненавижу тебя и собираюсь убить, — говорю я.

Бот двигается навстречу, и я издаю низкое, рокочущее рычание сквозь стиснутые зубы. Если Годолия думает, что люди из Пустошей — животные, то я буду бешеным зверем.

Но я ничего не могу с собой поделать — я вздрагиваю, когда она подходит ко мне.

Бот склоняется надо мной, слева от моего лица на стол опирается ее перебинтованная рука, а другой рукой она проводит нежным кончиком пальца по линии роста моих волос. Она убирает пряди, прилипшие к ране на лбу, и я прикусываю губу, когда она отрывается, борясь с желанием задрожать. Она собирается ослепить меня. Бот собирается ослепить меня, как я сделала с ее подругой, но я почувствую боль во всей ее яркости. Я готовлюсь к тому, что мир погрузится во тьму.

— И это после победы над Валькирией? — бормочет она. — И это все твои раны?

— Не прикасайся ко мне, — говорю я, ненавидя себя за то, что мои слова звучат не громче карканья, ненавижу себя за трусость, за страх. Я будто снова лежу ничком на поле, дрожу вместе с травой, когда пули Берсерка вспахивают землю, и жду, когда кто-нибудь поднимет меня на ноги. Но Дженни здесь нет. Я умру в одиночестве.

Ее рука сдвигается с лица, и тепло от кончиков ее пальцев согревает мое левое предплечье, куда другой Бот вонзал кончик своего ножа. Месиво из засохшей крови; даже не рассмотреть, что это должно быть.

— Животные, — бормочет она, нахмурив густые брови.

— Проводоебы, — говорю я потолку. Я только что проснулась и уже устала. Разрушители чаще всего не успевают состариться, но прямо сейчас, под ярким светом электрической лампочки, я чувствую себя древней старухой. Как будто я могла бы проспать целый год и все равно проснуться с болью. Я закрываю глаза. — Ты можешь делать со мной все, что угодно. У меня сегодня нет настроения болтать.

— Я бы хотела, чтобы ты передумала, — говорит она.

Мои мысли медленно перемешиваются, рождая какой-то резкий, яростный ответ, и я уже уплываю прочь, прежде чем он придумывается.

И тут зажим на моем правом запястье со звоном расстегивается.

Я открываю глаза, когда она тянется, чтобы расстегнуть второй.

— Меня зовут, — говорит она, и в ее голосе слышатся нотки волнения, — Сона Стилкрест. Я… Я думаю, мы можем помочь друг другу.

Я сажусь. Жду, пока мгновенный всплеск черных точек перед глазами не исчезнет. Провожу ладонями по щекам, чтобы собраться с мыслями. Жалкие, неряшливые подобия шестеренок вырезаны у меня на обеих руках, очерченные жгучей болью. Те мрачные обещания, которые я дала, всплывают на поверхность: за каждую каплю крови, которую они у меня отняли, я заберу у них тысячу.

— Ты идиотка, Сона Стилкрест, — говорю я и встаю со стола.

Мы падаем на пол, сплетясь в клубок конечностей. Я бью кулаком ей в нос. Она двигает подбородком, и мои пальцы цепляются за ее волосы — мягкие — и затем впечатывают в пол — не мягкий. Я стискиваю зубы от резкой боли и наклоняюсь вперед, обхватывая свободной рукой ее подбородок. Ее рот беззвучно распахивается, глаза шарят по моему лицу, пока я жду, когда эти слабые мышцы сдадутся, одна за другой — Пилоты не могут задохнуться, но они все еще могут сломаться.

Извиваясь, она вытягивает ногу из-под меня, ударяя коленом мне в живот. Она отползает в сторону, а я отступаю, пригибаясь, спиной к двери.

Изначально нас учили уничтожать Приводы, но как только Академия поумнела, а охранники стали обычным делом, нам тоже пришлось научиться сражаться с людьми. Дженни было восемнадцать, когда я была назначена в ее команду, она была на восемь лет старше меня, и все равно она не пожалела ни секунды, прежде чем сбить меня с ног. Снова и снова.

«Ты думаешь, Годолии будет не наплевать, что ты ребенок? — кричала она, наблюдая, как я, спотыкаясь, поднимаюсь на ноги, а затем снова толкала меня прямо на землю. — Зениты, мехи, Боты — они разорвут тебя на части, и я ночью глаз сомкнуть не могу от этой мысли. Поднимайся на ноги». Я вставала, а она толкала меня обратно. «Ты бьешь снова, быстро, сильно. Ты Разрушительница, Эрида, а это значит, что когда ты упираешься спиной в стену, ты пробиваешь ее насквозь».

— Приносящая Холод, — шипит Бот. Сейчас у нее открыт только один глаз. — Пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить.

Я делаю глубокий вдох, сжимая руки в кулаки.

— Тогда говори.

Я делаю выпад. Спина Бота врезается в дверь. Я ожидаю, что от шока она распахнет оба глаза, но, как бы то ни было, левый она зажмуривает еще сильнее, и на лбу у нее появляются морщинки. Я бью кулаком ей под ребра, раз, другой. На третий раз что-то вздрагивает под кожей, ощущение распространяется волнами по костяшкам пальцев.

Но ее лицо даже не вздрагивает, ладони по-прежнему подняты, неподвижные, в благодушном жесте. Почувствуй что-нибудь, хоть что-нибудь, ты, ебаный Бот! Я наношу хук ей в скулу, и ее ноги подкашиваются. Она, спотыкаясь, отступает к двери, я бью ее коленом в живот, прежде чем схватить за воротник рубахи. Другой кулак я вскидываю к уху, проходясь крест-накрест по ее переносице, и слышу еще один восхитительный хруст.

Бот смотрит мне в глаза, кожа на ее скуле уже темнеет и набухает, глаз начинает превращаться в полумесяц, и внезапно я колеблюсь. Мои пальцы все еще сжимают ткань ее рубашки, мой кулак все еще поднят, и я застываю. Голос Дженни звучит у меня в ушах: Теперь мы идем за Пилотом.

— Ты восхитительная, Приносящая Холод, — хрипит Бот, наконец опуская руки, которые безвольно повисают по бокам. Бинт полностью развязывается и скатывается в кучу на полу. — И… и красивая. Даже в красном цвете… Но ты мне нравишься такой, в этом оттенке.

Я ощетиниваюсь, сузив глаза. Ее подбородок высоко поднят; я туже сжимаю ткань вокруг ее шеи.

— Ты бунтарка.

Я смеюсь, звук какой угодно, только не веселый.

Она изо всех сил качает головой.

— И у тебя, — говорит она, обводя взглядом мое лицо, — крошечный порез от уничтожения Валькирии. Ты… мы можем помочь друг другу.

Я открываю рот, и ее рука обхватывает мое предплечье. Она теплее, чем, как я думала, может быть Пилот. Как будто под кожей нет ничего холодного.

— Ты можешь помочь мне сбежать, — шепчет она. — Ты можешь помочь мне уничтожить Годолию.

Смех спазмом подступает к моему горлу.

— А ты можешь сгнить, ты, еба…

Ее ногти впиваются в мои запястья с такой внезапной яростью, что я вздрагиваю. Я не могу оторвать взгляда от нового выражения, загоревшегося на ее лице. Этот взгляд я хорошо узнаю, он бесчисленное количество раз отражался на моем лице, в равной степени дикий и испуганный. Прямо сейчас, по необъяснимой причине, Бот — это раненое животное, загнанное в угол.

— Что они с тобой сделали, Приносящая Холод? — бормочет она. Теперь ее голос мягкий, но ядовитый. Это кажется мне странным. И я понимаю, почему: там, где звучала речь Годолии, а теперь… проявилось что-то знакомое. Что-то вроде дома. В какую игру она играет? — В тебе есть гнев, Разрушительница, великолепный гнев. Я видела, как что-то сжалось у тебя в груди, когда ты убила меха, и я вижу, что это движет тобой сейчас, движет этой… этой ненавистью ко мне. Поэтому я спрашиваю, что они с тобой сделали? Они убили твою семью, как убили мою? Они превратили тебя во что-то ужасное, во что-то могущественное? Стоило ли это того, что они забрали?

Как они убили мою? Мой кулак вздрагивает, я опускаю руку. А потом… она переводит дыхание.

Мысли текут по нормальному руслу, к драке, к моему удару кулаком по ее носу, по зубам, чтобы ощутить еще один великолепный перелом. Она права: я зла, очень зла, все время, и знаете что — это помогает.

А потом она наклоняется ближе, и с ее губ срываются слова. Они не имеют смысла, пока не растают в воздухе, и между нами не воцарится тишина. Когда они обретают смысл, они звучат как вопль.

И все же кажутся мягкими.

— Как убить Бога?

Я всегда знала ответ на этот вопрос. Я говорю это вслух, потому что все тоже должны знать:

— Изнутри.

Она улыбается. Я готовлюсь.

Ее рука соскальзывает с моего запястья и повисает вдоль тела. Она беззащитна, есть миллионы мест, в которые может вонзиться мой кулак, они внезапно остаются открытыми и как бы приглашающими ударить.

— Тогда сломай меня, — бормочет Бот, как раз перед тем, как я начинаю двигаться, и холодок, пробегающий по моей спине от ее слов, приковывает меня к месту. — Если ты не собираешься помочь мне сбежать, тогда разломай на части. Сделай это. Они разобрали меня на куски, только чтобы сшить их обратно столько раз, сколько им вздумается, и я позволила, потому что я была так слепа от жажды мести, жажды власти, что, в конце концов, я превратилась в то, что в самом начале лишило меня дома. Они не дали мне силу; они дали мне шанс все уничтожить. Я… Я никогда не хотела быть предательницей. Я просто хотела быть похожей на тебя, Разрушительница.

Из обоих глаз текут слезы, ресницы мокрые. Крупная капля скатывается по ее опухшей скуле и шлепается на пол. Она поспешно стирает следы с щек.

— Я ненавижу красный, и я ненавижу то, как мое сердце бьется, и я ненавижу быть такой. Их солдатом. Их Богом. Я должна вернуть краски глазам, вместо этих, которые делают мир отвратительным, спасти свои мысли от гула, этого проклятого гула, потому что… потому что я отказываюсь вот так закончить. — Ее голос прерывистый, почти шепот, и, хотя она плачет, в ее словах слышится ярость. И она бездонна. — Я не собираюсь умирать в Приводе. Я не умру, выполняя их приказы, и я не умру как их защитница. Я умру человеком или не умру вообще.

Я стою неподвижно и тихо, мысленно вздрагивая, ошеломленная ее словами. Я смотрю на слезы — я и не подозревала, что они могут плакать; на нее, истекающую кровью, с опухшим лицом и плачущую, и в глубине моего сознания звучит голос Дженни: Идем за Пилотом, идем за Пилотом, идем за Пилотом.

— Тебе нужно выбраться. Мне надо куда-то убежать. — Ее единственный глаз смотрит на меня, карий стал совсем темным, а голова наклонена вниз, в сторону от света, и земля будто переворачивается. — Мы поможем друг другу? Или мы умрем здесь, присоединимся к остальным, как очередные ничтожные девчонки из Пустошей?

— Я не ничтожная!

— Я тоже, — выплевывает она. — Так давай им покажем.

Я отшатываюсь, поднимая руки, чтобы взъерошить волосы. Это нелепо.

— Ты не из Пустошей. Ты просто еще один бедный ребенок, который всю свою жизнь отсасывал выхлопную трубу Годолии. Я удивлена, что ты не извергаешь дым каждый раз, когда открываешь рот. Это… еще одна тактика. Иная форма допроса, слезливая история, чтобы разжалобить меня…

— Из-за этого? — Ее левый глаз открывается, алое затмение светит на меня. В ее челюсти возникает какая-то твердость, как будто она пытается держать ее ровно. — Так вот почему ты мне не веришь?

Мой смех звучит сухо:

— Это точно не помогает.

Между бровями Бота появляется небольшая морщинка:

— И какая же тебе видится альтернатива?

Ее голос меняется, возвращается в привычную оболочку годолийского акцента. Как будто воздух в комнате изменился, стал тяжелее в преддверии грозы. Мой страх, на мгновение вызванный замешательством, возвращается. Я вдруг отчетливо осознаю, что у нее на руках кровь, что ее куртка Валькирии блестит на свету.

— Альтернатива?

— Они послали меня стать последним следователем. Если я потерплю неудачу, они перейдут к порче. — Она всматривается в мое лицо, когда становится ясно, что я не собираюсь отвечать. — У тебя есть другой вариант?

Много вариантов. Костяшки моих пальцев краснеют от синяков, но несколько пятен на коже остаются нетронутыми. Такой большой потенциал. Так много разрушений я могла бы принести, так много способов растерзать ее. Так много возможностей сделать то, из-за чего Дженни гордилась бы мной.

Они разорвут тебя на части, и я ночью глаз сомкнуть не могу от этой мысли.

— Ты слишком хорошая, чтобы это было правдой, — бормочу я, и эта мысль больно ранит меня.

Я опускаюсь на пол, цепляясь пальцами за грязный кафель — меня почти не волнует, насколько жалко это выглядит. Джунипер покрасила мои ногти в черный пару дней назад, как делала десятки раз до этого, и сейчас меня поражает ощущение ее маленькой, покрытой шрамами руки, сжимающей мою ладонь. Воспоминание, которое мне не нужно, потому что оно кажется таким реальным, теплым и безопасным: запах старой бумаги в общей комнате, смешанный с химическим запахом лака для ногтей, визг детей, дерущихся на пыльном ковре…

Это все шутка. Наваждение. Я не вернусь домой. Я никогда не вернусь домой.

Пара ботинок возникает перед моими руками. Мой взгляд скользит вверх по длинным ногам, по куртке, по лицу, склоненному ко мне. Сложно сказать наверняка из-за блеска ее глаза, но черты лица как будто смягчились.

— Я не хорошая, — говорит она.

Я моргаю. У нее две веснушки на левой стороне носа и четыре на правой. На них засохла соль. А она миленькая, осознаю я, и это странная мысль, потому что я не понимаю, собирается она заплакать или ударить меня по лицу.

И я думаю про себя: нахуй это все.

— Напомни, как, говоришь, тебя зовут?

Небольшая, удивленная пауза, прежде чем она говорит:

— Сона. Предпочитаю, чтобы меня звали Сона. Кажется, я не услышала твое имя.

— Кажется, я не собиралась говорить.

На ее губах мелькает улыбка.

— Я полагаю, это не имеет отношения к делу. Мне нужна Приносящая Холод, только и всего.