Глава 16. Фрейд
Лена положила на рабочий стол перед мужем стопку машинописных листов.
— Ты уверен, что хочешь только тысячу экземпляров? Это большая работа.
— Уверен, — Макс взял её за руку и миролюбиво улыбнулся. — Мой слог не так хорошо стимулирует продажи. Как тебе?
— Нудновато, — жена сморщила носик, — но читать можно. Мне понравилась первая часть — про игроманию. Из этого можно было бы сделать отдельную книгу, но раз уж ты решил выпустить «Очерки»... — Она демонстративно надула губы.
— А остальное?
— Про манипуляции слишком много примеров. Все будут думать, что ты писал их со своей жены, а я не такая!
Макс притянул её к себе и усадил на колени:
— Никто не будет так думать. Читатели увидят в этих примерах своих жён. И ты об этом знаешь, поэтому твоя обида сейчас — тоже манипуляция.
Лена ущипнула его за плечо, и доктор ойкнул от неожиданности.
— Наловчился, да? — наигранно хмурилась жена. — И как мне теперь выбивать себе новые украшения и платья?
Макс прижался губами к её ушку:
— Достаточно просто попросить.
Лена фыркнула и демонстративно отвернулась к окну. Муж дождался, пока её плечи чуть опустятся, и спросил:
— А про юмор?
— Третья часть мне не понравилась! Как будто местами её писал Фрейд. Сборник еврейских анекдотов и сотня намёков на пенисы! — она скептически прищурилась. — Но уверена, твои коллеги оценят её высоко.
Макс загадочно улыбался:
— Ты права, несколько тезисов я почерпнул у профессора...
— Так, — протянула Лена.
— И хочу опубликовать этот очерк ещё и отдельно...
— Будет совсем тоненькая книжечка, — успела вклиниться девушка.
— Чтобы показать его Фрейду, — на лице доктора отразился благоговейный трепет.
— Боже, неужели ты созрел?! — всплеснула руками жена.
— Думаю, да. В конце месяца он будет читать публичную лекцию, я надеюсь остаться после и передать ему этот очерк, — Макс крепко взял её за руку. — Пожалуйста, сходи со мной. В жизни он гораздо интереснее, чем на страницах. Вдруг тебе понравится.
Лена покачала головой:
— Я пойду, чтобы поддержать тебя, но не для того, чтобы он мне понравился.
***
Либерман так торопился, что почти втолкнул жену в лекционный зал.
— Милый, мы не опаздываем! — строго сказала Лена.
— Но все первые ряды уже заняты! — убивался доктор.
— Вовсе нет, — девушка прищурилась и оглядела ряды. — О, вон там.
Она подошла к хмурому блондину средних лет, в одиночестве сидевшему с краю скамьи, и обворожительно улыбнулась:
— Добрый вечер! Вы не могли бы подвинуться? Мы даже вдвоём не займём много места. Или Вы кого-то ждёте?
Незнакомец оглядел её почти мужской серый костюм, задержал взгляд на груди под бирюзовой блузой и со вздохом продвинулся вглубь ряда.
— Огромное спасибо! — Лена протянула ему ручку. — Элен Либэр, иллюстратор.
Мужчина внезапно оживился и с удовольствием сжал её ладонь в тёмной перчатке:
— Пауль Шорс, журналист. Где-то печатаетесь?
— В основном в «Иллюстрирте», но беру и частные заказы.
— Оставите мне карточку? — журналист уже открыто улыбался.
— Всенепременно, — Лена отодвинулась и представила мужа. — Мой супруг — доктор Либерман. Уболтал прийти на лекцию, хотя я, — она закусила губу, — не в восторге от идей профессора.
Пауль дежурно пожал руку Максу и хмыкнул, обращаясь к девушке:
— Понимаю, но чего не сделаешь ради материала.
— Воистину, — засмеялась она, снимая пиджак.
Их прервал шепоток, прокатившийся по рядам — в зале появился профессор Фрейд, и Макс нервно дёрнул жену за руку:
— Садись, хватит флиртовать!
Лена надула губки, но послушно опустилась на скамью между мужчинами. Пауль придвинул к себе объёмный блокнот и заговорщически прошептал:
— Да начнётся цирк.
Десять минут она честно пыталась вслушиваться в лекцию, но профессор часто ссылался на собственные работы, уверенно жонглировал своими терминами и совершенно не был заинтересован привлечь внимание всей аудитории — он знал, что по-настоящему слушали его только два десятка человек, а остальные пришли в силу других мотивов. Первая лекция Фрейда после возвращения из Соединённых Штатов привлекла больше журналистов и критиков, чем сторонников его идей. Лена смотрела на лицо профессора с грустью — рисовать его было неинтересно. Пока что тёмные волосы стремились покинуть умную голову, растущая залысина портила общее впечатление. Лицо — ещё довольно круглое — вскоре заострится, и нос займёт лидирующую позицию, перетащив внимание с непритягательных глаз. Лена привыкла видеть фотографический портрет профессора в кабинете мужа, но втайне надеялась, что вживую лицо произведёт на неё более приятное впечатление. Увы, во Фрейде не было загадки: он наслаждался собой таким, каким был для публики, он не скрывал любви к собственному занудству, он отточил умение вести эти лекции и не таил в себе большего. Во многих лицах Лена могла увидеть это «большее», но на Фрейде её внутренний взор отказал, и художница стала смотреть на замершего в молчаливом восторге мужа.
Либерман перед выходом так старательно скоблил лицо бритвой, что жена не удержалась от остроты.
— Начинаю думать, что у тебя встреча с молодой любовницей, а не с занудным мужиком.
Доктор ухмыльнулся, в очередной раз проходясь по подбородку:
— Спасибо, что сама подтвердила свою ревность. Да, я скорее изменю тебе с Фрейдом, чем с какой-либо женщиной.
Лена дождалась, когда он уберёт бритву подальше от лица, и ущипнула Макса за тощий зад.
— Слов не хватило? Твоё поведение полностью вписывается в концепцию профессора: ты пыталась спрятать аффект за шуткой, но я не смутился, так что пришлось перейти к открытому проявлению агрессии.
Он выжидательно смотрел на жену с чувством собственного превосходства.
— Скотина! — буркнула Лена, выходя из ванной.
Только сейчас она заметила две мелкие царапины на шее Макса. «Надо будет зализать», — девушка хитро улыбнулась своим мыслям и поймала взгляд Пауля. Она повернулась к журналисту и прошептала:
— Что-нибудь понимаете?
— В чём разница Эго и Супер-Эго?
— Второе строже, основано на законах и общественных нормах. Оно ограничивает Эго. Если я не ошибаюсь, — она неприязненно глянула на профессора. — И если он не сменил термины.
— Спасибо, — шепнул Пауль. — Почему Вы не рисуете?
— Собираюсь с мыслями, — Лена постучала пальцами по скулам и толкнула Либермана. — Я возьму твой блокнот?
— Да, — отмахнулся он, не спуская глаз с Фрейда.
Жена ещё с минуту смотрела на его влюблённый взгляд, устремлённый на седеющего мужчину, затем безнадёжно вздохнула и вытащила из портфеля доктора толстый блокнот и карандаш. Её внимание привлекала тонкая книжка в бежевой обложке — «Очерк о юморе». Девушка оглядела ряды и заметила несколько подобных книжечек на столах перед внимательными слушателями. «Да ты тут не один такой, милый, — подумала она, перекатывая карандаш в пальцах. — Интересно, он их хотя бы пролистывает? Надо проверить».
Лена открыла блокнот и для начала нарисовала кушетку, на ней длинную фигуру Либермана, а на кресле рядом — некое подобие профессора. Вышло плохо, и она перевернула страницу. На втором рисунке маленький мужчина с гипертрофированно крупной лысеющей головой держал в крючковатых пальцах зажжённую сигару. Пепел осыпался буквами, складываясь в термины психоанализа, а дым поднимался, образуя силуэт обнажённой женщины. Её отвлёк смешок Шорса:
— Неплохо. Но я думал, что вместо сигары будет... — он изогнул бровь и подмигнул ей. — Ну, знаете, его специфика.
Лена покивала и довольно улыбнулась — поняла, что нужно нарисовать. И главное — где. Пока Макс пожирал глазами профессора, её тонкая рука снова нырнула в портфель и вытащила «Очерк». В конце издания было оставлено два листа «Для заметок». Она вложила книгу в блокнот, чтобы муж не заметил, сверилась с часами и принялась за дело.
Пауль перестал слушать лекцию, его внимание поглотила работа девушки. Она начала рисунок с полового органа, шустро преобразовав его в нос Фрейда. Залысина соседствовала с треугольником лобковых волос, из сложенного трубочкой рта тянулись слова: «Детская сексуальность», «фаллический символ», «Эдипов комплекс». На крупной сигаре художница старательно вывела: «Оральная фиксация». Уши тоже выросли в размерах — в них влетал чей-то сумбурный рассказ о страхе перед лошадьми.
— Лошадь? — удивился журналист.
— Это его последняя опубликованная работа, про фобию пятилетнего мальчика. Мальчик Ганс боялся лошадей.
— Ясно, — Пауль закатил глаза. — Кажется, дело к финалу. Успеете?
— Да. Скажите, исходный материал, — она обрисовала пенис на рисунке, — заметен с первого взгляда?
— Не очень.
— Прекрасно, — Лена задорно улыбнулась и спрятала книгу вместе с блокнотом в портфель мужа.
Либерман стоял в очереди желающих передать свою работу Фрейду. Он выскочил к кафедре одним из первых, но жена схватила его за полу пиджака и прошипела: «Не позорься! Тебе уже не двадцать лет. Ты не студент, а автор с громкими публикациями». Теперь впереди них какой-то бойкий юнец пел профессору дифирамбы, и Лена не выдержала:
— Я выйду в холл. Ты справишься. Но могу помочь, если надо быстрее.
— Не надо, — сурово прошептал доктор.
Жена повела плечом и удалилась, покачивая бёдрами в серых брючках. Молодые люди, стоящие у двери, оценивающе проводили её взглядом. Либерман выглянул в холл — Лена присела на скамью рядом с блондинистым журналистом и завела милую беседу. Герр Шорс, сверяясь со своими заметками, задавал ей вопросы, и девушка отвечала, то и дело указывая пальчиком на строки в его блокноте. Они шутили и смеялись, пока внутри Макса поднималась буря. Он привёл её сюда не для этого! Почему нельзя было просто послушать такую интересную лекцию?
— Молодой человек! — голос профессора балансировал на грани пренебрежения. — Вы тут не один.
— О, извините, профессор! Добрый вечер! — Макс протянул руку и представился. — Доктор Либерман. Следую Вашему учению в своих работах.
Фрейд сдержанно пожал его руку:
— Либерман? Не читал. Слышал, что пишете непотребства, но не в связке с моим именем.
Макс покраснел и сбивчиво продолжил:
— У меня также было исследование мозга преступников...
— Это прикладное. Для развития нашей молодой науки не слишком ценно. Кладите то, что принесли, — профессор указал на стопку работ.
Либерман с трудом унял дрожь в пальцах и опустил бежевую книжицу поверх толстого бордового тома «Женская истерия: источники, механизмы, аномалии».
— Тут я развиваю Вашу теорию о психоэкономическом подходе к юмору. Привожу примеры шуток и реакций, разбираю материал шутников...
— Не думал, что это кому-то может быть интересно. Кажется, я всё высказал на эту тему ещё в 1905-м и не планирую возвращаться.
Макс нервно сглотнул и учтиво кивнул:
— Спасибо за лекцию, господин профессор!
— Спасибо, что пришли, — Фрейд пожал плечами. — Всего доброго.
— Всего доброго! — откликнулся Либерман, почти подталкиваемый следующим в очереди.
Ноги, будто сами, без участия пристыженного мозга, вынесли его из лекционного зала, и по грустной улыбке жены доктор понял, что она наблюдала его фиаско. Лена тут же поднялась с лавки, быстро попрощалась с Шорсом и направилась к мужу:
— Можно ехать домой?
Доктор безнадёжно кивнул, и девушка взяла его за локоть.
— Идём за пальто?
— Да.
— Тебе хоть понравилось то, о чëм он вещал? — аккуратно спросила жена.
— Да.
— Тогда перестань дуться! — Лена приподнялась на цыпочках и звонко чмокнула его у самого уха, потом прошептала. — Возрастные мужчины часто разочаровывают, но это всегда не твоя вина.
Либерман заставил себя тускло улыбнуться.
В карете Лена обнимала его и утешала:
— Любимый, ты хотел на лекцию? Мы сходили на лекцию. Ты увидел его после возвращения, он всё тот же...
— Я просто надеялся, что мои работы хоть кому-то интересны! — Макс отвернулся к окну.
— Нет, ты надеялся, что они интересны ему, а теперь прибедняешься. Неинтересные работы не оплатили бы нам квартиру! Лично я только рада, что твоё имя больше не ассоциируется с ним. Это хорошо сказывается на потоке пациентов, — Лена развернула Либермана к себе. — Он же сказал, что не читал? Это даже не критика, если человек не открывал твою книгу. Хватит расстраиваться!
— То есть они недостойны даже прочтения, понимаешь?! — Макс вытаращился на неё.
Жена медленно вдохнула:
— Понимаю, — и загадочно улыбнулась, — что утолять твою печаль придётся мне.
Доктор попытался запротестовать, но Лена умело заставила его замолчать: жаркий поцелуй, чуткие пальцы на груди, на животе, на ширинке... Мысли покидали голову с каждым её движением, напряжение таяло, злость на себя растворялась в благодарности за ласку. Либерман прикрыл голову жены своим пальто и зажмурился от наслаждения, приправленного адреналином.
***
Несколько дней спустя Макс приводил в порядок карты в своём офисе, когда раздался телефонный звонок.
— Доктор Макс Либерман у аппарата, — привычно ответил он в трубку, продолжая шуршать страницами.
Но голос на том конце провода заставил его замереть.
— Профессор Фрейд. Я перебирал работы и наткнулся на Вашу. Не хотел читать, потому что тема слишком простая, но карикатура меня вынудила. Захотелось разнести Вас в пух и прах в какой-нибудь газетёнке! Однако, Ваши мысли оказались допустимыми для обсуждения, а над некоторыми анекдотами я посмеялся. Теперь хочу понять, насколько Вы в материале. По вечерам в среду довольно узкий круг собирается у меня дома. Коллеги приносят интересные случаи из практики. Приходите и Вы, если не боитесь.
Либерман наконец-то вспомнил, как дышать, и пролепетал:
— Какая карикатура?
— На которой у меня пенис вместо носа! — Фрейд фыркнул и причмокнул, вероятно, сигарой. — Так сразу и не заметишь, но если увидел...
— Пожалуйста, извините, господин профессор! Это моя жена. Она...
— Ваша жена — самоуверенная особа, игнорирующая общественные понятия о приличиях? Подобный рисунок всегда больше говорит о художнике, чем об изображённом. Можете передать ей, что это даже, в некотором роде, талантливо, хоть и является очевидной провокацией, — профессор шумно затянулся. — Среда, семь вечера. Адрес все знают. Принесите лучшее. Доброй ночи.
В трубке раздались гудки.
Либерман долго смотрел на аппарат, затем ущипнул себя и громко произнёс:
— Это не сон.
Убедившись в реальности происходящего, доктор позвонил домой и дождался, пока к телефону подойдёт жена.
— Лена, приходи в кабинет.
— Зачем? — весело спросила она.
— Потому что я не хочу ругаться дома.
— Из-за чего будем ругаться? — насторожилась супруга.
— Из-за карикатуры, — прошипел Макс.
— А, хорошо. Буду через полчаса.
Пока ждал её, вышагивал по кабинету и перечислял основные тезисы для ссоры: она снова слишком много на себя берёт; это его книга и его карьера; в теории профессора только невежды видят исключительно пенисы, а он не хочет, чтобы его жену считали невеждой.
Лена открыла дверь своим ключом и быстро прошла через приёмную. Макс замер, увидев решительное выражение её лица и старое коричневое пальто. Он опустил взгляд на обувь и закусил губу — юбки не было, только чулки. Сразу стало ясно, что жена не собиралась с ним ругаться. Вместо этого она принесла ему яркое воспоминание из их прошлого. С возможностью переиграть события.
— Под пальто корсет? — уточнил Макс, надеясь начать рациональный диалог.
Лена лёгким движением сбросила пальто с плеч, открывая его взору корсет, чулки и короткие шёлковые панталоны. Макс отвернулся к столу.
— Мне уже не двадцать пять лет!
Жена ответила неожиданно властно:
— Я в курсе. На кушетку.
Либерман вытаращился на неё:
— Нет.
Лена подошла к нему вплотную, крепко взяла за галстук и потянула вниз, одновременно прижав ладонью его предательски поднявшийся конец. Повторила в самые губы:
— На кушетку, — и жадно поцеловала.
В голове доктор проклинал себя за податливость, стыдил за юношескую порывистость, укорял за то, что не смог отстоять основы теории профессора перед необразованной женой. Но два тела на кушетке проживали порыв всепоглощающей страсти, не стесняясь стонов и крика. Когда Лена сосредоточилась на ласках его мошонки, Макс поймал себя на мысли, что так она ещё никогда не делала, и научный интерес заставил его изучать процесс с открытыми глазами. Её губы нашли, по-видимому, волшебную точку у основания его члена, её пальцы неторопливо массировали яички, а Либерман тем временем пытался не задохнуться от волны нового, непередаваемо приятного ощущения.
— Так... — шептал он прерывисто, — ещё так...
Вместо согласия Лена лишь погладила его по бедру свободной рукой. Макс закрыл глаза и инстинктивно прижал её голову ближе. Поцелуи жены стали крепче, язычок несколько раз прошёлся от корня до подсохшей головки, и она громко зачмокала, подстёгивая стыд Либермана. Он взялся за член сам и нетерпеливо направил её губы к яичкам.
— Там. Ещё. До конца.
Жена повела плечиком и вернулась к прежней технике. Когда семя брызнуло на живот, Макс испытал разочарование в себе — неужели не мог продержаться в этом раю дольше?
Лена села на кушетку рядом с ним и ухмыльнулась:
— Неплохо вышло. Жаль, что только у тебя. Но с карикатурой я виновата, признаю.
Либерман молчал, глядя перед собой и восстанавливая дыхание.
— Я просто подумала: «Если он действительно понимает юмор, то ему понравится. Если же он оскорбится, это многое скажет о его самолюбии».
Доктор повернул к ней голову и спросил, кивнув на член:
— Почему ты никогда раньше так не делала?
— Нельзя раскрывать все карты сразу.
Она ласково поправила его волосы:
— Тебе принести влажное полотенце?
— Не надо.
Макс поднялся и ушёл в подсобное помещение. Вернулся одетый и обеспокоенный:
— Почему в последнее время мы все проблемы решаем вот так? Ты не даёшь нам поссориться, заметила?
Лена, укрытая пледом, лениво потянулась на кушетке и поманила его к себе. Либерман остался стоять, и она со вздохом начала:
— Потому что это не проблемы, а неприятные обстоятельства, которые легко преодолеть, если отвлечься на приятное! Серьёзно, любимый! — она похлопала по кушетке рядом с собой. — У нас есть где жить, что есть, мы здоровы, а ты треплешь нервы себе и мне из-за едва знакомого мужчины. Я даже обсуждать это не хочу.
Он всё же присел рядом:
— А надо бы! Каждый наш конфликт заканчивается сексом. И это всегда твоя инициатива.
— Ты против?
— Не то чтобы... Но это странно. Уже отдаёт клиникой.
В её глазах проскочила чертовщинка:
— Тогда исцелите меня, доктор. Я знаю, только Вы сможете.
— Вот опять! — он всплеснул руками. — Ты подставила меня с карикатурой: сначала не рассказала, а теперь даже не извинилась!
Лена резко села и с нажимом произнесла:
— Как ты вообще о ней узнал?
Макс понял, что ещё ничего толком не рассказал ей, и после недолгих раздумий разом выпалил всё про звонок Фрейда.
Жена смотрела на него с усмешкой и поглаживала себя кончиками пальцев по солнечному сплетению.
— Я правильно понимаю — из-за этого ты собирался со мной ругаться?
Либерман напыжился:
— Да! Как тебе вообще пришло это в голову? С какой стати...
Лена накрыла ладонью его губы:
— Сначала договори эту фразу в своей голове и хорошенько подумай, надо ли произносить её до конца! А то пока выходит, что ты должен быть мне благодарен и за карикатуру, и за удовольствие, но пытаешься оскорбиться из-за того, что не произошло!
Она отпустила его рот и стала медленно одеваться. Макс наблюдал за ней, пытаясь оценить ситуацию со стороны.
— Милая, ты же понимаешь, что была неправа, когда рисовала в моей книге?
— Понимаю. Извини, что рисовала в твоей книге, — она присела в театральном поклоне. — Других извинений ты не дождёшься.
Либерман тщательно взвесил все возможные варианты ответов. Слишком многие из них привели бы к одиночеству на супружеском ложе в ближайшие ночи. Тогда он кротко улыбнулся и смиренно произнёс:
— О других я и не просил.
***
Доктор Либерман сидел в окружении светил психоанализа совершенно пристыженный. Когда Фрейд показал всем карикатуру Лены, Макс с первого взгляда даже не заметил в ней то, над чем хохотали остальные. К чести профессора, он не стал объяснять, как именно к нему попало «сие художество», а лишь победно глянул на Либермана. Доктор Адлер заметил:
— А самого автора кто-нибудь анализировал? Сдаётся мне, там кроется довольно интересный материал.
Макс отвернулся к окну, чтобы скрыть свои стремительно краснеющие щёки. Голос Лены в голове тут же напомнил ему, куда бы она послала всех желающих в ней «покопаться».
Вечер у Фрейда проходил в три этапа. На первом заслушивали доклады о пациентах — тут Макс не смог блеснуть, хотя тщательно отбирал случаи.
— Дорогой доктор, это скучно. Мужчина, который всё время мыл руки, очевидно, не мог подавить своё Супер-Эго, оно заставляло его отмываться от поступков Эго. Дама, которая не чувствовала пальцы, подсознательно пыталась откреститься от своих действий, возможно, сексуального характера. Менопауза у женщин проходит по-разному, не стоит забывать об этом. — Профессор поджал губы и вызвал следующего докладчика.
Во второй части вечера мужчины переместились в соседнюю комнату, где были накрыты столы с десертами, а слуга подавал кофе. Профессор отметил, что привык потчевать гостей в благодарность за их случаи из практики, ведь обмен опытом — это важнейшая часть любой науки, а голодные люди в следующий раз не захотят ничем делиться. Эта шутка была тепло встречена гостями, а Макс подумал, какой же аффект хотело скрыть подсознание профессора за этим остроумным наблюдением.
Третья часть вечера проходила в курительной комнате, где ждали сигары и спиртные напитки. Либерман, бросивший бесполезную привычку ещё в годы университета, вспомнил времена, когда отец пытался втянуть его в семейный бизнес и заставлял присутствовать на подобных встречах. Через несколько минут он уже дымил толстой сигарой, стараясь не думать о её символизме. В курительной комнате вновь обсуждали доклады — более вольно и с отступлениями от темы. Макс старался не ляпнуть лишнего, но когда речь зашла о Человеке-Крысе (профессор анализировал его поведение и обещал новую публикацию в скором времени), молодой доктор решил уточнить:
— Простите, он считает себя крысой? Именно животным? Это не выбранная роль?
— Пациент узнал о пытке на бочке с крысами и стал ассоциировать себя с крысой, животным грязным и кусающимся, поскольку в детстве он укусил свою воспитательницу. В моей практике это уникальный случай невроза навязчивых состояний, очень глубинные корни и удивительно крепкая фиксация на образе, — Фрейд прищурился. — А почему Вы спрашиваете?
Макс пожевал губами, взвешивая уместность своих слов, но всё же ответил:
— У меня была пациентка, её жизненные обстоятельства заставили мозг выработать защиту, и она вжилась в образ, который называла Птичкой. Но это была выбранная ею роль, подконтрольная сознанию. Я должен был уточнить, что это совершенно разные случаи.
Фрейд не сводил с него глаз:
— Какие это были обстоятельства?
Либерман опустил взгляд на обручальное кольцо, понял, что так скорее себя выдаст, и решил обыграть своё замешательство иначе.
— Я работал консультантом службы безопасности и общался с ней в рамках расследования. Девушка была из «весёлого дома». Если честно, нельзя называть её моей пациенткой, но у нас было несколько аналитических бесед о её прошлом. В частности, мы разбирали её острую реакцию на холодное оружие. Под гипнозом она вспомнила случай, когда пережила ужасное насилие, оставившее уродливые шрамы.
— И насколько острой была реакция? — спросил доктор Адлер со смешком. — Может применять ножи и вилки в быту?
Макс скептически поморщился, отвечая на взгляд коллеги, и стал аккуратно подбирать слова, чтобы не выдать жену оговоркой:
— Да, она прекрасно справлялась с бытовыми ситуациями, даже смогла защитить жертву, на которую напали с ножом, но совершенно теряла контроль, когда нож был направлен на неё. Причём, ей было достаточно просто представить эту ситуацию, чтобы впасть в истерику.
Фрейд с интересом крутил сигару между пальцами:
— У барышни очень живое воображение. У Вас сохранились записи бесед?
— Я фиксировал всё после. Боялся, что девушка перестанет делиться, если узнает о записях.
«Ну и скотина же ты, Либерман!» — прошипел в голове голос жены.
— Что-то ещё интересное в них было? — давил взглядом профессор.
— У неё специфический механизм возбуждения — он предупреждает возможную жестокость. И довольно психологичный желудок — Супер-Эго запускает отказ от еды в случае нарушения установленных им норм, — Макс сделал вид, что смущается. — Это первое, что пришло в голову. Давно не смотрел те старые записи.
— И имея такой материал, Вы пишете вторичный сборник о сексуальных девиантах... — Фрейд разочарованно покачал головой.
Либерман тут же отшутился:
— Этот сборник оплатил мою новую квартиру. Жена говорит, что никогда не была так благодарна извращенцам.
Одобрительный хохот Адлера подстегнул его уверенность.
— Но я не стал вставлять эту шутку в свой «Очерк».
— Возможно, стоило это сделать, — Фрейд хмыкнул и глубоко затянулся. — А записи про весёлую барышню всё же найдите. Не каждому из нас повезло за свою практику анализировать подобных дам. В научном ключе, конечно же, — он обвёл публику взглядом, и гости откликнулись мерзкими смешками. Стыд тряхнул Макса изнутри, и он подавился пахучим сигарным дымом.
Либерман прошёлся до дома пешком, чтобы взвесить все «за» и «против». Проблема упиралась в два тезиса: он не хотел, чтобы его жену анализировал кто-то другой; он хотел посещать вечера у Фрейда и дальше. Ему открыто намекнули, что этот материал для профессора интересен, а при правильной подаче никто никогда не узнает, что речь идёт о Лене. Отчего же тогда так гадко на душе?
Жена встретила его у порога нежными объятиями:
— Ты так поздно! Ники уже спит, Дэлли я отпустила. Боже, ну и запах от тебя! — она поморщилась и отстранилась. — Весь костюм провонял.
— Я не курил, — машинально соврал доктор, спасаясь от гнева жены. — Там просто так принято, что все...
Лена порывисто прижала его правую руку к своему носику:
— Не ври! Пальцы пахнут! Быстро в ванную!
Либерман уныло вздохнул:
— Ты права. Я вымоюсь с головы до ног, но у меня есть просьба. Посиди со мной, мне нужно кое-что решить.
— Ладно, пойду наберу тебе ванну. И не вздумай вешать костюм в шкаф!
Вода капала с чёлки Макса, пока Лена гладила его плечи и хмурилась:
— Что-то с тобой совсем не то. Эти зануды тебя обижали? Высмеяли из-за карикатуры? Я ведь про каждого узнаю и так же нарисую!
Либерман устало улыбнулся:
— Нет, все довольно быстро про неё забыли. Хороший рисунок, если честно, пока не поймёшь, куда смотреть.
— Да, мне нравится, как получилось. Думаю, всё же продам копию Шорсу, а то он уже дважды звонил и клянчил для статьи.
Пальчики Лены перебрались в его волосы, и она ласково спросила:
— Тогда что тебя беспокоит?
Макс слегка помялся и смущённо начал:
— Мои случаи оказались слишком простыми. Но я вспомнил одного давнего пациента, он заинтересовал профессора. Однако, я уже давно потерял связь с этим пациентом и не могу попросить у него разрешение на обсуждение...
Жена его перебила:
— Погоди-ка, мы ни у кого не просили разрешения, когда ты писал про девиации. «Анонимность спасет нас от любых исков», — так ведь тогда сказал редактор? И Манфред говорил, что книгу не запретили из-за случая 42, поскольку нельзя было доказать, что это он.
— Ты обсуждала это со Штрассером?
— Конечно! Мне нужно было знать настроение в верхах, не начнут ли под нас копать, есть ли смысл планировать будущее...
— Ты мне не рассказывала, — надулся Макс.
— А зачем? Чтобы ты стал об этом думать и портил настроение окружающим? Есть вещи, о которых не говорят. Я же не рассказываю тебе, сколько раз была у доктора, если нет никаких поводов для беспокойства, — Лена легонько щёлкнула его по носу. — Перестань, Хмурка, не всё нужно рассказывать друг другу, иначе потом говорить будет не о чем.
Либерман пожевал губами и не стал спорить — сегодня вечером это было не в его интересах. Жена провела пальчиками по его ушам и вернулась к теме:
— Просто не упоминай имени этого пациента, и обсуждайте себе, сколько влезет.
— Но это неэтично, — настаивал доктор.
— Милый, это снова какая-то надуманная проблема. Ты хочешь поделиться этим материалом с коллегами? — Лена заглянула ему в глаза.
— Да, это интересно.
— Ты можешь гарантировать, в первую очередь — себе, что имя пациента никогда не всплывёт ни у Фрейда, ни в публикации кого-то другого?
— Да, я могу даже изменить некоторые незначительные факты из его жизни, чтобы его нельзя было идентифицировать.
Макс покивал себе и сел в ванной. Жена слишком легко поддалась на его спланированную манипуляцию, и Либерман сразу перешёл к последнему продуманному вопросу:
— То есть, если бы доктор Лазковски где-то обсуждал с коллегами твою «собачью живучесть», тебе было бы плевать? — он изобразил удивление.
Жена повела плечиком:
— Если он не называет моего имени — да. Какая мне разница, если я не узнаю об этом? Тем более, доктор Лазковски — не болтун. Если вспомнит меня, то точно по вескому поводу. Однако, если тебя тревожит совесть, или ты не хочешь открывать что-то сокровенное о том пациенте, то нужно заранее разобраться, какой материал ты готов принести для препарирования своему любезному профессору, а какой, возможно, лучше оставить при себе. А то потом в очередном его «клиническом случае» прочитаем про твоего пациента. Ну, знаешь, совершенно случайно, — она закатила глаза. — Ходят такие слухи.
— Перестань верить слухам о нём, пожалуйста! — Макс потянулся к жене, чтобы поцеловать.
— Зубы ещё не чищены! — Лена плеснула в него водой. — Чуть тёплая, заболеть решил? Давай выбирайся, жду тебя в кровати!
Либерман дождался, когда удовлетворённая жена уснула у него под боком, и прошёлся по квартире. Сын громко сопел в кроватке — недавняя простуда ещё давала о себе знать, и маленький носик не справлялся со своей природной задачей. Макс вернулся в спальню, потуже запахнул халат, сел на ковёр и уставился в зеркало у шкафа.
Оттуда на него смотрело нечёткое, но вполне уловимое тёмное отражение. Его Эго. Эго считало, что пациентки интереснее Лены у него не было, отказываться от предложения Фрейда глупо, а доктор зря теряет время, когда бродит по квартире, ведь мог бы уже пойти и отредактировать свои заметки о жене. Сам же Либерман теперь выступал в роли Супер-Эго: он знал, что Лена никогда не была его пациенткой, ему будет противно слышать мнения других о ней и придётся исправить некоторые значимые моменты, чтобы не выдать жену. К тому же, её согласие он получил обманом.
Девушка забормотала во сне, Макс развернулся к постели и привычно погладил её по бедру, чтобы почувствовала его присутствие и успокоилась. Лена положила свою ладонь поверх его и сказала что-то нежное на русском. Она только недавно окрепла после больницы, кости перестали так заметно проступать через тонкую кожу, наметились щёчки. Ей нельзя сейчас переживать из-за «надуманных проблем», пусть организм восстановится...
Либерману тут же стало стыдно за этот мысленный компромисс с совестью, но тёмное Эго из зеркала напомнило ему о разговоре в ванной: «Штрассер, Шорс... О чём ещё она не рассказывала? Что не считает важным? Не всё нужно говорить друг другу? В рамках этой политики совесть будет чиста». Доктор прокрутил в голове события последних лет (в частности — избирательность супруги в вопросе донесения информации), решительно поднялся с постели и направился в кабинет. Выступление перед подобной публикой требует длительной подготовки.
***
Макс оглядел присутствующих и неловко пролистал новую тетрадь. Пришлось переписать слишком многое, не приведёт ли это к новым выводам в анализе?
— Доктор Либерман, мы ждём, — напомнил о себе профессор.
Макс поправил воротничок:
— Да, конечно, простите. Думаю, лучше начать с первой встречи. Фройляйн С. 28 лет. Род деятельности — содержанка.
— В прошлый раз Вы сказали иначе, — нахмурился Фрейд.
— На момент нашей встречи она... уже отошла от дел в прежнем объёме, — пояснил Либерман.
— Неудивительно, в 28 лет куртизанки уже не так ценятся, — заметил доктор Адлер. — Разумное решение для дамы, если попался достаточно богатый и глупый кавалер.
Макс представил лицо Штрассера и вернулся к тексту:
— В результате нападения одного из клиентов верхняя часть спины фройляйн С. была зверски изрезана ножом, но её сознание постаралось избавиться от этого воспоминания. В рамках полицейского расследования фройляйн обратилась ко мне, чтобы вспомнить травмирующий опыт.
Либерман боялся, что коллеги проведут параллель между этим случаем и анализом Ганса, который он давал в «Психопатии преступного ума», поэтому не стал рассказывать о форме шрамов и том, кто их оставил. Закончил доклад так:
— В прошлом году фройляйн С. обратилась ко мне с просьбой сопровождать её на операции, дабы преодолеть свой страх. Вид скальпеля внушал ей ужас, девушка могла впасть в истерику. Пришлось использовать короткий сеанс гипноза, и операция прошла спокойно.
— И когда накладывали швы, истерики не случилось? — Фрейд пристально посмотрел на доктора.
— Нет. Медсестра отвлекала её беседой, если я не ошибаюсь.
— Тогда дело исключительно в ноже, — пробормотал профессор, но развивать мысль не стал, лишь поблагодарил его за выступление и вызвал следующего докладчика.
Фрейд вернулся к обсуждению случая Лены только в курительной комнате.
— Я всё же думаю, что фиксация на ноже связана не столько с травмой, сколько с образом жизни Вашей пациентки. Если я правильно понял, после нападения она долго не могла вернуться к рабочим обязанностям, а затем нашла себе единственного благодетеля?
— Всё верно, — настороженно ответил Макс.
— Тогда подсознание могло воспринять образ ножа как ещё один пенис в её жизни, неожиданно принёсший не сексуальное удовлетворение, а боль. Поэтому она долго не могла прийти в привычное — для неё — состояние. И когда нож появлялся в её жизни, нацеленный на неё, как Вы несколько раз уточнили, дама воспринимала его как непрошеный пенис. Тут видна работа Супер-Эго, которое сдерживает её прошлые порывы...
Макс перебил Фрейда:
— Позвольте, Вы считаете, что в жизни проститутки не было боли до этого? Они постоянно сталкиваются с насилием! Этот случай был для неё не первым, но подсознание вычеркнуло именно его из-за болезненности переживаний. Девушка помнит ненависть к себе, когда перестала получать внимание от мужчин из-за шрамов. Это не слишком вяжется с боязнью пениса, профессор.
Фрейд насупился:
— Напротив, юноша, это доказывает внутренний конфликт сознания и подсознания. Она осознавала необходимость сексуальной близости в своей профессии и загоняла страх в подсознание, где он мимикрировал в страх ножей. Вы ещё общаетесь с этой дамой? Уверен, у неё теперь один постоянный партнёр. Да, покровители могли меняться, но рядом с ней всегда был кто-то единственный, поскольку второй выступал бы для подсознания именно в образе режущего её ножа.
Либерман задумался над словами профессора. Лена ушла к нему от Петера, хотя, зная её тогдашний характер, легко могла дурить голову им обоим...
— Судя по Вашему молчанию, я прав — дама перешла на стабильное сожительство.
— Да, вы правы, — тихо ответил Макс.
Фрейд довольно улыбнулся, затянулся сигарой и выпустил несколько колечек дыма:
— Учитывая, что её сознание уже раскалывалось на два образа (Вы упоминали некую Птичку в прошлый раз), держать при себе двух и более кавалеров после случая с нападением психика барышни уже не смогла. Подсознание, мотивируя её страхом, выбрало путь самоисцеления, отторгло второй — я так понимаю, рабочий — образ, и девушка смогла как-то выбраться из прежней жизни. Её повторные обращения к Вам говорят об определённом уровне достатка и свободы, а случай с операцией — о полном понимании своей проблемы и желании её избежать. Вы более не общались?
— Нет, — торопливо ответил Либерман. — Не было повода.
— Но материала она Вам оставила достаточно. Думаю, на этой базе Вы могли бы представить что-то стоящее для науки на нашем будущем конгрессе. Вероятно, он пройдёт в марте. Мы ещё не обсуждали место проведения. Возможно, Нюрнберг. Коллеги, — он оглядел гостей, — я приглашаю всех, не только нашего юного друга.
Мужчины перешли к обсуждению возможных тем, и Макс вздохнул с облегчением — давно ему не приходилось настолько внимательно контролировать свою речь с бокалом в руке. Однако через несколько минут он почувствовал, как червячок сомнения стал точить его совесть. Рассказывать о жене на конгрессе? Чтобы это попало в прессу? Лена точно прочитает все статьи, где его имя будет упомянуто. Что если... Либерман взял себя в руки: до марта много времени, он найдёт другую тему! У него есть большая работа про игроманию, или можно выбрать что-то близкое к идеям профессора, но ещё никем не описанное. У него были мысли по поводу одного неизученного комплекса, но они основывались только на его личном материале, на самоанализе, о котором Либерман предпочитал не распространяться.
Он решил задержаться и проконсультироваться с профессором по поводу этой темы. Позёвывающий Фрейд оказался разочарован:
— Комплекс Лая? Думаете, много отцов гасят подсознательное желание убить своих детей? — он комично сморщил нос.
— В некотором роде, — Макс замялся, — я пытался анализировать себя. Как Вы вывели теорию об Эдипе, изучая своё детство...
Профессор неожиданно нахмурился и посмотрел на гостя из-под бровей:
— Доктор, Вам не следует так подробно исследовать свою семью. Это не всегда приводит к желаемым результатам. Не каждый материал достоин огласки. Вы меня понимаете?
Он опустил взгляд на руки доктора, и Макс подумал, что он слишком пристально разглядывает его обручальное кольцо. Фрейд с нажимом повторил:
— Не каждый.
Либерман понимающе кивнул и отступил на шаг. Неужели профессор догадался про Лену? Тот тем временем сменил гнев на милость:
— Я всё ещё хочу видеть Вас здесь по средам и на будущем конгрессе. Только с чем-нибудь более востребованным. Не надо выворачиваться наизнанку и приводить какие-то единичные случаи. Оставьте это мне.
Он ухмыльнулся и указал Максу на дверь.