Глава 17.

— Наконец я тебя нашёл.

Нан стоял на пороге — в синий футболке и джинсах, со шлемом и курткой, зажатыми под мышкой. Крит прижался к двери, надеясь, что тот не заметит, как у него дрожат руки.

Два месяца. Он не видел его два месяца. А до этого — почти столько же. И между ссора на кухне. И затем тишина. Больше ничего.

Лицо Нана покраснело от жары, пряди волос слиплись от пота. Он поднял свободную руку и, как делал это тысячу раз, откинул волосы назад. Те послушно остались на месте — мокрые, блестящие на солнце. «Наверное, ему жарко», — мелькнуло в голове Крита. Мысль странная, нелепая в такой момент. Но очень живая.

— Ты меня впустишь? Или мы будем болтать на жаре? — наконец вымолвил Нан, прерывая затянувшуюся тишину.

Крит вздрогнул. Сжал пальцы на дверной ручке.

— Зачем ты приехал?

— За тобой.

Крит нахмурился.

— Тогда можешь разворачиваться и ехать обратно.

— В Бангкок? — усмехнулся Нан. — Восемь часов в дороге, между прочим. Ты выбрал, чтоб спрятаться, самую настоящую дыру. Даже навигатор путался.

— Значит, не так уж и путался, — буркнул Крит. — Раз всё-таки нашёл. А насчёт дороги — как-то же ты сюда доехал.

Он обвёл его взглядом.

— На мотыке, как всегда?.. — покачал головой с укоризной. — Гнал, как сумасшедший?

В голосе прозвучало ворчание — знакомое, почти домашнее. Нан не сдержал улыбки. Как раньше, когда он возил его, а Крит бурчал, что тот слишком быстро ездит.

— Жарко, Крит. Пусти, — сказал он, мягко, но с нажимом.

— У меня нет кондиционера, — не моргнув соврал Крит.

Он не хотел его впускать. Боялся. Боль была ещё слишком сильной. Гордость, страх быть снова отвергнутым, снова увидеть в его глазах отвращение — всё это удерживало его на месте.

— Я тебе не верю, — спокойно сказал Нан и сделал шаг вперёд.

Крит не двинулся. Стоял как стена.

— Дай хотя бы воды, — голос Нана чуть дрогнул, стал резче. — Я всё-таки гнал столько. Тут, на минуточку, градусов сорок.

— Вон, на углу, круглосуточный магазин, — отрезал Крит. — Купи себе воды.

Нан скрипнул зубами. Легко не будет. Но ты знал, с кем имеешь дело. Это Крит — язвительный даже в лучшие дни. А сегодня... явно один из худших.

Не дай ему себя спровоцировать, — сказал он себе. Не дай.

— Крит, — голос был твёрдым, прямым. Нан смотрел на него в упор. Вот он — стоял здесь, перед ним. Такой холодный, такой колючий... но такой родной. Ещё более любимый.

Не потому что он узнал правду. А потому что понял его. Стал ближе. Глубже.

— Впусти меня. Я хочу поговорить. И пока ты не сказал ещё одну глупость про магазин или отель за углом, предупреждаю: я никуда не уйду.

Крит выдохнул. Закатил глаза. И всё же — отступил в сторону. Неохотно, со скрежетом.

Нан прошёл мимо.

В доме пахло солью, старым деревом и чем-то острым, как будто с кухни только что убрали тайское карри. Мебель потрёпанная. Стены выцвевшие от солнца. Маленькая гостиная.

Крит жил здесь. В этом простом, почти убогом уголке.

Почему он здесь? Почему выбрал именно эту деревню, где даже туристы были только заядлые — те, кто уже по третьему разу возвращается в Таиланд и знает, где искать тишину?

— Тут мило, — сказал Нан, осматриваясь. Неуклюже.

Положил шлем на скрипучий стул у стены. Туда же кинул куртку. Футболка на нём была насквозь мокрой, прилипала к спине.

Он действительно мчался почти без остановок. Восемь часов под солнцем, ветер хлестал в лицо, руки дрожали от напряжения. Но он доехал.

Как только отец дал ему адрес, он вылетел. Не стал даже предупреждать новый ресторан.

Поехал за ним.

— Бери, — сказал Крит и протянул ему стакан с водой.

Даже положил кубик льда.

Нан улыбнулся — по-настоящему, как улыбаются тем, кого не видели слишком долго. И за кем отчаянно скучали. Криту пришлось отвернутся, чтобы не улыбнуться в ответ.

— Спасибо.

Он взял стакан и, не дожидаясь приглашения, сел на диван. Тот жалобно скрипнул.

— А у тебя всё-таки есть кондиционер, — заметил Нан, откидываясь на спинку дивана. Пот всё ещё стекал по лопаткам, он отдёрнул влажную ткань, будто надеясь поймать хоть немного прохлады.

— А, точно. Забыл, — небрежно бросил Крит.

Он присел на подлокотник старого кресла, скрестил руки на груди. Вид у него был такой, будто он устал. От жары. От Нана. От всего.

Но Нан не поддался. Сделал большой глоток — холодная вода обожгла пересохшее горло.

Он поставил стакан на журнальный столик, оглядел комнату внимательнее — потрёпанная мебель, блеклый ковёр, немного света.

— Мне нравится такой... необычный интерьер. Аутентичный, — сказал он, сам не зная зачем. Просто, чтобы что-то сказать. Он ведь собирался сразу — обнять, извиниться, поцеловать. Но не получилось. Всё казалось неуместным. Неловкость сжимала пальцы.

— Ага, — Крит тоже огляделся. — Не мой особняк. И не твоё именное поместье. Но дворцов тут не нашёл.

— Какая жалость, — Нан усмехнулся, покачал головой. И снова замолчал.

Он отпил ещё глоток — просто, чтобы хоть как-то унять дрожь, чтобы выиграть пару секунд. Собраться. Сказать хоть что-то.

Он посмотрел на Крита.

Тот загорел — и это ему шло. Шорты, цветная рубашка с короткими рукавами, неизменные очки. Блин, он был такой уютный, такой простой. Домашний.

Как в те редкие дни, когда они оставались дома — у него или у Крита. Когда можно было не вставать с постели, есть лапшу с одного контейнера, бродить по квартире в шортах и футболке...

Просто. Легко.

— Зачем ты пришёл? — Крит первым нарушил тишину.

Он всё хмурился. Всё ждал. Увидеть его вот так, вживую — в метре от себя, сжимающего в руках стакан воды... Он уже не думал, что это случится. Их история была закончена.

Так зачем он пришёл? Мучить его?

— За тобой, — просто, легко, как выдох.

— Что значит — за мной?

— Я пришёл забрать тебя домой.

— И где, по-твоему, мой дом? — усмехнулся Крит. — Тот особняк? Он мне достался от кхуна. Помнишь его? Мужик, старше меня на тридцать лет. Ты ещё переживал, что я сосал у него за тёплое место в банде.

Нан сглотнул. Вот оно — Крит пытается вывести его. Заставить наговорить гадостей, оттолкнуть, снова доказать... себе? Нану? Что он недостоин любви?

Слишком поздно, Крит. Я уже не разлюблю тебя.

— Мы можем поехать ко мне, — просто, почти обыденно ответил Нан. — Не хочешь в особняк — не надо. У меня в квартире мы легко поместимся. И она ближе к твоей работе.

— Какой работы? — Крит усмехнулся. — Офис закрыт.

Он чуть пожал плечами.

— И, уж на то пошло... Тут мой дом. Больше, чем где-либо.

Там, в горах, я вырос, — это можно называть домом? — мелькнула мысль. Горькая. Обжигающая. Но правдивая.

— Тогда я останусь здесь с тобой, — просто сказал Нан. — Правда, ездить на работу будет далековато... А я только купил ресторан.

— Тогда не оставайся, — отрезал Крит.

Он встал. Голос стал сухим, как опавшие листья.

— Всё обсудили. Где чей дом. Ты наговорился, утолил жажду. Что ещё? Можешь идти.

Он взглянул на часы.

— Я собирался ужинать.

Нан будто только этого и ждал. Его лицо сразу изменилось — как будто через облако прорвался солнечный луч. Он подался вперёд, улыбнулся так, как умел только он. Той самой улыбкой, от которой у Крита всегда сжималось сердце. И сейчас — сжалось тоже.

— Давай я тебе что-нибудь приготовлю. Зачем куда-то идти? — взгляд мягкий, почти просящий. Улыбка — обезоруживающая.

Криту пришлось сделать шаг в сторону. Отдалиться. Слишком сильное искушение — снова почувствовать вкус еды, приготовленной Наном.

— У меня дома только лапша. Не стоит марать руки такой звезде.

— Я ещё не звезда, — легко парировал Нан, ничуть не обидевшись. — Но я и лапшу могу приготовить.

— Не надо, — резко отрезал Крит и отвернулся.

Нан смотрел на него снизу вверх, но долго так сидеть не мог — пришлось тоже встать.

— Крит... — начал он. Эти перепалки, конечно, привычны, почти родные. Но далеко на них не уедешь. — Ты же понимаешь, что я не просто так пришёл.

— Я ничего не понимаю. И отказываюсь гадать. Ресторан закрылся — ты за этим пришёл? Адвокат звонила, говорила, что ты начал меня искать, как только об этом объявили. Спохватился?

Нан выдохнул. Сделал шаг ближе.

— Я пришёл не из-за ресторана.

Он смотрел в упор. Серьёзно. Устал бороться.

— Ты действительно думаешь, что это всё, что меня волнует?

— Ну, пока я его не закрыл, ты меня не искал, — бросил Крит резко.

Но в голосе что-то дрогнуло.

Нан вслушался — и, может, ему показалось...

А может, нет.

Там была обида. Почти детская. Но всё равно настоящая.

— И, кстати, как ты меня нашёл? -- спросил Крит, правда без особого любопытсва.

— Помогли, — уклончиво ответил Нан, чуть опуская взгляд. Не хотел говорить про отца — лучше не провоцировать Крита. Тот и без того был на грани.

— Понятно, — так же сухо бросил Крит. Лицо у него было каменное, только челюсть напряглась.

— Крит... — мягко начал Нан, сделал ещё один шаг. — Я действительно приехал за тобой. Я...

Он не успел договорить — губы Крита скривились в жесткой усмешке.

— За мной? Смотри, руки не испачкай. Такие нежные.

Нан приподнял брови, чуть улыбнулся — без иронии, скорее с нежностью.

— Как же я могу их испачкать? Как? — сказал он тихо, шепотом, любя. — Это же ты...

Крит откинулся назад, скрестил руки на груди, прищурился:

— В том-то и дело, что я. За всё это время, что мы не виделись, ни капли голубой крови у себя не обнаружил. Так что ищи принца в другом месте.

— Принц? Голубая кровь? — Нан усмехнулся, чуть вскинул подбородок. — У меня её, наверное, на нас двоих. Но, знаешь, она холодная. Ледяная.

Он сделал шаг ближе. Голос стал мягче.

— А твоя — тёплая. Живая. Настоящая.

Крит глухо засмеялся, коротко, безрадостно:

— И что мне теперь — прыгать тебе в объятия, с счастливым визгом? Радоваться, что ты меня великодушно «принял»?

Он резко повернулся к нему, глаза блестели.

— А как же моё прошлое? Моя грязь? Задокументированная грязь, между прочим — в бумажках твоего отца.

Нан чуть напрягся, но не отвёл взгляда.

— Мне всё равно, — твёрдо сказал он, — это твоё прошлое. Оно не делает тебя хуже. Не делает тебя недостойным.

Он сделал ещё один шаг, теперь их разделяли считанные сантиметры.

— Для меня важно только одно: ты — моё настоящее. И я... надеюсь, что я твоё.

Крит фыркнул, резко отстранился. Он не верил — не мог поверить.

Нищий не может быть с принцем. Бродяга из-под моста — не пара наследнику.

— Ага. До следующего приступа твоего папаши. — голос стал резким. — Он ещё что-нибудь нарыщет? Маме-алкоголичке передал привет? Или про моего отца — что пропал и хрен знает где — тоже в досье внёс?

Нан чуть вздрогнул, но не отвёл взгляда.

— Мама пила? Отец исчез? Нет... этого я не знал.

Он сделал паузу. Потом тихо добавил:

— Но я рад, что ты мне это рассказал.

Он выдохнул — долго, как будто сдерживал дыхание всё это время.

— Крит...

Он поднял руку — хотел дотронуться, но Крит отшатнулся.

Рука замерла в воздухе, потом медленно опустилась.

— Это твоё прошлое. Только твоё.

Голос Нана стал тихим шёпотом, но в нём не было жалости — только уважение.

— Оно делает тебя сильнее. Выше всех нас. И стыдиться тут нечего.

Он замолчал на секунду.

— Я не тот, кто должен это "принимать" или "не принимать". Это просто... было. И ты всё это пережил. Ты жив.

— Почему сейчас, Нан? Что изменилось? — шаг назад, руки на груди, взгляд холодный. Крит снова закрылся, как будто ледяной заслон вырос между ними.

Нан на секунду замолчал. Он чувствовал — ещё немного, и этот лёд уже не растопить.

— Считай, что до меня долго доходит, — наконец сказал он, тихо, почти с извинением. — Я думал. Переживал. Мучился. А потом ты закрываешь ресторан — и будто плотина рухнула.

Щёлкнуло. Как разрешение самому себе... искать тебя.

— Только это? — Крит вскинул брови. — Не очень то романтично.

— Зато правдиво, — ответил Нан.

Он посмотрел прямо, открыто. Без защиты.

— Я скучаю.

Пауза. И ещё тише, почти шепотом, но ни на секунду не опуская глаз:

— Я хочу тебя себе обратно. Ты мне нужен. Как воздух. Как приправа, без которой любое блюдо становится пресным.

— Это называется соль, — буркнул Крит, скривив губы. — Стоит копейки.

— Крит, пожалуйста... дай мне ещё один шанс.

— Нет, Нан. Слишком поздно.

— Нет! — голос сорвался, стал хриплым. — Я не согласен.

Крит выдохнул, отвернулся, стараясь не показать, как дрожат руки.

Он говорит, что я ему нужен? Такой? Поломанный? Грязный?

— Тебе просто стало меня жалко, да? — сказал он глухо. — Тебе разве не снится, как я стою на улице, и за двадцать батов готов отсосать первому встречному? Не тошнит от этой картинки?

Нан сжал кулаки. Глубоко вдохнул. И только тогда заговорил:

— Снится.

И ещё более упрямо:

— Снится, и мне страшно. Больно.

Он замолчал на секунду, зажмурился. Потом открыл глаза — и сказал твёрдо:

— Но я люблю тебя. Люблю потому что ты — это ты. С прошлым. С настоящим. С будущим.

Крит вздрогнул. Сердце сжалось. Он любит меня? Это... возможно?

Он выдохнул медленно, будто в груди стало тесно.

— Ты не знаешь меня... — прошептал. Только это.

— Так позволь мне узнать, — тихо ответил Нан.

— Ты испугаешься.

— Я сам решу.

— Я уже видел это в твоих глазах. Отвращение. Второй раз я не выдержу.

Нан замер. Потом шагнул ближе, но не касался.

— Отвращение?.. Его никогда не было.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе дрожало что-то — неуверенность или... слишком сильное чувство.

— Да, была злость. Была боль. Была обида — такая же, как сейчас у тебя. Но отвращения? Нет, Крит. Никогда.

Он сделал паузу.

— Как я могу чувствовать отвращение к человеку, который мне так дорог?

Крит стоял, не двигаясь. Внутри будто что-то сжималось.

Хочется верить. Хочется — до боли. Но разве можно?

Мальчишка внутри него всё ещё кричал: не верь, не смей, не заслужил.

И всё же...

Он не отвернулся.

— Ты думаешь, что не достоин любви? — голос чуть дрогнул, но Нан справился. — Но я не один, кто тебя любит.

Он сделал шаг ближе.

— У тебя есть Лео. Он любит тебя. Ты для него как сын.

Пауза. Тяжёлая.

— И был Кхун. Он тоже тебя любил. Тоже принимал тебя.

Нан выдохнул.

— Так почему ты отворачиваешься именно от меня?

Крит будто не услышал его вопрос. Или не захотел. Его лицо напряглось, челюсть сжалась.

Он медленно выпрямился, кулаки сжались так, что побелели костяшки.

Спина — как доска.

— Ты говорил с Лео? — голос стал ледяным. В глазах — молнии.

Нан не сразу ответил.

— Да... — осторожно. Словно шаг по битому стеклу.

Крит кивнул. Один раз. Медленно.

— Он тебе всё рассказал. — Это не вопрос. Приговор.

Пауза. Тишина гудела между ними.

— Ответь, Нан.

Он шагнул ближе. Слишком близко.

— Зачем ты здесь? — в голосе Крита сквозила колючая насмешка. — Лео сжалился? Растрогал тебя своей душераздирающей историей про бродяжку?

Он склонил голову чуть набок.

Губы скривились в знакомой, почти хищной ухмылке.

— Что теперь? Благотворительностью занялся? Очки себе зарабатываешь?

Нан сжал кулаки. Глубоко вдохнул. Глаза потемнели. Нан хотел заорать. Хотел встряхнуть его, разбить эту стену руками. Но не сделал этого.

Только шагнул ближе. Впритык.

— Нет, Крит, — выдохнул он. Глухо, сдержанно. — Я здесь, потому что люблю тебя. И мне плевать, кто что сказал.

Он снова вдохнул — тяжело, будто слова шли через боль.

— Лео просто дал мне последний кусочек твоей жизни. Но я уже тебя искал. Искал, даже когда не знал всей правды. Искал, потому что скучал. Потому что не мог дышать без тебя.

Он замолчал на секунду, сглотнул.

— Только... когда я всё узнал — я стал тобой восхищаться ещё сильнее.

Голос сорвался.

— И с тех пор я не сплю. Мне снятся кошмары — о том мальчике. Но рядом никого. Никого, кто бы мог обнять меня... тебя рядом нет... А меня не с тобой...

Крит развернулся, выдохнул — резко, будто пытался выбросить из себя все эмоции.

— Ты просто пожалел бродяжку. Вот и всё.

— Нет! — Нан схватил его за локоть и резко развернул к себе.

— Принц, как ты меня называешь, — его голос дрожал, но не срывался, — любит нищего. Любит мальчика, который выжил. Который стал сильным. Красивым.

Он сделал шаг ближе, заглядывая прямо в глаза.

— Я люблю тебя. Каждый сантиметр. Каждый вдох. Всего.

Крит дёрнул рукой, вырывая локоть из его пальцев.

Сердце умоляло поверить, умоляло просто подойти, поцеловать...

Но страх был сильнее.

Страх быть отвергнутым. Быть недостойным. Быть никем.

Он видел перед глазами мать — ту, что всё возвращала и возвращала его в приют. Пока однажды просто не исчезла навсегда.

Наставника, шепчущего по ночам, что он «особенный».

А Крит не хотел быть особенным. Не для него.

Людей, что морщились, проходя мимо, когда он ночевал под мостом.

Вот он — настоящий.

Не тот, что в дорогой рубашке.

Не тот, что с рестораном.

А этот.

Сломанный. Грязный. Искалеченный.

И ему вдруг до боли, до дрожи захотелось доказать это Нану.

Стереть эту любовь из его глаз. Выжечь.

Посмотрим, насколько сильно он любит.

Любит ли вообще.

— Ты любишь меня? Таким, какой я есть? — спросил он. Резко. Глухо.

— Да, Крит, — без паузы. Без страха.

Он усмехнулся.

Провёл рукой по его шее — грубо.

Пальцы пылали. Но он оттолкнул его.

Ни капли нежности. Только злость.

— Ты соскучился?

— Да.

— А я вот целых... сколько уже? Три месяца? Может, больше, — выдохнул Крит, глядя прямо него.

— Не трахался. Рука уже устала дрочить, — усмешка холодная, как лёд.

Он шагнул ближе, глаза горели.

— Раздевайся, Нан.

Пауза. Глаза в глаза.

— Поворачивайся задом.

Голос стал ниже, хриплее.

— Становись на четвереньки.