Глава 12.

Как только машина Крита скрылась за резными воротами, Нан резко развернулся и стремительно вбежал в дом.

Где они?

Надеюсь, у вас была веская причина так себя вести, иначе вы вспомните мой подростковый период — и он вам покажется сказкой.

Злость на родителей накрыла его с новой силой, ещё более острая от того, что он не понимал причину их поведения.

В гостиной их не было; один из слуг вежливо сообщил, что они ждут его в кабинете отца.

Нан выдохнул перед огромной деревянной дверью.

Это мои родители. Я их люблю. Они любят меня. Надо помнить об этом. Надо вести себя как взрослый человек. А не как они вели себя весь вечер.

Он медленно открыл дверь и переступил порог.

Отец сидел на диване, рядом — мать.

— Мы тебя ждали, — тёплым голосом произнесла женщина, и, кажется, даже виновато улыбнулась.

«Ты бы так Криту улыбалась, вместо всех этих уколов», — мрачно подумал Нан. Но вслух ничего не сказал.

Он вскинул подбородок и сел напротив них в кресло. Между ними стоял низкий журнальный столик, на котором лежали какие-то две папки — старые, потрёпанные. Такие уже редко встретишь. Или, может быть, он просто давно не заглядывал в канцелярские отделы?

— Я вас слушаю, — сразу начал он, — и если всё это из-за того, что у Крита нет диплома... Честно: сразу предупреждаю — я уйду. И не вернусь, пока вы не извинитесь перед ним.

Родители переглянулись.

Отец тяжело вздохнул, отвёл взгляд в сторону. Мама посмотрела на Нана грустно, почти с болью в глазах, будто собираясь сказать что-то важное, но не находя слов. Отец сидел неподвижно — жёсткий, прямой, почти безжалостный.

Он откинулся на спинку дивана, сцепил пальцы на подлокотнике и заговорил:

— Ты помнишь мою прошлую предвыборную кампанию?

— Что? — Нан нахмурился, сбитый с толку. — Ну... обрывками помню. И что? Крит был твоим конкурентом на пост?

Отец глухо засмеялся. Смех звучал нехорошо — короткий, натужный.

— Нет. Он был моим пунктом в программе.

— Это как? — Нан резко подался вперёд, не понимая, куда он клонит.

— Помнишь документальный фильм, который мы тогда сняли? — медленно спросил отец. — Про нелегальную миграцию в Китай через Таиланд. Про всех этих бедных людей, которые готовы отдать последнее, лишь бы сбежать... Про то, как их там используют, как они работают в ужасных условиях.

Он говорил спокойно, почти буднично — и от этого слова звучали ещё тяжелее.

— Смутно, но помню, — процедил Нан. — И, если честно, уверен, там была не вся правда. И что? — он усмехнулся коротко и зло. — Крит был одним из этих бедных мигрантов? Не смеши меня.

Он фыркнул — резким, нервным звуком, пытаясь скрыть, насколько его задели сами обвинения.

— Mon chéri, — тихо вмешалась мать. Её голос был тёплым, мягким, почти умоляющим. Она подалась вперёд, пытаясь дотронуться до его колена, но Нан тут же отдёрнулся, не глядя на неё.

— Отец сообщил мне об этом только на днях, — продолжила она, сжимая руки на коленях. — И я поняла... ты ведь тоже почти ничего о нём не знаешь. Мы не хотим зла. Мы за тебя боимся...

— Вы скажете наконец, о чём речь? — Нан резко поднял голову, и в его голосе звякнула сталь. — Или вы решили поиграть в дешёвые сериалы, и теперь нужна пауза перед великим откровением?

Он снова сжал кулаки и бросил тяжёлый взгляд на папки, лежащие на столике между ними.

— Твой парень, — с нажимом произнёс отец, скрестив руки на груди, — стоит за всей этой нелегальной миграцией, за всеми этими несчастными людьми. Он преступник, Нан. На него пытались завести уголовное дело, но пока не нашли достаточно доказательств.

Он подтолкнул к сыну одну из папок.

— Почитай.

Нан нахмурился.

Преступник. Нелегальная миграция. Уголовное дело.

Отец явно что-то перепутал. Или... нет?

Он медленно взял папку дрожащими руками, перелистнул первую страницу.

— Мне передали эту информацию ещё тогда, когда я баллотировался, — холодно продолжил отец. — Я должен был знать в лицо тех, кто делает деньги на чужих страданиях.

Нан поморщился, не отрывая взгляда от первой страницы:

— Можно без пафосных речей? Тут нет твоего электората.

Отец поджал губы в тонкую линию и замолчал. Мать мягко положила ладонь ему на локоть, словно напоминая — не дави.

Нан вздохнул и уткнулся в папку.

Сухой юридический язык резал глаза:

"Установлено участие субъекта в организации незаконной миграции через территорию Королевства Таиланд с использованием фальсифицированных документов. Выявлены факты эксплуатации трудовых мигрантов в условиях, не соответствующих базовым нормам прав человека."

Он листал страницы, плохо понимая написанное.

Крит.

Это был он. Нан узнал его по фотографии: лет 23-25 с острыми чертами лица и печальными, умными глазами.

Он продолжил читать.

Сирота. Вырос в каком-то приюте в горах.

Появился в криминальном мире чуть больше десяти лет назад, когда перенял бизнес предыдущего главы банды.

Их бизнес строился на нелегальной миграции.

Поддельные паспорта. Перевозка людей.

Продажа надежд за деньги.

На миг Нан вспомнил кадры из того фильма — измождённые лица, забитые общежития без окон, грязные ангары, в которых спали по тридцать человек на полу, работая за тарелку риса.

Вот откуда всё.

Охрана. Совещания за закрытыми дверьми. Деньги. Очень много денег. Рестораны столько не приносят.

Даже прислуга, возможно, знала... Но молчала.

Нан сглотнул.

Но может, этому есть оправдание... Может, всё не так просто?

Он встречался с преступником.

И даже не догадывался. Или догадывался — но делал вид, что не видит?

Он уже сам не понимал, во что верить.

— И это ещё не всё, — тихо протянул отец.

— Да? — Нан выдохнул, глаза блестели болью и злостью. Он даже не знал — на кого именно.

— Даже всё это он получил не просто так.

— Да неужели. Вы снова про свой чёртов диплом? — Нан почти сорвался.

— Mon chéri... — мягко попыталась его остановить мать. Она подалась вперёд, голос её дрожал. — Я видела, как ты к нему относишься. Это разрывает мне сердце. Ты любишь его... или думаешь, что любишь. Но он даже не рассказал тебе о самом важном. Ты вообще знаешь, кто он на самом деле?

— Я знаю, какой он человек. Его прошлое — это прошлое, — упрямо бросил Нан. Уговаривая скорее себя, чем их.

— Но это не прошлое, — покачал головой отец. — Это его настоящее. И дело только времени, когда полиция соберёт все улики и откроет дело. Скорее всего, с его деньгами адвокаты выбьют условный срок... Но ты готов ездить к нему в тюрьму? Готов быть тем, кто принесёт ему гостинцы? Ты уверен, что он любит тебя так же?

Нан сжал кулаки до побелевших костяшек. Зубы скрипнули.

— Перестаньте, — хрипло выдохнул он. — Я не хочу это слушать. Этому всему есть объяснения.

Он всё ещё цеплялся за надежду. За слабую веру в то, что всё это — ошибка. Что это — заговор, зависть. Что кто-то просто по-завидовал, как Крит добился успеха. Придумал эти небылицы.

Не может быть... Не может быть...

Но чем больше он пытался держаться за эту мысль, тем быстрее она ускользала.

— Тогда почитай вот это. — отец протянул вторую папку, — Тут настоящее уголовное дело. Его замяли, потому что они были ещё детьми, несовершеннолетними. Но это было его первое задержание, — холодно бросил отец.

Нан взял папку. Она была тонкой, лёгкой — а в руках словно обожгла.

Нан боялся её открыть.

Сердце глухо бухало в груди, гулом отдаваясь в ушах.

«Что бы там ни было... Я смогу понять. Я смогу принять его. Это же Крит...» — твердил он себе, цепляясь за хрупкую надежду.

И тут же в голове вспыхнула другая, ядовитая мысль:

«Крит? Ты его даже не знаешь... Он не доверяет тебе. Даже спросить о родителях не смог. Ты для него — просто удобный. Тёплый... но пустой.»

Нет. Нет, это неправда!

Он судорожно вдохнул, открыл папку.

Буквы плясали перед глазами. Строки не складывались в смысл.

Папка выпала из рук. Бумаги разлетелись по полу.

— Это... — прошептал Нан, сам не слыша своего голоса.

Отец поднял одну из страниц, приблизил её к его лицу.

— Да, — сказал он жёстко. — Его задержали в шестнадцать лет. Вместе с другими такими же. За проституцию.

Нан сидел, будто парализованный.

— Смотри сюда, — рявкнул отец, потрясая листом. — Вот твой парень!

Он перевернул страницу.

На старой чёрно-белой фотографии — группа подростков. Яркая, вульгарная одежда. Смазанные тени на глазах.

И среди них... Крит.

Маленький, худой, в обтянутом топике, с закушенной губой.

Нан закрыл глаза.

Но было поздно.

Этого он уже не развидит.

— Mon amour... — начала мать, осторожно, как будто боясь сломать его, — мы так за тебя переживаем. Это же... проституция.

— Вы хоть предохраняетесь?! — вдруг закричал отец, — или тебе сразу место в ВИЧ-диспансере заказывать?!

Нан поднял на него взгляд.

В его глазах плескалась злость, боль, отвращение.

На отца, что говорил правду.

На Крита, что не доверял ему, обманул его.

И... на самого себя, что полюбил его.

— Это всё? Или что ещё? Может, он убийца? Насильник? Давайте уже до конца! — прохрипел он.

— Ну... — отец скривился в вязкой, противной усмешке. Нан вздрогнул, будто его ударили.

— Тот бизнес, который он ведёт, — спокойно продолжил отец, — он не построил сам. Он его перенял... от своего "наставника".

Мать мягко подошла к нему, села рядом на пол, сжала его пальцы в своих.

— Что ещё?! — почти выкрикнул Нан.

— Он был его любовником, — тихо сказала она. — Долго. Наставник был старше его больше чем на тридцать лет. Когда тот умер, он оставил всё Криту...Не потому что тот заслужил. А потому что... был с ним в постели.

На секунду она прижалась щекой к его колену, будто прося прощения за каждое слово, которое сейчас произносила.

— Никакой сказки нет, мой милый... — прошептала она. — Пожалуйста, не плачь, — она осторожно вытерла слёзы с его щёк, но сама уже не могла сдержаться. — Ты любишь его... Но, может быть, ты любишь не его. А тот образ, который он придумал для тебя.

— Хватит! — рявкнул отец, его голос был как хлыст. — Нан, ты умный парень. Вы не так долго вместе. Всё это пройдёт. Закончи это. Пока не стало поздно. Пока он не втянул тебя в свои махинации. Пока ты сам не стал соучастником.

Нан посмотрел на отца, сжал кулаки, резко встал.

Злость, боль, отчаяние — всё рвалось наружу.

Ему нужно было выплеснуть это на кого-то. На Крита — но Крита рядом не было. Были только родители, тыкающие в него этими папками, этой правдой, которая разъедала его изнутри.

— Вы за меня переживаете? Или за свою предвыборную кампанию? — сорвался он на крик. — Это будет плохая реклама: "сын кандидата встречается с преступником", да?

— А для тебя это норма? — холодно бросил отец. Его голос был острым, как лезвие. — Тебя ничего не шокирует? Главное — какой он человек? А ты знаешь, какой он на самом деле?

Нан не знал.

Боже мой, он ничего не знал.

Он кинул папку на стол, и она слетела на пол.

— Вы поэтому так его унижали весь вечер? — выдохнул он. Голос предательски дрожал. — Из мести? За то, что такой человек запятнал честь вашего сына? Могли бы просто не приглашать его. Он бы не пачкал вашу скатерть.

— Mon amour... — начала мать тихим, почти умоляющим голосом. — Мы хотели, чтобы ты сам увидел, какой он.

— Я увидел, — сказал Нан.

Сжал кулаки до боли. Развернулся к двери.

— Спасибо вам за это. И ещё за то, что я увидел, какими стали мои родители.

— Нан! — рявкнул отец, когда он был уже у дверей. — Ты злишься не на нас, а на него. И на себя, что сделал не правильный выбор.

— Я злюсь? — Нан выдохнул, пытаясь не взорваться. Это было тяжело. — Да, я злюсь! На всё вокруг. На вас. На него. На себя. Но это не отменяет того, что вы поступили низко.

— Это он поступил низко по отношению к тебе, — холодно бросил отец. — Скажи мне, Нан, ты такой благородный, такой честный... — Его взгляд был полон презрения, в то время как мать смотрела с тихой мольбой. — Если бы ты знал изначально, кто он... стал бы ты с ним встречаться?

Нан замер. Вопрос ударил под дых. Сердце билось в горле, глуша мысли.

— Если бы я знал... Возможно, нет, — прошептал он наконец. — Но я не знал. И это уже не изменить.

И, почти беззвучно, себе:

"А ты надеялся, что я никогда не узнаю... Что я буду любить тебя вслепую? Без права знать, кто ты? Без права доверять, и любить в ответ?.. Крит... кто ты на самом деле?"

Он вышел из кабинета, поднялся в свою старую комнату, уже подготовленную для него. Даже не посмотрел на аккуратно застеленную кровать. Открыл шкаф, достал кожаную куртку для мотоцикла, шлем.

Спустился вниз.

— Ты не останешься на ночь? — срывающимся голосом спросила мать, глядя на него.

— Нет, — отрезал Нан.

Отец протянул ему папку:

— Забери. У меня осталась копия.

Нан хотел не брать. Хотел оттолкнуть её, будто это ничего не значило, будто ему всё равно. Но пальцы сами дрожащими движениями схватили документы.

— Ты поедешь на мотоцикле? — снова спросила мать, с тревогой в голосе. — Это опасно.

— Я не буду гнать. — Его голос был ледяным. — Спасибо за замечательный вечер.

Он чуть склонил голову в безукоризненном, отстранённом вайте — почти как чужим. И, не оглядываясь, скрылся за дверью, сжимая в руках папку, будто та обжигала кожу.

— Напиши, как приедешь, — крикнула ему в спину мать.

Дверь захлопнулась.

В коридоре повисла тишина.

— Дорогой, — тихо сказала женщина, — может, не стоило так себя вести с его парнем?

Мужчина стоял, глядя в закрытую дверь. Его губы сжались в тонкую линию.

— Его парень — преступник, — глухо произнёс он. — И Нан должен понять: тот ему не пара.

Он тяжело выдохнул, сжал плечи жены в ладонях — словно нуждаелся в опоре.

— Нан поймёт, — повторил он, уговаривая скорее себя, чем её. — Мы просто хотим для него лучшего.

Он повернулся к ней, пытаясь придать голосу уверенности:

— Он любит его? Он его не знает.

Он говорил твёрдо. И только руки дрожали совсем чуть-чуть.

***

Нан не поехал к нему. Просто не смог.

Физически не смог бы сейчас видеть Крита.

Ему нужно было успокоиться. Нужно было понять себя. Понять его. Слишком большой шок. Слишком большое потрясение.

Он приехал домой. Спать он не мог — даже попыток не предпринимал.

Сразу вышел на террасу, лёг на шезлонг и уставился в небо.

Что из услышанного этим вечером причиняло боль больше всего?

Нелегальный бизнес — грязный, построенный на страданиях других?

Проституция?

Или то, что Крит добился всего через постель?

Всё было мерзким. Всё вызывало отвращение.

Но... не убивало его чувств.

Это был Крит.

Грозный, суровый. Но такой нежный, когда хотел. Весёлый, умный. Его дьявол в очках.

Который действительно оказался дьяволом.

А его кошмары? Они были оттуда?

Из той жизни, где он продавал себя на улицах?

У него не было выбора? Или он сам этого хотел?

А как же то, что Нан был первым для него? Тот раньше ни перед кем не нагибался. Он знал это наверняка. Был в этом уверен.

И тогда что?

Что он делал до него?

Сосал? Трахал других? За деньги?

За сколько? За гроши? Или он стоит дорого?

Почему именно эти мысли рвали его изнутри?

Почему важнее было не то, что Крит строил бизнес на чужой беде?

А именно это — кто касался его тела. Кто покупал его.

Глупо. Жалко.

И — больно.

До спазмов в животе. До сбитого дыхания.

Когда Крит собирался рассказать ему правду?

И собирался ли вообще?

Сможет ли Нан принять его таким — чужим, обманщиком, утаившим самое важное?

Кто я для тебя, Крит?

Кто ты для меня?

Он так и не заснул.

А утром — рано, ещё до девяти — приехал к его дому.

Лео открыл ему дверь. Сдержанно поклонился:

— Кхун Крит уехал. Будет вечером.

Нан выругался. Проклятие скатилось с губ почти криком.

Сегодня у него была смена. Вечером он не сможет вырваться.

Он набрал сообщение:

"Нам нужно поговорить."

Ответ пришёл почти сразу:

"Вечером."

Нан стиснул телефон в пальцах и вернулся домой.

Но за весь день так и не смог прийти в себя.

А вечером, в ресторане, он работал машинально, с ошибками. Руки помнили, что делать — но мысли всё время уносились к Криту.

Он вспоминал всё, что узнал за ночь:

О нелегальной миграции. О проституции. О католическом приюте в горах, о котором нашёл только короткую старую статью.

Информации о самом Крите почти не было. Он был как призрак. Как мираж.

Когда смена закончилась, он не торопился уходить.

Он сидел на кухне, смотрел на часы, вытирая до блеска чистые столешницы.

Ждал.

Как дурак.

Ждал, что дверь распахнётся, и Крит появится, как всегда, заберёт его.

Шлем стоял наготове.

Байк был припаркован у чёрного входа.

Но Крит не пришёл.

Нан стиснул зубы.

Достал телефон.

"Ты где?"

Ответ пришёл не сразу. Минут через десять:

"Дома."

Он сжал кулаки.

Издевается?!

Хочет, чтобы он сам приехал?

Хочет, чтобы он сделал первый шаг?

Что ж. Нан сделает.

Он резко бросил тряпку в раковину, оставил второй шлем на столе, и вылетел на улицу.

Байк взревел.

И он сорвался с места.

К нему.

К правде.

К тому, что разрушит их окончательно — или спасёт.

***

Крит ждал его.

Ждал уже сутки. В страхе, в тревоге, в злости — как в щите, которым накрывал свои чувства.

Пронесёт? Нет. Конечно нет. Иначе бы Нан ещё вчера приехал. Ночевал бы рядом. А он остался там — с ними. С его чистыми родителями. Не с ним.

Когда Нан первым написал, Крит обрадовался. Как идиот. На миг поверил, что всё ещё можно исправить. И тут же отдёрнул себя: отвечал сухо, отрывисто.

Вечером он знал: Нан ждёт его в ресторане. Как всегда. Вспоминал, как они целовались там, среди запахов еды и вина. Иногда, — занимались любовью на их любимом столе, который теперь едва держался на ножках. Потом — вместе, на байке, домой. К Нану. Или к нему. Всё было так просто.

Но не сегодня.

Сегодня Крит хотел, чтобы Нан пришёл сам.

Чтобы сам выбрал.

И только это позволяло ему ещё надеяться. Надеяться, что в его глазах не будет отвращения.

Его Нан? Или уже нет?

А какая теперь разница. Какая к чёрту разница.

Дверь открылась. За полночь. Сутки без сна. Нервы на пределе.

— Ты теперь меня принимаешь в кабинете? Как какого-то подчинённого? — бросил Нан с порога.

Крит поднял на него взгляд. Холодный. Настороженный.

Шлем под мышкой Нана с глухим стуком полетел на диван. Следом — куртка.

— А где мне тебя ждать? В кровати? — тихо отозвался Крит. — Я думал, ты пришёл поговорить, а не трахать меня.

Нан скрипнул зубами. Подошёл ближе.

Крит сидел за столом — массивным, тяжёлым, казавшимся сейчас стеной между ними.

Как будто он уже всё решил. Как будто отгородился.

Нан опустился в кресло напротив.

Если Крит хочет говорить через стол — пусть.

Пусть будет так.

Молчание упало между ними, натянутое, колючее. Они смотрели друг на друга — злыми, упрямыми глазами, под тонкой, почти невидимой пленкой боли.

— Что ты знаешь? — первым нарушил тишину Крит. Его голос был хриплым. — Чтобы я знал — оправдываться или сразу идти на эшафот.

— Что я знаю? — протянул Нан, криво улыбаясь. — Много чего. Но я хочу услышать это от тебя. Не от родителей. Не из официальных сводок полиции.

Крит ухмыльнулся — коротко, горько. Потянулся к стакану с виски стоящего рядом, отпил.

— Даже так? Твой отец постарался. Хотя чему мне удивляться... У него, наверное, правильные связи. Нужные люди. Не такие, как я.

— Как ты? — Нан подался вперёд, глаза блеснули злостью. — А какой ты? Я тебя не знаю.

— Такой, какой есть, — спокойно бросил Крит. — Я не притворялся. Ты знал меня настоящего.

— Знал? — Нан усмехнулся резко, больно. — Я о тебе ничего не знал.

— Может, обо мне — нет. Но меня ты знал, — сухо возразил Крит.

— Неужели? — Нан подался вперёд. Его голос звенел холодом. — А то, чем ты занимаешься, это не часть тебя?

Он сделал короткую паузу. Слишком короткую, чтобы сдержаться.

— Нелегальный бизнес, — бросил он, глядя прямо в глаза. — Это правда?

Крит небрежно пожал плечами.

— А зачем спрашиваешь? Сам ведь всё знаешь.

Нан резко подался вперёд — и с силой ударил кулаком по тяжёлому столу.

Стол дрогнул. Виски в бокале Крита колыхнулись.

— Потому что, блядь, я хочу услышать это от тебя! — выдохнул Нан, срываясь на крик. — Ты зарабатываешь на страданиях других? На их несчастьях?

Крит прищурился.

В этом взгляде не было страха. Только холод. Только усталость.

И — тонкая вспышка боли.

— Браво, — тихо сказал он. — Настоящий сын политика. Столько пафоса в одном предложении. Тебя на камеру снимают?

— Крит! — рявкнул Нан, едва сдерживаясь. Зачем он издевается? Зачем эта желчь? Эти упрёки? Он вообще собирается что-то объяснять? — Ты ответишь?! Или даже этого я не заслужил?!

Крит лениво опёрся локтем о спинку кресла.

— У меня бизнес, который помогает людям зарабатывать там, где иначе им светила бы только голодная смерть, — холодно бросил он. — Нелегальный? Да. Легально никому они были не нужны.

— Робин Гуд хренов, — процедил сквозь зубы Нан. — Было бы всё так красиво — не ты бы в дворце жил, а они.

Крит пожал плечами. Небрежно. Почти равнодушно.

— Это выгодный бизнес.

— А рестораны? Это только прикрытие?!

Глаза Крита стали темнее. Опаснее.

— Теперь — нет. Теперь они настоящие, — усмехнулся он уголком губ.

И склонившись через стол добавил:

— Ну давай, — голос Крита дрожал от злости. — Спрашивай дальше, Нан. Чего ты робеешь? Тебя же не только это и вывело из себя, да? Отвращение в твоих глазах не из-за бедных мигрантов из Лаоса.

— Заткнись, Крит, — прохрипел Нан.

— А что, я не прав? — скривился Крит. — Такой чистый, Нан, с голубой кровью... И связался с преступником. Как, интересно, духи твоих предков на это смотрят?

Он был жесток. Он бил первым. Он не мог иначе — только так можно было сохранить свою чёртову гордость. Последнее, что у него оставалось. Потому что когда Нан уйдёт — а он уйдёт, — всё остальное рухнет.

— Ты моей семьёй теперь меня тыкаешь? Мне извиниться за то, что я родился в достатке?! За то, что у меня было детство, а не улица под ногами?! — он почти сорвался на крик, и голос дрожал не от злости — от боли. — Всю жизнь я слышу эту зависть. В каждом плевке, в каждой кривой усмешке. И теперь — от тебя? От тебя, Крит?!

— Завистливые речи?.. — Крит ухмыльнулся уголком губ. — Не знаю, что это такое. Но я жду, Нан. Жду. Давай, скажи ещё что-нибудь.

Он резко схватил пустой стакан со стола, встал, развернулся, направился к бару. Каждое его движение было дерганым, резким — как если бы он боялся, что иначе просто упадет.

Он налил себе виски — щедро, почти до краёв, — и обернулся, протягивая стакан Нану.

— Будешь? — спросил он, голос был спокойным, почти ленивым.

— Нет! — отрезал Нан, почти взрываясь. — Прекрати вести себя так, будто мы чужие. Будто этих трёх месяцев никогда не было. Будто я был для тебя... просто удобным вариантом на время.

— А я для тебя разве нет? — тихо бросил Крит, и в его голосе зазвенела ледяная насмешка.

— Нет! — почти выкрикнул Нан, резко вставая. Его стул со скрипом отодвинулся назад. — Может, вначале — да. Но уже давно нет! А ты... ты...

— Что я? — Крит усмехнулся ядовито. — Давай, скажи. Или хочешь, я скажу за тебя? — Он наклонился чуть вперёд. — Я вижу, тебе тяжело даже вслух произнести это.

Нан шагнул к нему, впритык. Выхватил стакан из его рук, бросил его в сторону — тот с глухим стуком покатился по полу. Схватил Крита за ворот пиджака, почти встряхивая его.

— Я видел уголовное дело, — выдохнул он, срываясь на дыхание. — Видел, Крит... Ты продавал себя. Своё тело. В шестнадцать лет! В шестнадцать!

Он захрипел, как будто воздух больше не проходил в лёгкие. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в лацкан.

— А потом... — Нан споткнулся на словах, сжал челюсти до боли. — Потом ты стал любовником.

Он чуть наклонился ближе, его голос стал глухим, полным отчаяния:

— Ты так получил всё это? Этот дворец? Все деньги? Через постель?

Молчание между ними было оглушающим. Нан ждал ответа. Хоть какого-то. Но Крит только смотрел на него. И в его глазах не было ничего — ни раскаяния, ни защиты.

А Крит видел: отвращение, разочарование — только это в глазах Нана. Или подумал, что видел. "Он не спрашивал почему. Ему было важно только одно — правда ли это..."

Крит не заметил боли. Не заметил надежды, что ещё цеплялась из последних сил.

Всё смешалось в одном безумном, жгущем порыве.

Крит медленно схватил Нана за запястья, отрывая его руки от лацканов — грубо, с почти животной силой. Их пальцы на миг сцепились в этом невольном сопротивлении. А потом Крит резко толкнул его, вбивая в стену, всем телом прижимая к холодной поверхности.

Грудь к груди. Их дыхание слилось в горячее, рваное. Было слышно только биение двух сердец, бешеное, не в такт.

— Да. — выдохнул Крит с кривой, ядовитой улыбкой. — Да, я трахал старика. Мужика под пятьдесят — возраста примерно твоего отца. Тебя это смущает, Нан? — его голос был медленным, как желчь, растекающимся под кожей. — Я сосал у него. И он у меня.

Нан вырвался из его рук, толкнул Крита в грудь. В глазах — боль. И слёзы, сдерживаемые из последних сил.

— Что ещё?! Что ещё я должен знать?! — выдавил он наконец, срываясь на шёпот. — Преступник? Шлюха? Что ещё?!

Крит смотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

— А этого недостаточно? — спросил он ледяным тоном. — Недостаточно, чтобы такой чистый мальчик, как ты, почувствовал отвращение?

— Тошноту я почувствовал, — прошипел Нан, — не из-за твоего прошлого. А потому что ты мне настолько не доверял, что даже не собирался рассказать. Ты думал, я никогда не узнаю?! Или что успеешь кинуть меня раньше?!

На одно короткое мгновение в глазах Крита мелькнуло что-то... почти сожаление. Тонкая, хрупкая искра настоящего чувства. Но в следующую секунду она погасла, утопленная новой волной злости.

— Если бы ты узнал раньше... — он усмехнулся уголком губ. — Ты бы бросил меня раньше. А так у нас было три весёлых месяца.

Нан вздрогнул, как от удара. В груди что-то оборвалось.

— Урод ты, Крит, — выдохнул он хрипло. — Но не потому что сосал на улице. А потому что ты решил за меня. Осудил меня. Вешая ярлыки только потому, что моя семья богата. Ты сам придумал, кто я. Ты сам сделал выводы. Ты не лучше тех, кто плевался на твоё прошлое, на тебя. Ты такой же. Высокомерный. Глухой к тем, кто рядом.

Крит сжал кулаки, едва сдерживаясь.

— Ты всё сказал?

Нан стряхнул его руки, подошёл к дивану, резко накинул куртку, схватил шлем. Всё внутри рвалось на части, всё болело, но он упрямо держался. Хотя кого он обманывал? Он проигрывал. Громко, безнадёжно.

— Мне надо подумать, — хрипло выдавил он. — Стоит ли это того. Стоит ли того, чтобы ты вытирал ноги об мои чувства.

— Я тебя освобожу от этого, — глухо бросил Крит. — Вещи твои привезут охранники.

В его груди что-то оборвалось.

«Ты так и не спросил главное... Ты не попытался узнать, почему, Нан...»

— Что? — Нан резко обернулся, стремительно подошёл к нему. — Ты меня кидаешь? Первым?

— Хочешь — можешь сам хлопнуть дверью, — усмехнулся Крит устало. — Это же не соревнование. Я просто даю тебе возможность больше не думать о такой грязи, как я.

Он не смотрел на Нана. Смотрел куда-то мимо. Мимо него. Как будто они уже чужие.

— Грязь? — Нан зло скривился. — Ты за меня решаешь, что я думаю? Что я чувствую?! Отлично. Тогда и я не буду стараться.

«Как ты мог? — пульсировало в голове Нана. — Как ты мог вот так поступить со мной? Неужели я тебе был настолько чужим? А всё, что было — смех, ночи, шёпот на кухне ресторана ... — всё мне померещилось? Я сам это придумал?!»

Нан сжал кулаки.

— Но... — выдохнул он едва слышно, словно хватаясь за последнюю, истончающуюся нить между ними.

— Что? — резко перебил его Крит.

Он стоял, покачиваясь, как после тяжёлого удара. Ему было невыносимо видеть взгляд Нана. Взгляд, в котором он видел только презрение, только осуждение.

Он не видел того главного — любви, ещё живой, ещё бьющейся, пытающейся пробиться сквозь боль и ярость.

— Кошмары... — выдохнул вдруг Нан.

Крит замер.

Будто нож полоснул по груди. Будто в открытую рану плеснули ледяной водой.

Он не ожидал этого. Страх, грязный, липкий, мгновенно обхватил его изнутри.

Нан сделал шаг ближе.

— Ответь, — его голос дрожал. — Откуда они? Докажи, что я тебе не пустое место. Докажи... хоть что-то.

Крит молчал.

Не потому что хотел ранить.

Не потому что хотел унизить.

Он просто не мог.

Эти воспоминания — липкие пальцы, холодные стены, тараканы бегущие в щель — всё накрыло его, как тьма. Парализовало.

Он бы хотел сказать. Хотел бы закричать: "Я доверяю тебе!"

Но он не мог.

— Я так и знал, — выдохнул Нан, и голос его был уже чужим. Горьким. Безжизненным. — Я тебе нужен только когда удобно тебе. Когда тебе страшно.

Он посмотрел на Крита. Последний раз.

— Ты настолько мне не доверяешь. Настолько я для тебя никто.

Нан шагнул к двери. Остановился, задержался — давая последнюю возможность, последнюю надежду.

Но Крит только отвернулся.

Дверь закрылась.

Только тогда, в полной тишине, сжав кулаки так, что белели костяшки пальцев, Крит еле слышно прошептал:

— Нан... я не мог тебе рассказать. Тогда бы у меня не было даже этих трёх месяцев с тобой. Даже этого...

Он опустился на пол, сполз по стене и закрыл лицо руками.

Поздно.

Прошлое догнало его, а липкие пальцы снова схватили не позволяя сделать и шаг...