CПЕШЛ. Часть 2

РАЯН И КЁНМИН

СЛОВА АВТОРА: Я решила написать спешл о них здесь.
Почему именно здесь, а не в основном "ОКСЭРЕ"?
Чтобы избежать спойлеров для тех, кто ещё не читал "Список моей злости".

11 лет спустя, Южная Корея.

— Раян, пёсик, иди ко мне, я так соскучился.

Кёнмин потянулся к мужу и заключил его в объятия, целуя.
Неделя. Он не видел его целую неделю.
Семь длинных дней.
Казалось бы — ну что тут такого? Но для них это было много. Слишком много.

Раян улыбнулся, запустил пальцы в его густые волосы и поцеловал в ответ.
Он тоже скучал.

Муж уехал на соревнования в Лондон, а Раян остался дома. Поехать вместе не получилось: хозяйство, в котором уже двадцать лошадей, три козы и два декоративных поросёнка; работа ветеринара — единственного на весь округ; и, конечно же, ставшие родными и любимыми хлопоты...

Те самые хлопоты, что сейчас мирно спали в своей комнате.
Хлопоты — в количестве одного маленького ребёнка.
По имени Минхен. Их ребёнка. Хотя ни один из них не был ему биологическим отцом.

Так вышло. Неожиданно.
Даже не планируя детей, они стали родителями.
Три года назад.

Вокруг все заводили детей, женились, «строили семьи» — как будто только так можно было считаться по-настоящему взрослыми. По-настоящему счастливыми.
А Раян с Кёнмином были довольны тем, что у них есть.
Животные. Лошади. Тишина в доме. Объятия друг друга.

Они не были против детей. Просто не хотели своих.
Вот и всё.

Но... вышло иначе.
Словно кто-то сверху решил за них.
Вдруг.
Резко.
Больно.
Со слезами.

Три года назад умерла старшая сестра Кёнмина.
Несчастный случай. Глупая, обидная смерть.
Она подавилась.
Просто — в ресторане, среди десятков людей.
Упала. Не успели спасти.

У неё остался сын. Пятилетний ребёнок. Один.
Один — в тишине. Один — в доме, полном людей.
Но всё равно один.

Он не стал ненужным. Просто... затерялся.
Как тень, скользнувшая по стене, скрыв трещины и пятна — но не смыла их.
Он будто размылся в чужом горе. Стал незаметным. Прозрачным.
Таким, каким часто становятся дети, когда взрослые слишком заняты своей болью.

Раян хорошо помнил тот день.
Похороны проходили в доме сестры Кёнмина.
Родители. Брат Юнхо. Друзья. Какие-то дальние родственники. Люди, которых он даже не знал.
Бывший муж сестры — биологический отец мальчика.

И сам мальчик.
Пять лет.
Белая рубашка, аккуратно застёгнутая на все пуговицы. Чёрный пиджачок.
Кто-то же надел всё это на него — наспех, формально. Надел... и забыл.

Оставил сидеть, как куклу. Как статиста в горе.

Он сидел на краю стула — слишком тихий, слишком неподвижный.
Не плакал. Не злился. Просто смотрел в пол.

Не понимая, что происходит. Словно его и не было здесь вовсе. Словно он исчез вместе с ней.

Раян и Кёнмин, конечно, знали его — племянник, не чужой. Но Кёнмин никогда не был особенно близок со старшей сестрой, а значит, и с Минхеном виделся редко.
Связи почти не было.
До этого дня.

Раян подошёл.
Сел рядом — на корточки, не прикасаясь. Он не знал, что сказать. Не знал, как утешить.
Но хорошо помнил, как у него самого умерла мама. Как плакал. Как не мог смириться.

И пусть тогда ему было четырнадцать — не пять, как этому мальчику — боль есть боль.

Потому что мама — она всегда мама. В любом возрасте.

Он сидел рядом, молча. Не торопился говорить.
Просто — был.
Рядом с мальчиком в белой рубашке, который будто исчез.
Слишком спокойный. Слишком тихий. Слишком взрослый для своих пяти.

— Как ты, Минхён? — тихо спросил Раян.

Мальчик поднял глаза.

— Всё хорошо, — ответил вежливо. И тут же снова уставился в пол.

Раян сглотнул подступившие слёзы. Протянул руку — осторожно, почти неуверенно.
Коснулся ладони мальчика. И обжёгся.

Горячий.

Он всмотрелся внимательнее.
Красные щёки. Слишком блестящие глаза. Взгляд — не фокусируется. Дрожащие ресницы.
Сначала он подумал, что тот просто сдерживает слёзы. Но нет. Всё было иначе.

— Разрешишь? — спросил Раян, с трудом сохраняя спокойствие в голосе.

Минхен едва заметно кивнул.

Он приложил ладонь ко лбу мальчика. Потом — губы. Температура. Высокая.

И никто не заметил. Никто из взрослых.

Все утонули в своём горе.
Родители Кёнмина потеряли дочь. Им не хватило сил взглянуть на того, кто остался. Их боль была слишком сильной, чтобы вместить ещё чью-то.

А отец...
Он давно исчез из жизни ребёнка. Развеялся, как дым. И не собирался возвращаться.

Раян медленно обнял мальчика. Осторожно, будто тот был сделан из стекла.

— Минхен, пойдём. Я отведу тебя в кровать. У тебя температура.

— Мне... мне надо попрощаться с мамой... — выдохнул тот и сжал кулачки. Но сил не хватило — вместо кулаков вышли просто две мокрые, дрожащие ладошки.

Раян выдохнул. Этому мальчику срочно нужна помощь. Не только от температуры.
От толпы. От одиночества — в этой толпе.

Он бросил быстрый взгляд в сторону — ища глазами его отца. Тщетно. Его нигде не было.

Оставить мальчика одного и уйти — Раян не мог.

Он снова повернулся к Минхену, всё ещё стоя на корточках рядом. Вровень с его лицом.

— Ты знаешь... — прошептал он, — мама теперь везде. Если ты ляжешь в кроватку, она будет рядом. Она придёт к тебе... во сне.

Мальчик посмотрел на него — растерянно, расфокусированно.
Казалось, слова проходили мимо.
Он то ли собирался заплакать...
То ли возмутиться...
То ли просто упасть от усталости.

— Я отведу тебя в комнату, — мягко сказал Раян. — Дам лекарство. А мама... мама тебе приснится. И с ней не нужно прощаться. Она с тобой. Всегда.

Верил ли он сам в то, что говорил? Раян не знал.

Его собственная мама... Когда ушла — почти не приходила во сне. Она бросила его так давно...

И всё равно — кольнуло где-то в уголках глаз. Странно. Прошло больше двадцати лет.
Разве взрослые плачут по родителям?

Но он плакал.

И мальчик, увидев мужчину, стоящего перед ним на коленях и тихо плачущего, — заплакал тоже.
По-настоящему.
Как плачут дети: громко, с красным лицом, с мокрыми щеками и судорожными всхлипами.

Раян обнял его. Прижал к груди. И понёс наверх — в детскую, в комнату, где всё ещё пахло её духами.

Минхён не отпускал. Вцепился в него, будто боялся, что и Раян исчезнет.
Он едва сумел снять с него пиджачок, провести ладонью по влажному от слёз лицу.
Мальчик дрожал и плакал.

— Дядя Раян... мне страшно, — выдохнул он наконец. — Я не хочу умереть, как мама.

Раян лёг рядом с ним.
Одной рукой держал мальчика, другой — достал телефон и, пока Минхен не видел, написал Кёнмину, чтобы тот пришёл.
Кёнмин появился быстро, с лекарствами.
Они вдвоём переодели ребёнка, уложили, укрыли...
Но Раяна он не отпустил.
Ни в тот вечер, ни позже.

Он остался с ними.
Тихо, несмело.
Так входят в жизнь только раненые дети: застенчиво, недоверчиво, шаг за шагом.
Минхен был именно таким: робким, пугливым, потрёпанным жизнью, неуверенным ни в себе, ни в мире.

Стало ли Раяну просто жалко его?
Кто сейчас скажет. Да это уже и неважно.

Вот уже три года Минхён держится за них — сначала за Раяна, потом за Кёнмина, а теперь за обоих своих пап.
И только год назад им удалось окончательно оформить документы.

Биологический отец не хотел давать согласие. Но и сына — не хотел тоже. Мальчик уже два года жил с ними, знал их дом, знал их руки, знал их запах. Но всё равно оставался в подвешенном состоянии — между прошлым и будущим. Между любовью к маме, болью утраты и человеком, который сам не понимал, зачем его держит. Разве что из упрямства.

Кёнмин угрожал, уговаривал, пытался достучаться. А в итоге... всё, как всегда, решила одна вещь.

Деньги. Даже здесь.

Он подписал документы.
Формально — отказ от отцовства. По закону это всё ещё не означало полной потери прав: отцовство невозможно просто так «отменить» одной бумагой.
Но теперь у Кёнмина и Раяна появились официальные родительские права.
Полноценные. Законные.
Минхён стал их сыном — не только по любви, но и по документам.

Сейчас ему было восемь.

Всё тот же тихий мальчик. Застенчивый, немного робкий.
Но уже — с огоньком в глазах. С добротой, чуткостью, с той взрослой внимательностью к чужому состоянию,
что бывает только у детей, слишком рано столкнувшихся с утратой.

Жизнь в загородном поместье пошла ему на пользу.
Да, в школу приходилось ездить — по сорок минут в одну сторону, на машине.
Да, поблизости не было детей-ровесников.
Но, казалось, ему это было и не нужно.
Он находил счастье в другом — в лошадях, в тишине, в свежем воздухе.
В стабильности.
В двух розовых декоративных поросятах, которых Раян подарил ему на шестой день рождения.
Они вели себя как собаки, а ласкались — как кошки. Тим и Бим.
Минхен не просто адаптировался. Он расцвёл.

Раян улыбнулся, вспоминая об этом, и поцеловал Кёнмина в лоб:

— Новый жеребёнок отличный. Спасибо. Минхёну — просто идеальный подарок на день рождения.

— Он ещё совсем молодой, — отозвался Кёнмин. — Но пусть учится. Постепенно.

Их сын увлекался верховой ездой, особенно конкуром. Учитывая его родителей — неудивительно.

И, надо признать, у него отлично получалось.
Он начал заниматься в шесть лет — сначала на пони, как и положено.
А сейчас, в восемь, уже участвовал в детских соревнованиях — на шетлендских и валлийских пони. Иногда — на более крупных карликовых лошадях.
До настоящих, вроде арабских или ганноверских, пока не дорос: ни по росту, ни по весу.
Но скоро всё изменится.

Подаренный жеребёнок был только началом.
Теперь Минхен будет учиться заботиться о нём: чистить, кормить, следить за стойлом.
А позже — когда тот подрастёт — сможет и ездить верхом.

— Тренер сказал, что уже пора пересаживаться на лошадок покрупнее, — заметил Раян, не переставая гладить мужа по спине. — Но я сразу предупредил: если он будет кататься, игнорируя домашку — никаких лошадей.

— Жокею математика не нужна, — усмехнулся Кёнмин.

— Нужна, — упрямо отрезал Раян. — Ему всего восемь. Станет ли он профессиональным жокеем — ещё вопрос. А вот знания никому не помешают.

— Конечно, конечно, — Кёнмин тут же согласился.

Ему просто не хотелось спорить.
Ему хотелось совсем другого.
Домашка, математика... всё это подождёт...

— Пёсик, — Кёнмин прижался лбом к его виску, — наш сын спит... а я — нет. И совсем не хочу.

— Я тоже, дорогой, — протянул Раян, лениво проводя рукой по его пояснице, ниже. — Но... скажи сначала, когда Тьютор с семьёй приезжает? Я ему звонил — не ответил. С телефоном он, как всегда, не дружит. Завтра? Или всё-таки, как изначально планировали, уже на сам праздник? Или, как обычно, перепутает день, забудет предупредить — и свалится на нас, когда ему вздумается?

Он нахмурился, но больше для вида. Бурчал без злобы, скорее — по привычке.

Особенность Тьютора приезжать «без объявления войны» вроде бы осталась в прошлом — теперь он хотя бы пытался заранее сообщать даты. Но с точностью у него всё так же было туго. То приедет на день раньше, то — на два позже.
Как получится. Как ему удобно.
Забывая, что у других тоже могут быть планы. И каждый раз искренне удивляясь, почему его не встречают с фейерверками и объятиями.

Раян усмехнулся, вспомнив один особенно характерный случай — пару лет назад. Тьютор с семьёй приехал на сутки раньше, чем собирался. В поместье тогда никого не оказалось, кроме прислуги. Но он и глазом не моргнул.

— Нас ждут, — сообщил он экономке с полным спокойствием.

А она, зная, что это «свои», даже не удивилась. Разместила в гостевой спальне, как всегда.
Даже тапочки нашлись. Именные.

И злиться на него? Даже в голову не пришло.

Это же Тьютор. Что с него взять?
Ругаться на него — всё равно что на погоду. Бесполезно, шумно... и ничего не изменишь.

К тому же... Минхен обожал их сыновей.
С ними он менялся на глазах.
Оживал. Становился разговорчивым, активным, почти шумным — по-своему, конечно.
Особенно рядом с Натом.
Того было вообще невозможно переболтать, переиграть или остановить.
Но именно такой друг был нужен Минхену — яркий, живой, ведущий за собой.

— Завтра, пёсик, — подтвердил Кёнмин с лёгкой улыбкой. — Я говорил с Марком. Они уже в Сеуле.

Раян кивнул одобрительно — и в ту же секунду в его взгляде вспыхнул хорошо знакомый хищный огонёк. Кёнмин сглотнул. Пульс участился.

— Ну... — протянул Раян, мягко, но настойчиво беря мужа за руку. — Минхен уже спит. А вы, сэр, насколько я успел заметить, очень соскучились по своему пёсику...

Он не договорил. Просто потянул Кёнмина за собой. Тот и не сопротивлялся.

Они пошли вниз — из их спальни. В их комнату. В ту самую. Бархатную.

Теперь она находилась в подвале, в самом тёмном его уголке.
Спрятанная. Запертая на ключ.
И до сих пор — обросшая воспоминаниями, от которых обоим было немного стыдно.

Потому что год назад... Минхен её нашёл.
Не ту, что в подвале. Ту, которая тогда ещё была прямо в их спальне.

⸻

Ещё в первый год — когда Минхен только начал жить с ними. Однажды он заметил в спальне родителей странную, закрытую дверь.

— А что там? — спросил он невинно, как бы между прочим.

— Кладовка, — ответил Кёнмин, не задумываясь. Просто... по инерции.

Мальчик кивнул. Поверил. Наивно. По-детски. И больше не спрашивал.

На всякий случай они передвинули к двери комод. И со временем про неё забыли. До поры.

⸻

А потом... год назад.

Раннее утро.
Раяна вызвали по работе — срочно, на соседнюю ферму. Кёнмин спешил на тренировку. После бурной ночи никто не проверил — комод остался в стороне, дверь просто прикрыли. Кодовой замок — забыли.

Минхен зашёл в спальню родителей.
Может, хотел спросить что‑то. Может, просто искал их.
И вдруг заметил приоткрытую дверь. Ту самую "кладовку".

Он вошёл. И увидел.

Не всё. Конечно, не всё.
Но... достаточно, чтобы почувствовать: там было что‑то неправильное.
Что‑то пугающее. Что‑то точно не для него.

Он вышел оттуда бледный — как полотно. С глазами, полными несказанных слёз. И промолчал весь день.

Они даже не поняли сразу. Подумали — грустит. Устал.

Может, поругался с кем-то в школе. Может, не получилось взять новый барьер на тренировке. Мало ли какое настроение у ребёнка.

Но вечером, когда они пришли поцеловать его перед сном, он вдруг... обнял Кёнмина.
Сильно. Крепко.
Не так, как обычно. Объятия были всегда скорее частью Раяна — а тут он вцепился в Кёнмина обеими руками... и заплакал.

Тихо. Но — по‑настоящему.

— Что такое, малыш? — шёпотом спросил Кёнмин, гладя его по голове.

Минхен всхлипнул, ещё сильнее прижался и едва слышно выдавил:

— Папа... папа... пожалуйста... не обижай папу.

Кёнмин замер. Ничего не понимая, нахмурился. А мальчик уже тянулся ко второму — к Раяну. Обнял обоих сразу: маленькими ладошками за шею каждого.

И заплакал сильнее.

— Пожалуйста... не бей папу... — выдохнул он, — и... и не разводитесь.

Кёнмин осторожно отстранил его на расстояние вытянутой руки, чтобы увидеть лицо.
Красные глаза. Слёзы. Настоящий страх.

— Минхён... почему мы должны разводиться? — тихо спросил он. — Я очень люблю твоего папу. И он любит меня. Откуда ты взял, что я его бью?

Мальчик всхлипнул, не отвечал. Опустил глаза, будто боялся, что его наругают.

Кёнмин растерянно моргнул — ничего не понимая.
А вот Раян... уже догадывался. Щёки у него вспыхнули. Жарко. До ушей.

Он аккуратно взял сына за руку, пригладил волосы и так же тихо спросил:

— Минхён... а почему ты решил, что папа меня бьёт?

Мальчик вздрогнул.  Замолчал. Потом прошептал, запинаясь:

— Я... я видел... там... в комнате... ремни... и... — он сглотнул, будто комок встал в горле, — и наручники. И ещё... плётку. Я подумал, ты... что-то плохое сделал... а папа тебя... наказал.

У него дрогнул подбородок.
Он снова обнял Раяна — плотно, всем телом. Словно хотел закрыть собой. Семилетний ребёнок. Маленький. Хрупкий. Но — стоящий между ними, как щит.

— Я видел это всё, — продолжал Минхен дрожащим голосом. — Не трогай его, папа. Пожалуйста. Не надо.

Слёз не было.
Они будто закончились.
Остались только испуг и решимость.

Их тихий, застенчивый мальчик —
стоял, защищая одного папу от другого.

Кёнмин чуть не спросил: «А почему именно я — плохой?»
Но вовремя сдержался. Сейчас — не время.

Мужчины переглянулись.
Раян почувствовал, как в глазах предательски защипало.
Он провёл ладонью по щеке сына, наклонился и нежно поцеловал его в кончик носа.

— Минхён, — мягко сказал Раян, чуть прижав мальчика к себе, — твой папа Кёнмин никогда меня не обидит. Слышишь? Никогда.

Он провёл рукой по его волосам, дожидаясь, пока тот хоть немного расслабится.

— А то, что ты увидел... — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — это не наказание. И не потому, что кто-то сделал что-то плохое. Это совсем не про это.

Минхён нахмурился. Посмотрел на него в упор.

— Тогда... что это? — спросил он. — Зачем вам... это всё?

Вопрос был честный. Настоящий.
И требовал такого же честного — но безопасного — ответа.

Раян вздохнул. Задумался. Он не был готов. Совсем.
Вообще-то он надеялся, что Минхен никогда не узнает, чем увлекаются его родители. Есть вещи, которыми не делятся с детьми. И эта комната — как раз из этих вещей.

Он прикрыл глаза, мысленно выругал Кёнмина. Но было уже поздно.  Теперь придется объясняться.

Он глубоко вдохнул, повернулся к мужу.

Кёнмин в ответ едва заметно пожал плечами. Я — пас.

«Супер», — застонал про себя Раян, зло сверкнув глазами. Конечно. Кто ещё должен выкручиваться?

Он поджал губы. Проглотил раздражение.
Собрался.
И стал говорить — спокойно, мягко, аккуратно. Не зная до конца, как правильно, но зная, что иначе — нельзя.

— Есть вещи, — начал он, глядя в большие тёмные глаза сына, — которые предназначены только для взрослых. Не потому, что они плохие. Просто... это часть взрослых игр. Игр, которые связаны с доверием. С тем, что оба согласны. Что оба этого хотят. Это не имеет ничего общего с болью или наказанием, — тут Раян немного слукавил, но выбора у него не было, — и точно не значит, что кто‑то кого‑то обижает.

Кёнмин кивнул — спокойно, уверенно. Положил руку на плечо сына.

«Ещё бы ты был неуверенный», — хмыкнул про себя Раян. — «Самые сложные слова ведь достались мне».

— Я бы никогда не сделал твоему папе ничего плохого, малыш. Никогда. Мы оба... мы всегда хотим друг для друга только хорошего. Только добра.

Минхен всё ещё хмурился, но уже не плакал. Взгляд стал чуть спокойнее. Осмысленнее.

— Точно? — спросил он едва слышно. — И вы... не будете разводиться?

Раян улыбнулся. Притянул его ближе. Аккуратно усадил себе на колени.

— Мы тебя ни на минуту не бросим, зайчик. И друг друга — тоже.

Кёнмин обнял их обоих, прижимая к себе:

— Ты — часть нашей семьи, Минхен. Самая важная. И никто никого не обижает.

Минхен нахмурился и перевёл серьёзный взгляд на Кёнмина:

— Значит... ты не бьёшь папу?

Раян сжал мальчика в объятиях, прежде чем Кёнмин cлегка сомневаясь ответил:

— Всё, что там происходит, — только по обоюдному согласию. И не причиняет вреда. Никому.

Минхен продолжал хмуриться, но Раян поцеловал его в лоб:

— Всё хорошо. Я очень люблю твоего папу. А он любит меня. Он никогда меня не обидет. Обещаю.

Мальчик прищурился:

— Но зачем вам плётки? Вы же не лошади.

Кёнмин тут же оживился — словно увидел спасательный круг:

— Плётки — это... как раз для лошадей! — поспешно выпалил он. — Новые. Мы просто... эээ... ещё не успели отнести их в конюшню.

Мальчик всё ещё немного сомневался, но выглядел уже гораздо спокойнее.

— Ладно... — протянул он, — но тогда их надо спустить в конюшню, а не держать в спальне.

— Завтра так и сделаю, — серьёзно кивнул Кёнмин.

— А наручники? — тут же уточнил Минхён.

Кёнмин застонал про себя. Ну вот почему он такой любопытный?..

— Наручники... — он с мольбой посмотрел на Раяна: помоги.

Раян сжалился:

— Они пришли по ошибке с Амазона. Мы до сих пор не можем их вернуть.

— Тогда... можно я с ними поиграю? Ну, в полицейского?

— Нет! — хором воскликнули оба мужчины.

Минхен вздрогнул, испугался.
Раян тут же наклонился, мягко улыбнулся, сглаживая резкость:

— Прости, малыш... Они просто... не игрушки. Мы их скоро вернём.

Он провёл рукой по волосам сына, прижал к себе:
— Минхен... хочешь, я тебе сказку почитаю?

Мальчик кивнул. Сказку на ночь он уже слушал, но от второй — особенно если читал Раян — никогда не отказывался.

И только когда он устроился на груди у папы, положив голову тому под подбородок, и стал слушать, мужчины поняли: волна страха, которая сжала его изнутри, начала отпускать.

Он снова был их Минхеном. А о комнате, кажется, забыл.

Раян сердился на мужа целую неделю. Упрямо — и довольно эффективно — отказывал ему в сексе. Даже приказы и хмурые взгляды Кёнмина не действовали.

А комнату в итоге перенесли — в другую часть поместья, под замок. Так, чтобы Минхён больше никогда не мог наткнуться на неё случайно.

Отказаться от комнаты?

Они думали об этом.

Серьёзно, по-взрослому. Но не смогли.

Потому что это было их. Что-то слишком личное. Слишком глубокое.

Даже после десяти лет брака, после всего, что они прошли вместе — ссоры, примирения, усталость, страх, становление настоящей семьи — всё это никуда не исчезло. Не стерлось. Только стало тише. Глубже. Осознанней.

Раяну всё ещё нужно было чувствовать ладонь Кёнмина у себя на шее. Силу. Контроль. Безопасность в этом контроле.

А Кёнмину — видеть Раяна на коленях. В этой уязвимости, которой он доверял только ему. Только ему одному.

Они всё ещё играли.
Может, реже. Осторожнее. Но не слабее.

Иногда — пару раз в год — у них появлялась возможность поехать в клуб в Сеуле. Специальный. Для таких, как они.

Они нашли его примерно пять лет назад.
Сначала — робко, с осторожностью.
А потом всё увереннее чувствовали себя в его темных коридорах.

И даже после того, как в их жизни появился Минхен — они не перестали туда возвращаться. Редко, но по‑прежнему.

Ребёнок оставался с бабушкой или дедушкой,
а они ныряли в другой мир.
В темноту.
В удушающую нежность, кожу, шёпоты, стоны и зеркала.

Комнаты с игрушками — не детскими, взрослыми.
Комнаты, где за тобой могли наблюдать.
Молча.
Из‑за стекла. Из‑за тени.

И это возбуждало. Почти болезненно.

Кёнмина — потому что он знал: на Раяна смотрят.
Что другие хотят его. Мечтают.
Но не могут получить. Не имеют права.

Раяна — потому что он чувствовал,
как Кёнмин сходит с ума от одной только мысли: весь мир может смотреть.
Но трогать — только он.
Трахать — только он.
Ломать и собирать обратно — тоже только он.

Они не ревновали. Не смотрели на других.

Просто знали: от нас могут кончать.
Но мы — только друг от друга.

— Давай сделаем им подарок? — прошептал Раян, переплетая пальцы с мужем и открывая тёмную дверь их комнаты.

— Какой? — усмехнулся Кёнмин и поцеловал его в ладонь.

— Поехали с ними в клуб. А дети останутся с бабушкой. Она ведь завтра тоже приезжает.

Кёнмин нахмурился:

— Ты уверен?.. Они же... ну... узнают о наших... предпочтениях.

Раян кивнул:

— Сомневаюсь, что Тьютора вообще можно хоть чем-то удивить. — Он посмотрел мужу в глаза, чуть мягче добавил: — И я хочу, чтобы Марк расслабился. У них нет такой поддержки, как у нас. Некому помочь. А двое шумных мальчишек — это непросто. Это будет... наш подарок на их годовщину свадьбы.

Кёнмин фыркнул:

— Думаешь, у них с этим проблемы? Это же Тьютор. Разве ему вообще когда-нибудь нужна помощь в сексе?

Раян усмехнулся:

— Тьютору — нет. А вот Марку... иногда нужен толчок. Чтобы он хоть немного отпустил ситуацию. Он слишком за всё держится. А в таких местах... о контроле можно забыть. Без страха. Без вины.

Кёнмин кивнул, чуть задумчиво. Пока он говорил, Раян уже мягко отступил к бархатному столу, сел на край, и с вызовом раздвинул ноги, глядя на мужа из-под полуприкрытых ресниц. Тот шагнул ближе, став между его бёдер.

— Хотя... — пробормотал Кёнмин, поднимая взгляд, — может, они не захотят, чтобы на них кто-то смотрел?

— Никто не будет их заставлять, — шепнул Раян, обвивая его за шею. — Выберут комнату без зеркал.

Он поцеловал его. Кёнмин ответил — жадно, глубоко, сильнее притягивая его к себе и уже стаскивая одежду.

Вся ночь — впереди.  Стоны. Хватки. Зажимы.
Как же давно этого не было...

Теперь эта комната открывалась разве что пару раз в месяц. Им вполне хватало обычного секса — в кровати, грубого, жёсткого... иногда — нежного. А эта комната осталась для особых случаев. Таких, как сегодня.

Когда они долго не виделись. Или когда через два дня — их годовщина свадьбы. Официальной свадьбы.

И у Марка с Тьютором — тоже.

Совпадение?

Тьютор клялся, что да. Что он даже не знал дату их свадьбы, когда они с Марком подали заявление.

Ага, так мы тебе и поверили, конфетка...

***
Будет ещё одна часть. Но обещаю - она будет последняя.

Угадайте о чем она будет?

Отблагодарить автора: https://boosty.to/helenaduhm/donate