ГЛАВА 37. Свидетель n•11

"Того, кто знает, зачем жить, можно вынести почти любое как."
— Виктор Франкл, "Человек в поисках смысла"

Виктор Франкл (психиатр, узник концлагеря, автор "Сказать жизни «Да»")

Тьютор

23 декабря

Дальше я ничего не слышал. Дверь медленно открылась.

Всё.
Мир исчез.
Суд, адвокат, люди... шум, пыль, голоса — всё стало неважно.
Не нужно.

Он.

Один шаг — и наши взгляды столкнулись.
Он запнулся. Замер — на короткий, почти незаметный миг.
В его глазах мелькнул ужас... и боль.
Я так плохо выгляжу? Хотя что спрашивать — я и сам знал: да.

Но он не отвёл взгляд.
Смотрел.
А я впитывал его — каждым нервом, каждой клеткой.
Боялся упустить хоть секунду, хоть миллиметр.
Мы были не рядом. Но — вместе. В одной комнате. Наконец.

Он был гладко выбрит.
В рубашке. В тёмном пиджаке.
Хмурый.
Слишком спокойный — но глаза выдавали.
Дрожащий взгляд. Как и мой.

Я не должен был плакать.
Но слёзы всё равно блестели — в его глазах и в моих.

Мы не виделись полгода.
А в последний раз, когда я его целовал...
Он был мёртв.
Мёртв — у меня на руках.
В крови. С закрытыми глазами.

Ему не разрешили прийти. Ни разу. Даже номер восемь не смог выбить разрешение на свидание.
Всё, что он смог — устроить короткий звонок. Один. Пять минут. Из которых три мы просто плакали в трубку, шептали: люблю, жду, прости, держись, и снова люблю.

Марк... мой любимый Марк. Ты осунулся.
Я вижу седые пряди в твоих волосах. Немного, но они есть.
Ты стал другим. И всё равно — ты тот же.

У тебя был день рождения в августе, я пропустил.
А ты — мой, в ноябре.
Мы оба были не там.

Но будут ли ещё встречи? Скажи, будут? Пожалуйста... скажи.

Он шёл к тумбе свидетеля, не сводя с меня глаз.
Прямая спина, но плечи чуть сжаты. Рот приоткрыт, дыхание сбито.

Ты нервничаешь, Марк? Или ты, как и я, с трудом сдерживаешь рыдания?

Я закрыл лицо руками.

Даже моя игра — не справлялась.

Я заплакал. Тихо. Горько.
С одной мыслью в голове: увижу ли я его снова? Обниму? Поговорю?

Он не член семьи. Он — главный свидетель.
Ко мне его не пустят.
Он может прийти на слушание послезавтра — на вынесение приговора...
А если меня осудят?..

Я убрал ладони от лица. Смотрел. Он уже стоял у места для дачи показаний.

Молчал. Ждал.
Потом медленно повернул голову.
Посмотрел прямо в меня. Его взгляд — ясный, глубокий, умный. Слезы в уголках.

Марк... Как же я скучал. Как же я тебя люблю.

Эти чувства — те самые, что не смогли убить вонь, стыд, мерзость, унижение...
В камере, в тишине, среди одиночества и боли — они вдруг накрыли.
Не вспышкой.
Нет.
Скорее — покалыванием в венах. Тихим стуком в висках. Мурашками по коже.

Словно даже подушечки моих пальцев вспомнили, как ты прикасаешься ко мне.

Я уродлив.

Истощён.

Лысый.

В кандалах.

В тюремной форме. Не смотри на меня, Марк. Не надо...

...Нет.

Смотри.
Пожалуйста, смотри.
Не отводи взгляд.
Не сейчас.
Если уберёшь — я распадусь.
Снова стану номером. Ячейкой. Пустотой.

Но ему всё же пришлось. Он повернулся к судье. И начал произносить присягу.

***

Марк.

Тьютор... мой любимый Тьютор.
Видеть тебя за решёткой — разрывает мне сердце.
Видеть тебя таким худым, измученным, осунувшимся — убивает меня.

Я знаю, как ты живёшь.
Я видел — по новостям, по документалкам.
Тесные камеры. Люди, от которых не отвернуться.
Тонкие подстилки на бетонном полу. Или вообще без них.

Раньше мне было всё равно.
Теперь — не сплю.
Ты там, а я здесь.
Ты спишь среди тел, а я в мягкой кровати.
И всякий раз, как закрываю глаза, мне кажется — я тебя предаю.

Я перестал есть нормально.
Да, глупо. Но я знаю, чем кормят тебя там. И просто не могу есть.

Но я не перестал жить.
Я стараюсь помогать — хоть как-то.
Хоть по мелочи.
Передать тебе сигареты через охрану.
Еду.
Договориться, чтобы тебя не трогали в камере.
Чтобы стало хоть немного легче.

Я не знал, помогает ли.
Может, всё зря.
Может, ничего из этого даже не дошло до тебя.

Но я надеялся — хотя бы один вечер. Одна ночь.
Ты дышал чуть легче.
Тебе было чуть тише.
Чуть спокойнее.

Или, может, я просто пытался обмануть себя.
Чтобы самому не упасть.
Чтобы тоже — продержаться. Чтобы дышать, а не захлебываться в боли за тебя.

Чтобы ты выжил.
Чтобы вышел.
Чтобы дождался.
Меня.

А я... Я дождусь тебя — любым.

Сломанным.
Молчаливым.
Злым.
Отстранённым.

Любым.

Медленно — дождусь.
Быстро — дождусь.
Вечно — дождусь.

Мой любимый Тьютор...

Ты выйдешь отсюда.
Я обещаю.
И когда это случится — я больше никогда тебя не отпущу.
Ни за что.

Обниму. Согрею.
Поцелую — если ты позволишь.
Мне нужны твои объятия. Твой голос.
Мне нужен ты.

Сильный. Слабый. Уставший.
Весёлый. Злой. Тихий. Грубый.
Любой.

Главное — ты.

Тьютор... Моя сладкая конфетка. Как же я скучаю. Как же я тебя люблю.

***
Тьютор

Марк говорил.
Отвечал на вопросы — спокойно, ровно.
А я смотрел. Вспоминал.

26 июня.

Я плохо помню, что было после второго выстрела.
Наверное, память решила, что эти кадры мне не нужны — и услужливо стерла почти всё.

То, что осталось... я не уверен, было ли это на самом деле.
Может, я сам додумал. Может, приснилось.
А может — так и было.

Теперь мне уже никто не скажет.

Ни мёртвый кхун Варсават.
Ни безжизненный Марк.

Ни сбежавшие ещё до выстрела шестерки кхуна Варсавата.
Ни сходивший в тот момент с ума — я.

Я точно знаю одно — скорую вызвал я сам.
Она долго не ехала. Казалось, не доберётся никогда.

Когда из коридора донёсся топот ног, я понял — пришли не только медики.
С ними был наряд полиции.

Люди. Сирены. Голоса. Всё это я помню.
Меня оттащили от Марка.
Силой.
Я не мог его отпустить.

До того как нас разлучили, я буквально лежал на нём.
Он в крови. Я — тоже.
Рядом валялся кхун Варсават.

Кажется, я был в каком-то трансе.
Гладил Марку лицо, целовал губы.
Они были тёплые.
Но дыхания я не чувствовал.
Ничего не чувствовал. И ничего не понимал.

Я отталкивал от себя мысль, что это конец.
Что держу не его — а тело.
Прямой нос. Небольшие ровные губы.
Небритые скулы. Подбородок. Тёмные, густые брови.
Я впитывал каждый дюйм. Каждую деталь.
Каждую черту.
Он уже не дышал — а я всё ещё любил.

Сильные плечи. Широкая грудь.
Я гладил его, пытаясь прижаться ближе.
Но он был тяжёлый.
А мои руки — скользкие от крови.

В конце я всё‑таки уложил его на пол.
Аккуратно. Как драгоценность. Мою драгоценность.
Как мою любовь.

Лёг рядом.
Положил голову ему на грудь.
Закрыл рукой рану — как будто мог защитить, удержать, не дать уйти.

Я отгонял мысль, что это конец.
Плакал.
Сжимал его так крепко, что, казалось — ещё немного, и я растворюсь в нём.

Злость ушла со второй пулей.
Исчезла.
Осталась только любовь — чистая, абсолютная, без границ.
Любовь и нечеловеческий ужас, страх.

То самый страх, которое накрывает, когда видишь, как человека, которого ты любишь,
сбивает машина.
Прямо на твоих глазах.

Я плакал. Обнимал его. Плакал.

Приехала скорая.
Врачи кричали что‑то, приказывали.
А я не двигался. Не мог отпустить.

Они пытались оттащить меня, Объясняя, что мешаю, что если он ещё жив — его надо срочно везти в больницу.
Я слышал, но не понимал.
Мне казалось, если я оторвусь от него — он именно тогда умрет.
Что только мои руки и губы держат его здесь, со мной.
Не дают уйти.

Потом появились ещё люди.
Полицейские.
Пытались оторвать меня силой. Не вышло.
Я вцепился.

Один из них зачитал мои права.
Зачем? Зачем они мне теперь?

А потом — укол.

Мне вкололи что‑то — снотворное или успокоительное.
И только тогда отцепили от Марка.

⸻

Очнулся я в медпункте следственного изолятора.
Наручники на запястьях, пристёгнут к железной кровати.

Я открыл глаза. Голова тяжёлая. Мысли — как в вязком болоте, медленно расплывающемся перед глазами.

Из этой мутной трясины всплыло одно — выстрел.
Тело Марка.
Кровь.

Я закричал. Дёрнулся. Пытался вырваться.

— Где он?! Как он?! — кричал я, захлёбываясь слюной, в панике, в отчаянии, словно сам тонул.

— Снова дать успокоительное? — спросил строгий голос.

— Да.

— Нет... нет! — попытался возразить я.
Я сейчас упаду, исчезну, а мне нужно знать!

Я повернул голову.
Двое мужчин в белых халатах.
У одного — шприц в руке.

Я попытался показать, что спокоен. Но внутри всё рвалось.

— Пожалуйста... скажите. Как тот человек, в которого стреляли?

Они переглянулись. И один из них коротко ответил:

— Он мёртв. А ты — арестован за убийство.

Всё.

Дальше — провал.
Не в болото.
В яму.
Чёрную, бесконечную.

....

Через день... а может, два... после того, как я почти всё это время провёл в полусне, ко мне пришёл адвокат.

Кто его нашёл? Я не знал. Это был не мой из фирмы — тот вряд ли хоть что-то понимал в уголовке.

Мужчина представился:

— Кхун Прасит. Ваш друг Кенмин нанял меня. У меня большой опыт в таких делах, несмотря на возраст. Не переживайте.

Я и не переживал. Мне было всё равно — на его возраст, на опыт, на резюме.
Но всё же машинально посмотрел. Очки, строгий костюм, цепкий взгляд. Всё было на месте. Но это оставалось фоном — неважным.
Наверное, как только он уйдёт, я забуду, как он выглядит.

Это был первый раз, когда я проснулся — по-настоящему. Без криков. Без укола.
В сознании. Даже смог немного поесть.

Раньше каждый раз, как открывал глаза, всё шло по кругу: паника, крик — и шприц.

Он вошёл. Сел рядом. Ему разрешили. Не смотрел на меня снизу вверх. Не жалел. Просто был рядом — и говорил по делу.

— Кхун Чаран, вас арестовали по обвинению в преднамеренном убийстве. И — в попытке убийства. Следствие уже идёт. Почти все улики против вас: отпечатки, кровь, оружие...

— Кто... кто убит? Кто выжил?! — мои глаза метались. Я резко приподнялся, схватил его за запястье, чтобы не дать уйти, не пропустить хоть слово правды.

Он выдержал паузу. Говорил тихо, но чётко:

— Кхун Варсават мёртв. Второй потерпевший — в больнице. В критическом состоянии. По состоянию на сегодняшнее утро — жив. Но в коме. Больше мне пока ничего не сообщают...

Я больше ничего не слышал.
Слова об аресте, следствии, уликах, сроках — всё это стало глухим фоном. Пустым звуком.
Марк... жив.
Жив.
Мой Марк.

Я даже улыбнулся. Какой-то блаженой, улыбкой счастья.

Кхун Варсават, моя кровь, наручники, арест, боль, тюрьма — всё это вдруг стало неважным. Мелким.
Почти смешным.
Марк

— Кхун Чаран, — голос адвоката вернул меня в реальность. — Вас переведут в общую камеру. Там плохо. Очень. Я буду пытаться добиться выхода под залог, но... Учитывая тяжесть обвинений и общественный резонанс... Вы — богатый человек, а богатых у нас не любят. Могут и не выпустить. Поэтому...

Он тяжело вздохнул.

— Будьте готовы.

К чему — я хотел спросить. Но промолчал. Меня волновало только одно: Марк.

— В какой он больнице? Ему дают лучшее лечение? Проследите... пожалуйста. Я всё оплачу.

Адвокат снова вздохнул — устало, почти сочувственно.

— Я не знаю. Я даже не уверен, что он жив — сейчас, когда мы с вами говорим. Но если... если нет — мне сообщат. И тогда вам предъявят ещё одно обвинение. Двойное убийство.

Я слабо улыбнулся. Не от безумия — от веры.

— Он жив, — сказал я тихо. — Он должен жить.

Меня переселили в общую камеру. К другим таким же — побитым, потерянным, сломанным.

Я не пытался привыкнуть.
Не пытался адаптироваться.
Не искал общий язык. Или друзей.

Поначалу я думал только об одном: выживет ли он.
Марк.

А если выжил... здоров ли он? какие последствия? что с ним теперь?

Адвокату ничего не говорили.
Он пытался — подкупить, узнать, надавить.
Но все молчали.

В камере меня пытались изнасиловать.
Били. Унижали.

На второй неделе я попал в изолятор.

Я думал, что даже там главное для меня будет — Марк.
Его имя, его лицо, его дыхание.

Но они умеют...
Они умеют раздвигать границы человеческого терпения.
И страданий.

Это было абсолютно чёрное, крошечное помещение.
Кладовка.
Место, где нельзя лечь в полный рост.
Можно только сидеть, поджав ноги, опершись спиной о голую, шершавую стену.

Сырые камни. Плесень. Что-то липкое под пальцами.
Может, слизь. А может, просто мой разум медленно сходил с ума.

Там темно — так, что не видно собственных рук.
И там ты один.
Совсем.

Это как упасть в яму и почувствовать, как тебя засыпают землёй.
Живого.
Дышащего.
В тишине.
В темноте.
Со страхами внутри.

Там нет времени.
И в то же время оно везде — вязкое, бесконечное, застывшее в этой мгле.
Там нет слов — и то же время есть пронзительный, постоянный крик в голове.
Там нет тела — и одновременно это всё, что у тебя остаётся.

Два дня.
За то, что я укусил сокамерника, когда он полез в мои штаны.

Больше я не укушу.
Пусть...
Пусть делают, что хотят: трахают, нагибают.
Главное — не попасть сюда снова.

Изолятор потом снился.
Не раз.

Снился до крика — чёрный, вязкий, как вороны, кружащие над твоей могилой.
Хотя у нас и ворон-то нет.

Снился именно он.
Изолятор.

Не Варсават.
Не человек, которого я убил.
Не кровь.

Только темнота.
Темнота, которая поглотила всё.

Меня вывели.
Но никто больше не приставал.
Никто не смотрел похабно — кроме охранников.
Но и они притихли.

Почему? Я не спрашивал.

Когда вернулся из темноты — страх о Марке накрыл снова.
Адвокат молчал.
Мне собирались предъявить уже двойное убийство.

Марк умер?

День. Ночь.
Вонь. Вши. Пот. Жара.
Я в этом жил — не живя.
Превращаясь в животное. В зверя.
В человека без души.

На третьей неделе мне вдруг дали лучшее место в камере. У стены.
Я не знал почему. Поменяли одежду — хотя другим не меняли.
Дали зубную пасту.

Кто-то помогал. Извне. А адвокат — молчал.

Три недели и два дня. Я хорошо запомнил. Даже дату. Спросил у охранника.

21 июля.

Хотя там дни обычно одинаковые.
Похожие один на другой, как глотки тухлого воздуха. Сливающиеся в одну бесформенную массу времени.

Меня вызвали на допрос.
Адвокат — рядом.
Наручники. Кандалы.
Я уже научился их ненавидеть.

Я был ещё в более-менее приличном виде. Волосы сбриты наголо, но борода — не слишком страшная. Кожа шелушится, ногти поломаны, но лицо ещё не серое. Язв нет. Я всё ещё похож на человека.

Почти.

Следователь поднял глаза от бумаг:

— Кхун Чаран, в каких отношениях вы находились с кхуном Чаай?

Я слышал этот вопрос уже миллион раз.
Выдох.

— В романтических.

Адвокат настаивал: говорить правду. Я защищал Марка. Выстрел был почти одновременно с тем, как стрелял кхун Варсават.
Я знал, что это звучит как выдумка.
Как плохой сериал на «Нетфликсе». Если бы я услышал это со стороны — тоже бы не поверил.

Следователь нахмурился, что-то перечитывая в деле.

Пауза.

Потом поднял глаза:

— Вам повезло. Сегодня утром он, наконец, смог дать первые внятные показания. Он подтвердил вашу версию.

— Что?! — вырвалось у меня, и адвокат тут же дотронулся до моего запястья, предостерегающе, но я проигнорировал его.
— Марк?.. То есть, кхун Чаай... он проснулся? — я подался вперёд, голос дрогнул.

Следователь нахмурился, глянул в бумаги и коротко кивнул.

— Да. Мы передали информацию вашему адвокату.

Я резко перевёл взгляд на него — он еле заметно качнул головой: тише.
Но я не мог остановиться.

— Он жив? Он... говорит? Он ходит?..

— Он в больнице. — Голос следователя стал жёстче. — Вернёмся к допросу.

Я отвечал потом сбивчиво, машинально.
Утопая в радости. В безмерном, оглушающем счастье.
Он жив.

⸻

После допроса нас повели в отдельную переговорную.
Я оказался по одну сторону толстого стекла, адвокат — по другую.
Металлический стол, два стула, перегородка между нами и старая переговорная трубка.

Но мы были одни. Без охраны. Без наблюдателей. Без посторонних ушей.

Я схватил трубку. Не успел он сказать ни слова, как я выпалил:

— Почему вы не сообщили, что он очнулся?! — прошипел я, вжимаясь в стекло. — Почему?!

Мои глаза прожигали его взгляд — даже сквозь мутное оргстекло. Он выдержал.

— Потому что сам узнал об этом буквально час назад, — тихо ответил он в трубку. —
Мне ничего не говорили. Я только сегодня выяснил, что он очнулся ещё неделю назад.
Но к нему приставили охрану. Он под наблюдением. Пока под подозрением — как возможный соучастник.

— Что?.. — я едва не выронил трубку.

— Ему не предъявили обвинений, — продолжил адвокат. — Но ситуация сложная. Он в больнице, в очень тяжёлом состоянии. Но его показания уже учтены. Это — нам на руку.

— Замолчите, — прошептал я. — Скажи...лучше,  он поправится? Насколько всё серьёзно? Он... останется собой?

— Я не знаю, — честно признался адвокат. — Пока слишком рано. Но он очнулся. Это главное.

— Я смогу его увидеть? — спросил я с надеждой.

— Нет, — сразу ответил он. — Его не пустят сюда. Даже за большие деньги.
Но я смогу. И... могу передать что-то от вас.

— Скажите... — я запнулся.

Вдохнул.
Сжал трубку, через которую мы говорили, так сильно, что побелели пальцы.
Я хотел сказать многое.  Объяснить. Разложить всё по частям.
Но в итоге, только выдохнул:

— Скажите, что я его люблю. И что... прошу прощения. За всё.

Он кивнул. Молча.

А мне стало чуть легче дышать.
Словно боль на миг отступила.
У меня появилась цель.
Цель — выйти.
И быть с ним.

Цель — выжить.

⸻

И вот сейчас он сидел в зале суда.
Говорил.
Полуправду. Полуложь.

Лгал под присягой. Ради меня.