ГЛАВА 18. 11 000 метров

Марк

— И что это такое? — выругался я, когда мы приехали не в главный аэропорт Бангкока, а на какой-то меньший, чуть в стороне. Джеты, частные лайнеры — всё как в кино. Вывеска гласила: Don Mueang Private Terminal.

— Я могу себе позволить лететь частным самолётом, — легко пожал плечами Тьютор.

— Он твой?

Мы уже прошли паспортный контроль, таможню, и подходили к трапу. Возле него стояли стюардесы, пилот — все улыбались, махали. Красивые, в одинаковых формах. Частный джет. Такие я видел только на картинках и в фильмах.

Когда мы с командой Раяна ездили на соревнования, выставки, туры с лошадьми — был всегда эконом, один раз дали бизнес, когда выиграли крупный турнир. А тут... джет. Своё небо. Показуха?

— Нет, конечно, зачем мне самолёт? — ответил он небрежно. — Есть частные компании, которые организуют такие перелёты. И это выходит не так уж дорого, как многим кажется.

— «Не так уж дорого», — передразнил я, чувствуя, как закипает раздражение. Не из-за его денег — они ко мне не имели ни малейшего отношения. А из-за резкого удара по самолюбию. Очередного напоминания: мы из разных миров. И в его мир я попал по ошибке. На время. И даже это время давалось тяжело. Я не дотянусь до него — ни в деньгах, ни в привычках, ни в лёгкости. И моё чёртово мужское достоинство ныло. И не только оно.

— И так не надо тебе билеты покупать, — спокойно добавил он. — Ты едешь вообще бесплатно. За чартер платишь за перелёт, а не за количество пассажиров.

Мы подошли к трапу. Дул ветер, было неожиданно прохладно, но две девушки в тонкой, голубой форме (юбка до колен, пиджак) стояли, как будто и не чувствовали его. Улыбались.

— Добрый день. Рады вас приветствовать, — почти хором сказали они по-тайски.

— Здравствуйте, — ответил я, кивая.

Тьютор только коротко кивнул, и мы начали подниматься по трапу.

Я всё ещё бурлил изнутри.

— Прям красота, — хмыкнул я уже в проходе, — везёшь меня бесплатно на чартере. Ты вообще слышишь себя со стороны?

— Так и есть, — не моргнув, ответил он. — Я бы всё равно летел.

Я закатил глаза. Он правда не понимает, как это звучит? Или делает вид?

Я огляделся.

Салон был небольшим, но невероятно уютным. Четыре широких кресла, стоящие парами друг напротив друга — не просто сиденья, а кресла из мягкой кожи, с подлокотниками, встроенными столиками и даже съёмными подушками под поясницу. Всё в тёплых, бежево-карамельных тонах. Не режет глаз, не бросается в роскошь — но дорого. Очень.

Чуть дальше — диван на двоих, обтянутый тканью в тон. У окна — глянцевая лакированная панель, из которой торчал откидной столик. Я заметил встроенный экран — скорее всего, для карты полёта. На полу — ковролин, в углу — маленькая дверь, видимо, в санузел. На стене — мини-бар, с плотно втиснутыми бутылками и хрустальными стаканами.

Снова это ощущение, что я попал в фильм.

Вчера — примерочная, где костюм стоит, как половина моей годовой зарплаты. Сегодня — частный самолёт. Что дальше? Он купит мне спорткар в обмен на хороший трах?

Я невольно усмехнулся, покачал головой и сел первым — у окна. Кресло обнимало тело, пружинило чуть под спиной. Удобно. Широко. Не то что в экономе, где ноги упираются в спинку, а плечи задевают соседа.

Тьютор сел рядом. Быстро, спокойно, с легкой улыбкой.

— Неплохо, да? — усмехнулся он и щёлкнул пряжкой ремня. — Джет, не джет — пристёгиваться надо.

— А что, спорю? — пробурчал я, повторяя за ним. Ремень пристёгивался мягко, не царапая кожу.

Я снова посмотрел в окно. За иллюминатором — полосы разметки, трепещущие от ветра пальмы, залитые жарким светом асфальт.

И в этом всём — я.
В кресле частного самолёта.
Рядом — парень, который, по всем законам жанра, должен быть не со мной. Но он здесь.

Пока что — здесь.

— Боишься летать? — вдруг спросил он.

Я чуть повернул голову.
В это время к нам подошла стюардесса — в идеальной форме, с идеальной улыбкой. Задержалась у кресел, явно ожидая заказа.

— Нет, — ответил я, не сразу. Взглянул на Тьютора. Он прикусил губу — привычно, между делом. Чертовски красиво.

— А ты?

— Нет... — протянул он и тут же резко обернулся к девушке. — Шампанское, пожалуйста.

— Конечно, сэр. А вам? — она перешла на английский, чётко и с приятным акцентом. Я только теперь сообразил: на трапе она говорила по-тайски, но звучало это неестественно — как заученная реплика. Наверное, так и есть. Выглядела она... сложно. Черты лица — восточные, но словно с примесью чего-то европейского. Такая внешность, что и не скажешь, откуда она.

— То же самое, спасибо, — ответил я, тоже на английском.

Когда она удалилась, я усмехнулся, откинувшись на спинку кресла:

— Я уже привык к шампанскому. Как потом вернусь к своему пиву?

Он тоже чуть улыбнулся. Кажется, с него впервые за эти пол дня сползла часть напряжения.
Всю дорогу он молчал, сжимал мою руку, смотрел в окно или курил. Но сейчас на его лице появилась его обычная усмешка — лукавая, дерзкая.

— Через «не хочу», — отозвался он.

Я хмыкнул в ответ. Принесли напитки. Мы поблагодарили.

Бокалы — не просто стекло, а хрусталь. Ободок — с позолотой. Маленькая, почти незаметная, но деталь.
Всё — за его счёт. И я наверное тоже вхожу в услуги. Так опция в метр девяносто.

— Ну что, за удачную сделку, — сказал он, поднимая бокал.

— Надеюсь, она такой и будет, — отозвался я.

Мы чокнулись.
Я сделал глоток. Шампанское оказалось сухим — не сладким, не водянистым. Вкус — чуть терпкий, с тонкой горчинкой. Хорошее. Слишком хорошее. Я стал их уже различать.

— Откуда ты так хорошо говоришь по-английски? — спросил он внезапно.

Голос был вроде бы спокойным, но взгляд — внимательный. Он изучал меня. И не только мои слова.

Пилот завёл мотор, поприветствовал нас, сказал, что лететь около шести часов, возможна турбулентность, и пожелал приятного полёта.
Я слушал в полуха, больше думая, как ему ответить. Решил, что можно и правду.

— Я с одинадцати лет жил на Филиппинах. А там английский — официальный язык.

Он приподнял бровь. Окинул меня скептическим взглядом.

— У тебя не их акцент. Самый обычный тайский.

— Ну так я же таец. Там жил недолго. Всего семь лет. Но учился в школе, а там всё на английском. Это помогло — особенно с лексикой и грамматикой. У них всё по американскому образцу.

Я пожал плечами. Не видел смысла что-то скрывать.
Да, мало кому рассказывал. Но это просто факты. Как дата рождения или любимая еда. Ничего личного.

— Почему? — он тоже сделал глоток. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу.

— Что — почему? Почему грамматика как у американцев? Ну... потому что Филиппины были колонией США. До этого — Испании. Долгая история*.

Я понимал, что он спрашивает совсем не об этом. Но не хотел открываться, рассказывать что и как. Потому и ушёл в глупую шутку, спрятался за факты.

Он нахмурился. Почти улыбнулся — будто сам себе.
Самолёт замер на полосе. Пилот объявил, что получено разрешение на взлёт.
Я хотел что-то ещё сказать — слово, фразу, просто звук...
Но вдруг заметил, как он слегка побледнел и сильнее сжал бокал.

Я не стал спрашивать, боится ли он летать.
Я понял.

Я начал его читать? Понимать? Чувствовать с одного взгляда?

Как в машине сегодня, когда он выдернул руку из моей — не от злости, а от боли.
Как в спальне после визита отца — зажатый, раненый, еле дышащий.
Я тогда просто обнял его. И, может, хоть немного... стало легче.

Сейчас было другое.
Страх. Самый обычный, человеческий. И всё же в этом было что-то... хрупкое. Уязвимое. Почти родное.

Мне захотелось его защитить. Просто быть рядом. Как ребёнку — прогнать монстров из-под кровати. Как взрослому — отогреть дрожь на взлётной полосе.

Я уже протянул руку, чтобы обнять его — но подошла стюардесса.
Вежливо, с улыбкой, она попросила бокалы — при взлёте держать их нельзя.

Он молча отдал свой, даже не посмотрев на неё. А потом тут же вцепился пальцами в подлокотник кресла.

Я наклонился — и просто взял его за руку.

Самолёт начал разбег. Рёв двигателей нарастал, нас плавно, но ощутимо вдавливало в кресла.

— Так странно... — пробормотал он, сжав глаза. — Я обожаю скорость. Машины, мотоциклы. Адреналин — моё всё.

Он на секунду замолчал, вздохнул и усмехнулся.

— А тут... когда мотор ревёт, а под ногами только воздух... — он чуть пожал плечами, — не по себе становится.

Он приоткрыл глаза, глянул на меня и добавил, с виноватой полуулыбкой:

— Ну... слегка.

Его ладонь вспотела. Пульс бился быстро, казалось со скоростью нашего самолета.

Я крепче сжал его руку. И прошептал:

— Поцелуй меня.

— Что? — он обернулся.

Я не дал ему договорить — просто накрыл его губы своими.

Сначала он не ответил. Паника держала сильнее.
Но через секунду — отпустило.
Как будто кто-то нажал на нужную кнопку. Он расслабился. Ответил на поцелуй. Глубоко. Медленно. До дрожи. До дыхания в унисон.

Так мы и провели эти полторы минуты.
Пока самолёт вырывался с земли, пока набирал высоту, пока светилась табличка "пристегните ремни" — мы целовались.
Не торопливо. Не жадно. Но сбивая дыхания друг друга, как всегда.

"Как всегда", — мелькнуло в голове. Хотя... у нас не может быть «всегда». И слово «мы» звучит слишком громко.
Но в этот момент — это было именно так. Мы.

Кнопка погасла. Дверь открылась — стюардесса мелькнула в проёме и тут же вышла, поняв, что мы... заняты.

Я расстегнул ремень. Он тоже. Потом закинул ногу на мою. Прижался ближе.

Мы молчали.

И не было ничего — кроме воздуха, лёгкого звона в ушах и его дыхания у моего виска.
Он гладил меня, целовал, тёрся коленом о мою промежность, а ладонь лежала на животе — тёплая, уверенная.

— Секундочку, Марк... — простонал он, голос охрипший, низкий, почти звериный.

— Да, детка?

Он дышал тяжело. Его член уже выпирал из штанов. Он потянулся — и нажал кнопку вызова стюардессы.

— Ты серьёзно? Думаешь, она нам сейчас нужна? — усмехнулся я. — Я с тобой-то еле справляюсь. А с ней...

— Как будто я тебе позволю с ней справляться, — шикнул он по-хозяйски.

Стюардесса вошла в салон, с вежливой улыбкой.

— Вы что-то хотели?

— Да. Чтобы никто не заходил, пока я не позову, — сказал он ровно, спокойно. Как будто обсуждал смену маршрута, а не трах посреди неба.

Он говорил — а его рука в это время уже была между моих ног.
Я не знал, что она могла видеть с порога. Очень надеялся — ничего. Хотя... если и да — плевать.

Он гладил мою вставшую плоть прямо поверх джинсов, уверенно, спокойно. При этом смотрел на неё, как будто ничего не происходит.
Это возбуждало до тошноты. До черноты в глазах. До безумия.

— А если будет турбулентность?.. — пробормотала она, и щеки у неё сразу пошли румянцем.

— Мы пристегнёмся, — ответил я с улыбкой.

— Но...

— Просто закройте дверь, — перебил я её.

Моя рука тоже уже потянулась к его ширинке.

Плохому учатся быстро. Особенно с таким учителем.

Он был в обычных брюках.
Ткань мягкая, тонкая — и я прекрасно чувствовал его член: твёрдый, пульсирующий, горячий.

Стюардесса ещё собиралась что-то сказать, но тут Тьютор приоткрыл рот — и я уже по глазам понял: сейчас что-то рванёт. Он весь пылал: щеки налились, губы припухли, зрачки расширились.

Я не дал ему взорваться.

Повернул его голову — и впился в губы.

Поцелуй был дерзким. Властным. Глубоким. Я целовал его так, будто хотел утопить в себе же.

Плевать на всё.
На людей. На самолёт.
На стюардессу, стоящую у двери.
На высоту. На правила.
На то, кем он был. Или кто был я.

Сейчас я хотел быть как он.
Пофигистом. Смелым. Главным.

Может, потому что мы были на высоте одиннадцати тысяч метров.
А может — потому что я впервые увидел его уязвимым.
Настоящим. Тронутым. Неуверенным в себе.
А ещё — надломленным. Всего пару часов назад.

И это странное, почти отчаянное желание защитить его — было таким сильным, таким невозможным,
что выразить его я смог только телом.

А может...
Может, просто Тьютор.
Просто конфетка. Просто его рот.

И даже мысли, что я никогда не дотяну до его уровня — ушли.
Сейчас я управлял.
Хотя бы этой мелочью: его сдержанным страхом, его сжатыми кулаками, его тихим стоном, который он пытался проглотить — но не смог.

И это... сносило крышу.

Я расстегнул ширинку, достал член. Он спустил брюки. Потянулся за смазкой.
Нам даже не нужно было долго готовиться. Пара мазков — и я уже был в нём,
а он — на мне.

Самолёт качнуло.
Загорелась кнопка «пристегнуть ремни», но он ничего не видел. Он просто прыгал на мне, вжимался, терял дыхание.

И если хоть так я могу помочь ему — забрать страх, гнев, боль, оставленные отцом, —
то пусть будет так.
Это уже что-то.
Это уже шаг на его планету. В его мир.
Моя благодарность.
А может, и нечто большее. То, что я пока не называю даже про себя.
Не вижу смысла.
Нет — и болеть нечему. Или это просто самообман.

Мы кончили почти одновременно.
И вместе с нами — турбулентность.

Он упал на мою грудь — тяжёлый, тёплый, пахнущий потом и сексом.
Я гладил его спину, целовал в висок.

— И это только первые десять минут полёта, — хмыкнул я.
— Что будем делать оставшиеся пять часов и пятьдесят минут?

Он отстранился, поднялся.
Его член — вялый, но блестящий — свисал между бёдер.
Штаны на лодыжках. Трусы мокрые.
Вид до пошлости неприличный.

Хотя, кто бы говорил, я сам сидел с брюками на бёдрах и липким животом.

Взял салфетку со столика напротив.
Вытер сперму с его живота, протёр ткань рубашки, брюки, но они уже были испорчены. Вышло только хуже.

— Блядь, ты так не можешь ходить. Ты весь мокрый.

— Ага, — ухмыльнулся он. — И из задницы течёт. Ты забыл надеть презерватив, гений.

Он развернулся.
Из его задницы тонкой струйкой вытекала моя сперма. Светло-белая, скользкая, ещё горячая.

Я хищно усмехнулся.
Опустился.
И слизал.

— Прости. Мы же сдали анализы. Я... просто не успел, — выдохнул я.

Правда? Почти. Хотел быть в нём. Без преград.

— Даже в джете душа нет. Так что вытирай меня как-нибудь, — проворчал он.

Он нагнулся упёрся в кресло напротив.
Подставил задницу. Открыто. Смело.

Его дырка была красная, чуть припухшая, блестела от смазки и спермы.

— Мне вылизать тебя? Мы же тогда снова начнём.

— Не начнём, — пробормотал он, не глядя. — Я пуст. Кончать нечем. Вытирай. Просто вытирай.

Я вытирал.
Языком.
Губами.
Медленно. С нажимом.
До скрипа зубов. До мурашек на его спине.

А потом... Не удержался. Снова вошёл.

Он только застонал и сжал подлокотник кресла.

Второй раунд всё-таки случился.
Несмотря на его уверения, что не сможет.
Оргазма у него не было. У меня — да.
И кайф был. Чистый. Грязный. Глубокий.
Такой, что потом дыхание ещё долго не возвращалось.

А вытирался в итоге он сам. Долго. Хмуро.
Но ни слова не сказал.

Я смотрел на него.
И думал, как мне повезло.
Как мне повезло, что десять дней назад на меня напали в переулке.
Что Тьютор меня спас.
Заботился.
А потом соблазнил.

Через пару дней всё это закончится.
Снова начнутся серые будни, моё море, ветер, лошади.
Тишина в поместье.
Песок, одиночество — и воспоминания.
Воспоминания о том, как я трахал самого красивого мужчину в мире, а он стонал моё имя на высоте одиннадцать тысяч метров.
Ровно столько нас и разделит потом.

Одиннадцать тысяч метров.
Как название фильма, в который я попал по ошибке...

*Примечание автора:
Филиппины действительно долгое время находились под колониальным управлением — сначала Испании (с XVI века), а затем, после Испано-американской войны 1898 года, стали колонией США. Американцы внедрили англоязычную систему образования, и английский с тех пор остался вторым официальным языком страны. Он широко используется в деловой, юридической, академической сферах и в повседневной жизни, особенно в крупных городах.