Глава 13. Марк /Тьютор

Марк

Я впился в его губы. Его сладкие, мягкие губы, в этот раз с горьковатым привкусом сигареты и злостью в уголках. Поцеловал резко, жадно, вырывая из него всё дыхание. Обнял за шею, вцепился пальцами в волосы, потянул к себе, заставляя прижаться сильнее. Он был напряжён, как струна, неподатливый, и это заводило ещё больше.

Я оторвался, тяжело дыша, и усмехнулся:
— Что, расхотел?

Он прищурился, провёл ладонями по моим скулам, по щетине, по линии челюсти, ухмыльнулся дерзко.
— Проверяю.

И сам потянулся к моему рту. Его поцелуй взорвал всё внутри. Мы вцепились друг в друга, как два подростка, впервые пробующие запретный плод: со слюной, с покусываниями, с языками, которые боролись и подчинялись одновременно. Губы саднили, но я не мог насытиться, втягивал его дыхание, как кислород.

Ноги дрожали, сердце билось в горле. Я скользнул руками вниз — от затылка к спине, ощупывая горячую ткань его дорогого пиджака, сжимая под пальцами крепкие мышцы. Он стянул с меня куртку, я с него — пиджак. Мы раздевали друг друга торопливо, будто боялись, что кто-то прервёт. Одежда летела на пол, а мы снова и снова возвращались к поцелуям.

Он первый оторвался, пересёк мою щеку влажными губами и пошёл ниже — к шее, ключице. Его зубы царапнули, язык обжёг кожу, и я простонал, зарываясь пальцами в его волосы. Движения стали резкими, сумбурными. Он рвал с меня ткань, я растёгивал пуговицы его рубашки, дрожащими пальцами возясь с ремнём.

Чуть задержался. Он стоял передо мной, с распахнутой рубашкой. Белая кожа, розовые соски, тонкие линии ключиц. Я наклонился, прикусил одну косточку, прошёлся губами ниже. Его тело оказалось удивительным: стройное, гибкое, почти хрупкое на вид, но податливое и сильное. Я целовал грудь, сосал соски, он выгибался навстречу, хватал меня за волосы, тянул ниже.

В ответ его пальцы скользнули мне под футболку, осторожно подняли ткань — и сразу потянулись к пуговицам джинсов. Умелые, горячие, без лишних колебаний.

Я застонал, вжимаясь в его ладонь.
Я хотел его всего.

Он расстегнул мои джинсы. Его пальцы сжали мой уже тяжёлый от возбуждения член, и я с трудом выдохнул:
— Мне, может, тяжело будет... в полную силу.

— Ничего, — усмехнулся он. — Мне хватит и не в полную.

Он отстранился — только чтобы стянуть с себя штаны.
Я тут же подался помочь, пальцы дрожали, рвали застёжки, тянули ткань вниз. Штаны упали к его ногам, трусы следом. Он переступил через них и откинул куда-то в сторону.

Мои ладони сразу легли на его ягодицы — упругие, горячие, идеально ложащиеся в руки.
Вся его суть — дерзость, уверенность, внутренний жар — была заключена в этом теле.

Я скользнул пальцами ниже, коснулся входа. Он дёрнулся, сжал мышцы.
Неподготовленный. Горячий.
Но уже хотящий.
Как и я.

Как-то незаметно и мои трусы оказались спущены. В следующий миг я ощутил его ладонь — тёплую, крепкую — на своём члене. Он начал водить рукой — медленно, сжимающе, вызывающе.
Ласкал. Дразнил. Издевался.

— Какой он у тебя... огромный, — выдохнул он, и губы дрогнули. Он облизал их быстро, жадно. — Бля...

Он был всё ещё наполовину одет: рубашка распахнута, грудь приоткрыта, а внизу — уже стоящий, напряжённый, розоватый член.

Головка блестела от возбуждения. Пухлая, красивая.

Я сглотнул, протянул руку — и провёл по его члену: медленно, с нарастающим нажимом, от влажной головки до самого основания. Кожа под моими пальцами была горячей, натянутой как само желания.

Я скользнул к мошонке, и сжал её — мягко, почти ласково, чувствуя, как он выдыхает сквозь стиснутые зубы.

Он не сводил с нас взгляда. Глаза метались между нашими телами. Его член напрягался рядом с моим, пульсируя в том же ритме, что и моё сердце.

Дыхание у него стало прерывистым, сбитым, почти жалобным. Пальцы продолжали ласкать меня — настойчиво, нетерпеливо.

Его губы чуть приоткрылись, дыхание вырвалось наружу влажным, почти беззвучным стоном. В уголке блеснула капля слюны. Я не смог удержаться — наклонился и слизал её языком, прочувствовав тёплую соль его возбуждения.

Он вздрогнул. Или я. Скорее мы оба.

Я поднял руку, коснулся его лица и медленно подвёл пальцы к его губам.
— Оближи, — выдохнул я. И сам не понял — это просьба или приказ.

Он послушался без малейшего колебания. Сначала захватил губами мой указательны. Потом средний. Потом безымянный.
Его рот был влажный, горячий, скользкий. Я чувствовал, как язык лениво обвивает мои суставы, видел как его совершенные губы втягивают пальцы всё глубже, будто это был мой член. Он сосал смачно, жадно, и каждый его звук отдавался внизу живота пульсирующей волной.

Я смотрел на это — и едва удерживался, чтобы не сорваться прямо сейчас.

— А теперь... — он выдохнул, — засунь их мне в задницу.

Мои глаза сверкнули, и я прошептал:
— С удовольствием.

Я раздвинул его ягодицы. Он подался навстречу, жадно, нетерпеливо. Руки обвили мою шею, ноги слегка разошлись.
— Блядь, Тьютор... — голос сорвался, когда я вошёл в него пальцем. Его тело сразу задрожало, сжалось, но впустило меня жадно, жгуче. — Ты такой тёплый... такой узкий...

Я двигал пальцем медленно, разминая его, чувствуя, как его кольцо сжимается и тут же сдаётся. Он уткнулся лбом в мой висок, двигал бедрами навстречу.

— Ещё, — прохрипел он. Щёки горели, губы были приоткрыты, глаза затуманены. — Не мучай меня.

Я добавил второй палец. Его тело вздрогнуло, но не отстранилось — жадно приняло глубже.
Горячее, тугое, голодное. Я выругался сквозь зубы:

— Чёрт... Ты сжираешь меня, как будто никогда не насытишься.

Он только усмехнулся — сдавленно, сорвавшись на стон, и прохрипел:

— Мне нужен твой член, Марк. Прямо сейчас. Весь. Глубоко.

— Смазка и презик?.. — я уже глотал воздух, будто после марафона.

— Сейчас...

Он вырвался из моих рук, резким движением развернулся и подошёл к столу.
Пальцы дрожали, когда он открывал ящик.

— Серьёзно?.. У тебя в кабинете?

— Никогда не знаешь, где приспичит, — бросил он через плечо.

— Часто тебе тут «приспичивает»? — рыкнул я, неожиданно для себя.

Он обернулся и дерзко усмехнулся:

— Первый раз.

Лжёт?.. Или правда?.. Сейчас было уже не важно.

Я шагнул к нему, перехватил из его руки тюбик, выдавил прозрачную смазку на ладонь.
Сладкий, липкий запах ударил в нос, подогревая и без того хрупкий самоконтроль.

Он стоял передо мной — в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами, дыхание сбивчивое, глаза горят.
Олицетворение порока.

Пошлый. Неприличный. И безумно, отчаянно мой.

Я больше не мог ждать.

— Поворачивайся, вертихвостка, — прорычал я, схватив его за запястье.

Он усмехнулся уголком губ. Я развернул его спиной к себе и подтолкнул к столу.
Схватил за бёдра, расставил ноги, провёл ладонью по его пояснице — жадно, почти грубо.

— Нагнись. И ноги шире... ты же видел, у меня не самый скромный размер.

— Я видел, — ответил он, не оборачиваясь, — и мечтал о нем с первого дня.

Он встал, положив ладони на край стола, его спина изогнулась, а зад был подан назад — открытый, зовущий. Я опустился на корточки, провёл руками по его бёдрам, впился губами в упругую кожу. Запах тела, тепло, дрожь в мышцах — всё было слишком реальным. Я провёл языком по позвоночнику, ниже — до копчика, до линии, где кожа становилась особенно чувствительной.

Он застонал, слегка подался назад, прося большего.

— Шлюшка, — выдохнул я, царапая его ягодицу зубами. — Нет, правда... ты же сейчас с ума сойдешь от течки. Я прям вижу, как там все тебя рвет.

— Бля просто войди в меня. Заполни меня, — прошипел он, выгибаясь. — Терпеть уже нет сил.

Я выпрямился. Пальцы дрожали от желания, но я сдерживался. Смазка на моей ладони была холодной, но вскоре она согрелась от кожи. Я тщательно подготовил его, чувствуя, как его тело принимает меня — напряжённое, но жаждущее. Одел презерватив.

— Готов?

Он обернулся через плечо, глаза были тёмными, как омут.

— Да. Прямо сейчас.

Я не стал ждать. Толчок — и я в нём. Горячо, узко. Он вскрикнул, сжал край стола, а я выругался от накатившего наслаждения. Мы оба замерли, дыша тяжело, будто пробежали километр.

— Быстрее, — прохрипел он. — Разорви меня.

Я медленно отступил и снова вошёл — глубже, сильнее. Его тело отзывалось на каждое движение. Он шептал моё имя, стонал, извивался, как будто это было невыносимо — но блаженно. Я тянулся к нему, целовал его спину, плечи, прижимал к себе, чтобы чувствовать каждой клеткой.

— Ты сводишь меня с ума, Тьютор, — выдохнул я. — Ты мой змей-искуситель. Хитрый, бесстыдный, такой, что хочется одновременно и задушить, и никогда не отпускать.

Он засмеялся сквозь стоны:

— Просто трахай меня, философ хренов...

И я трахал его. До дрожи в пальцах, до боли в рёбрах, до того момента, когда весь мир сузился до точки соприкосновения — моего члена и его задницы.
Его розовой задницы, и моего темного, толстого члена.

Я вбивался в него снова и снова, он двигался навстречу, вцепившись в столешницу, почти распластавшись на ней, смахнув всё к чёрту — документы, ручки, телефон.
Массивный стол скрипел, но держал нас. А я вжимался — до предела, до самого конца.

Ещё. Ещё...
Член скользил в нём, входил и выходил, снова и снова. Я оставлял синяки на его бёдрах, растягивал ягодицы, жадно, грубо — хотел быть глубже, хотя казалось, что глубже уже некуда.

— Ещё... чуть-чуть осталось... — прохрипел Тьютор, уронив голову на стол, мокрый, липкий, пахнущий возбуждением.

— Давай, детка... давай, мой хороший... — я сам был на грани. Ещё чуть-чуть — и всё. Но сначала он. Сначала — он.

Я опустил руку вниз, сжал его член. Сильно. Быстро. Резко — не прекращая двигаться внутри.

— Аааа!.. — он вскрикнул, выгнулся. Моя рука тут же стала влажной — он кончил, сдавленно, до хрипа.

Я зажмурился, стиснул зубы, и добил себя — несколько мощных толчков, и меня накрыло.
Я забрал его стоны, уткнулся лбом в его спину, и кончил следом.

Ноги дрожали. Руки онемели. В глазах — вспышки. Но я ещё двигался. Остатками сил. В последних импульсах кайфа.

— Иди сюда, — выдохнул я, как-то поднял его, почти без сознания. Он обмяк, положил голову мне на плечо.

Не выходя из него, я попятился назад. Мы рухнули на диван — я уже не мог стоять. Он устроился сверху, спиной к моей груди.

Его тело тяжело дышало, спина горела, шея открыта — я целовал её, кусал, слизывал пот.
У меня уже не было сил держаться. Я откинулся на спинку, позволяя себе выдохнуть.
Руки сами блуждали по нему — живот, бёдра, член, который начал медленно опадать.

— Боже, Марк... это было... пиздец как круто.

— Очень, — только и смог выдохнуть я.

Я медленно вышел из него, он перекрутится лицом ко мне — и тут же прилип к моим губам. Я начал тонуть. Эти поцелуи снова заводили, сводили с ума. Он обвил меня ногами, осторожно, чтобы не задеть мои швы, а я обнял его за талию под распахнутой рубашкой.

Мой член всё ещё был в презервативе, безвольно висел между наших тел, но стоило нам тереться, целоваться, кусать друг другу губы — и он снова наливался. Он это почувствовал, усмехнулся, скользнул рукой вниз и стянул с меня резинку. Бесстыдно кинул на пол — влажным хлопком.

Смотрел жадно, голодно, гладил меня. Сам он ещё не пришёл в себя после оргазма, но это его не остановило.

— Такой большой, — прошептал он, глотая. — Именно так я и представлял

— Тьютор... мы только что трахались. Ты хочешь снова? Тебе вообще на работу не надо?

— Я сам себе начальник, — ухмыльнулся он. — Если хочу остаться дома и сосать твой член — я так и сделаю.

Он смотрел на меня голодными глазами. Сполз вниз, положил ладони на мои бёдра и глубоко вдохнул.
Я хрипло рассмеялся, но смех тут же застрял в горле. Его язык коснулся мошонки, горячий, влажный, потом скользнул выше. И когда его красивые губы взяли в рот мой ещё не до конца поднявшийся член — я уже не смеялся.

***

Тьютор

Это был лучший трах в моей жизни.
Такой, после которого дрожат руки, выворачивает бёдра, звенит в ушах.
Он вбивался в меня жёстко, глубоко, не щадя, и каждый его толчок цеплял самую точку — ту, из-за которой я терял дыхание и забывал, кто я.

Я стонал, выгибался, ногти впивались в дерево стола. Он держал меня жёстко, без пощады, и я чувствовал, как его толстый, пульсирующий член раздвигает меня изнутри, рвёт, царапает, распирает... И я кончил — в его ладонь. Рвано, со стоном, с дрожью.

Потом — диван.
Мы рухнули. Я на нём. Впился в его губы, ел его рот, а он уже снова наливался. Твёрдый. Готовый. Зверь.
Я не смог удержаться.
Сполз. На колени. Между его ног.

Я люблю минет.
Это моя грёбаная одержимость.
Взять в рот. Почувствовать тяжесть. Как он налит, горяч, как пульсирует у самого корня.
Запах — терпкий, чуть солоноватый, с примесью пота и возбуждения.
Слюна тут же течёт, пальцы дрожат, а язык хочет только одного — лечь под вену и ползти вверх.

В этом — власть.
Настоящая. Грязная. Моя.
Я контролирую дыхание. Стоны. Оргазм.
Одним движением губ могу довести до края.
Одним — оттолкнуть. Заставить умолять.

А его член...
Он преследовал меня целую неделю.
Навязчивая идея.
Сон, который не отпускал.
И вот теперь — он в моих руках. И в моём рту.
Наконец.

Я втянул его головку в рот, сразу с нажимом. Облизал по кругу. Пососал. Медленно, причмокивая. Потом — снова. Слюна потекла по губам, по подбородку, вниз по шее.

Он был огромный.
Я не мог взять даже наполовину.
Каждый раз, как пытался глубже — рвотный рефлекс. Я давился, глаза слезились. Но я не останавливался.

Я хотел давиться им. Хотел, чтобы он сломал мне глотку.

Моё горло ловило конвульсии. Я кашлял, слизывал слюни, сопел, как будто тонул — и всё равно продолжал. Снова. И снова.

Он сжал мою голову, сдавил череп между ладоней, гладил, массировал, ласкал.
Я цеплялся языком за его вены, щекотал уздечку, сосал головку, пока он не выл.

— Вот так, — прохрипел он. — Вот, детка, так...

Я дрочил сам себя, стоя на коленях, в слюнях, с красными глазами, и мне казалось, что я кончу просто от его стона.

Я сжал его яйца. Поиграл с ними. Потом снова заглотил. Настолько, насколько мог.
Мой подбородок бился о его пах. Мой нос упирался в его лобок. Я не дышал. И мне было всё равно.
Я хотел быть его пастью. Его дыркой. Его шлюхой. Только для него. Только сейчас.

Он вскрикнул. Рывок. Второй. Третий.
И он кончил.
Сначала горячей струёй прямо в горло. Потом второй — на язык. Потом — в рот. Я глотал, давился, стекал, но глотал всё. До последней капли.

Член выскользнул — тяжёлый, блестящий.
Я задыхался. Слюна текла по подбородку, вместе со спермой.
Я вытер рот —  тыльной стороной ладони. Провёл по шее, по губам, и... поднялся.

Он смотрел на меня. Жёстко. Голодно. Сильнее, чем до этого. Я наклонился. Поцеловал его. Медленно, с нажимом, и он прошептал в мои губы:

— Детка, я с тобой сдохну.

И я надеялся, что именно так и будет.

Он тяжело дышал, глаза прикрыты, но я не дал ему уйти. Я хотел ещё... 

— Как тебе собственный вкус? — усмехнулся я, замирая, глядя на его лицо. Он открыл глаза, устало улыбнулся.

— Вкусный, — хмыкнул он, отстраняясь чуть-чуть, — но я хочу твой.

Мой член оказался как раз напротив его лица. Я уже был возбужден. Он провёл по нему рукой — почти благоговейно.

— Он такой хорошенький. Такой... милый.

Я рассмеялся.

— Никогда не слышал, чтобы член назвали милым. Это тебе не зайчик же.

Я опустил взгляд. Он смотрел на мой член с каким-то тёплым вниманием. Его пальцы — чуть темнее на фоне моей кожи — скользили вдоль ствола.

— А он и правда милый, — тихо сказал он. — Смотри: гладкий, ровный, большой. А кончик...

Он лизнул его. Я был обрезан, и да — мой кончик выглядел... достойно. Я зажмурился на пару секунд, когда по телу пробежало наслаждение.

— Это мой большой? — выдохнул я. — Тогда твой — гигантский.

Я немного отстранился, опустился на его бедро. Его член уже начинал оседать, блестел, тяжело лежал между ног. Я обхватил его рукой. Мы смотрели на них вместе. Даже в стояке мой был меньше.

— Ну... что тут скажешь, — с мальчишеской гордостью протянул он, — каким наградила природа.

— Вот, — я снова рассмеялся. — Мне и не нужен огромный.

— У тебя не маленький. Мне нравится, когда у пассивов не крошечный. Тогда во рту приятнее, и можно играть.

— У тебя было много пассивов с большими членами? — спросил я. Не знаю почему, но это кольнуло. Он обобщил. Сделал меня частью череды. А я единственным. Для всех.

— Ты второй, — ответил он, продолжая ласкать мой член, не отрывая взгляда.

Я уже собрался уколоть его или возмутиться, но он добавил:

— ...но такой красивый — первый.

И с этими словами склонился к моей шеи, прикоснувшись губами. И я... растаял.

— Ладно, Марк. Пусть будет так. Почти прощаю.

Я встал, чтобы ему было удобнее, и он взял меня в рот.

Мой член почти полностью исчез между его губ.
Он откинулся на спинку дивана, глаза прикрыты, дыхание рваное. Я поднял одну ногу, закинул на подлокотник — и начал трахать его рот.
Сильно. С нажимом.
Он позволял мне всё.

Я видел, как ему тяжело — тело ещё не оправилось, раны тянут, грудь вздымается всё чаще.
Но он держался. Хотел. Меня. Так.
Безумно, без остатка.

Я держал его за волосы, ловил его взгляд — хриплый, преданный, почти покорный.
Наши дыхания сливались — срывались, спутывались, ломались.
Мой стон — его глоток.

Я кончил в него.
Он чуть закашлялся — но проглотил. До конца.
Его губы блестели, подбородок был влажный, взгляд затуманенный, затравленно-блаженный.

И мы снова поцеловались.
Жадно. Глубоко.
Как в первый раз. Хотя это был всего третий.

Я, наконец, стянул с него остатки одежды.
Уложил на диван — раскинув, как трофей.
Мой приз. Моя победа.
Он лежал передо мной — оголённый, податливый, красивый. Такой большой.
Мышцы, кожа. Плечи, руки. Я тонул в нём.
Смотрел — и не мог насытиться.

Провёл языком по шее — медленно, чувственно.
Скользнул по ключицам, по груди, задержался на сосках.
Засосал их по очереди — с нажимом, со вкусом.
Он дёрнулся, выгнулся, застонал.
Я обошёл бинты на рёбрах. Спустился ниже.

Облизал его всего — с головы до пят.
Не спеша.
С наслаждением.
Смывал пот, слизывал сперму, оставлял дорожки слюны — горячей, прилипчивой, моей.

Каждое касание — как подпись.
Каждый поцелуй — как клеймо.
Я метил.
Я хотел, чтобы его кожа помнила.
Чтобы каждый сантиметр знал: он мой.
Только мой.
Без остатка.
Без шанса на реванш.

Он лежал на спине, пытался двигаться, отвечать, взять ритм.
Но мышцы дрожали.
Дыхание сбивалось.
Швы на теле натягивались болезненно, как струны.

Я остановился.
Хрипло засмеялся.
И просто протиснулся сбоку — между ним и спинкой дивана.
Притянул к себе. Обнял.

Тихо. Без слов.
Нежно — даже для самого себя неожиданно.

И так мы лежали — уставшие, голые, медленные.
Тихие.
И вечные в этой тишине.
Тик. Так.
Секунда.
Другая...

— Ты куда собрался такой весь одетый? — я первый вернулся в реальность. В свой кабинет.
Приподнялся на локте, заглянул в глаза, лениво, но внимательно.
— Где твоя фирменная пижама? Я тебя без неё не узнаю, — усмехнулся.

Он не улыбнулся в ответ.
— Пижама на кровати. Сложена.
Пауза.
— А я уезжаю домой. В поместье, — тихо, почти обыденно.

Я тут же напрягся.
Выпрямился.
Вцепился в его взгляд, будто пытался удержать.

— Надеюсь, ты распакуешь вещи. И вернёшься в спальню. Сразу в мою.

— Ты чего? Мы просто трахнулись. Мне что теперь — переезжать? — сказал он устало, без раздражения. И я не понял: он собирается спорить или просто ломается для галочки.

— Ты ещё не выздоровел. Швы красные, дышишь тяжело. С рёбер повязки не сняли.
Так что побудешь здесь. Ещё недельку.

Он закатил глаза.
— Я не знаю, Тьютор... Всё это как-то... сложно.

— Ничего не сложно, Марк. Просто отдыхай. Лечись. Не забывай меня трахать. А потом, когда станет лучше — поедешь домой. В своё поместье.

— Только пока я лечусь, — предупредил он.

— А я больше и не хочу, — фыркнул я. — Думаешь, мне оно надо?

И почти сам себе поверил.

Я встал. Мы кое-как оделись — не голыми же шляться по дому, полном прислуги. Поднялись ко мне. Я его уговорил. Сумку швырнул куда-то в сторону.

Мы пошли в душ.

Ему ещё нельзя было мочить швы — но я аккуратно вымыл его. Осторожно, как хрустальную вазу.
Это было так... по-домашнему. Тихо. Почти трогательно.

Я мыл его тело — плечи, живот, ноги... грудь в повязках не трогал.
Ласкал.
Потом — и задницу. А что? Не только у пассивов там всё пылает.

Язык. Пальцы. Всё — нежно, но с нажимом.
Он вздыхал.
И я понял — ему нравится. По-настоящему.

Но — прижатым лицом к кафелю оказался я.
А я и не против.

На работу я сегодня не попал.
Ну и чёрт с ней.

Я всё это затеял ради этого.
Всё: Ом, у которого «вдруг» прорвало канализацию в нужный день.
Который так «удачно» потерял телефон.
Случайные разговоры горничных в коридоре — ровно, чётко, по сценарию.
Каждая деталь — на своём месте.
Каждый поворот — спланирован.
Я вёл его к этому.

Я верил.
Я знал.

Я поимею его.
Сделаю своим — до конца.
А потом... отпущу.
Как тень.
Как своего человека.
Верного. Преданного. Любящего.

Но...

Когда пришло время ему уезжать, всё пошло не совсем так, как я хотел.

Это не испугало.
Нет.

Просто...

Заставило задуматься.