ГЛАВА 40. Кеды
«Иногда хочется, чтобы рядом был просто человек.
Чтобы просто молчал, просто сидел и просто был.»
✅ Эрих Мария Ремарк , «Триумфальная арка».
Марк
Тьютор то ли потерял сознание, то ли просто не мог двигаться, но когда я вошёл в клетку и обнял его, он буквально повис на мне.
Голова упала на мое плечо, руки сначала крепко обхватили за талию, потом обмякли и безвольно повисли.
Я погладил его по спине и медленно начал выводить.
— Детка, всё закончилось. Испытательный срок. Ты уже на свободе. Я заберу тебя домой, — шептал я.
Он не ответил, только тяжело выдохнул.
Мы вышли в центр зала. К нам сразу подошли Кёнмин, его брат, бабушка, адвокат, его — похоже, пьяный — отец и ещё какие-то люди.
Все хотели его обнять, поздравить.
Бабушка плакала. Я с ней сблизился за это время. Ей нужен был кто-то, кто связан с Тьютором. Часто по вечерам она звала меня к себе — пили виски (чай она не признавала), болтали. Она делилась историями из его детства, а я... иногда — из своего. Или вспоминал моменты, когда мы с Тьютором были вместе. Их казалось немного, но за всё это время я ни разу не повторился.
Они тянули к нему руки, а я только крепче прижимал его к себе, защищая от всех. Даже от родных.
— Позже, — сказал я наконец, когда почувствовал, как Тьютор спрятался у меня на груди. Как маленький котёнок, испугавшийся даже маминых объятий.
Он был таким худым... Сейчас, когда мои пальцы касались его спины, я отчётливо это ощущал. Худой, болезненный, истощённый.
— Давайте уже завтра. Или послезавтра приходите к нам, — сказал я уверенно.
Бабушка нахмурилась, Кёнмин с братом кивнули. Пьяный отец икнул, зачем-то улыбнулся, адвокат понимающе отошёл — собирать документы.
Тьютор наконец немного отстранился, посмотрел на них. Лицо — заплаканное, смущённое, всё ещё в страхе.
— Спасибо вам всем, — тихо сказал он, голос дрожал, на грани срыва. — Но... я не могу вас обнять. Я воняю.
Слова прозвучали неожиданно резко — будто выстрел.
На секунду повисла звенящая тишина. Короткая, но ощутимая. Никто не знал, что сказать.
Да и что тут скажешь?
Я провёл ладонью по его голове — кожа шершавая, с короткими щетинистыми участками, неровная. Но родная.
Поцеловал в висок — тихо, не торопясь.
Он напрягся, сжался в моих руках, будто пытался исчезнуть — и прошептал мне прямо в ухо:
— Я правда воняю, Марк. Но тебе... тебе можно меня обнять. Тебе я разрешаю.
Я закрыл глаза на секунду. Протяжно вдохнул — пытаясь унять боль. Боль за него — человека, вырвавшегося из ада.
Слегка отсранился, и кивнул Кёнмину. Он всё понял без слов — раскрыл рюкзак и протянул мне заранее подготовленные кеды и чистые носки.
— Разрешишь? — спросил я тихо, почти шёпотом.
Он кивнул едва заметно.
Я осторожно отпустил его, но оставил руку на спине — чтобы знал, что я рядом. Всегда рядом.
Опустился на колени.
Остальные, словно почувствовали, что сейчас не время, — инстинктивно отступили, давая нам пространство. И одновременно — защищая от чужих, любопытных глаз.
Тишина вокруг стала чуть плотнее.
Только бабушка осталась рядом.
Плакала. Но стояла прямо.
Маленькая, хрупкая, с тонкими пальцами — и огромной силой в голосе.
— Держись за меня, когда он будет обувать тебя, — сказала она строго, сквозь слёзы.
Тьютор подчинился. Без спора. Осторожно опёрся на её плечо.
И вдруг я понял — он стал тоньше её. Ниже. Легче. Словно высох изнутри.
Я взял носок. Мягкий, толстый. На пару размеров больше — чтобы не натереть, не поранить ещё сильнее.
Пальцы дрожали, хотя я заставлял себя быть спокойным.
Он стоял босиком на паркете — ступни исцарапаны, покрыты язвами и затвердевшими мозолями от цепей.
Краснота, натянутая кожа, старые трещины. Следы, будто нарисованные самой жестокостью.
Он не жаловался.
Не стонал.
Только смотрел вниз — на себя, без выражения, без просьбы, без упрёка.
Я натянул первый носок.
Осторожно, почти священно.
Потом второй.
Я старался не задеть ни одной раны. Ни одного воспалённого участка.
Тьютор молчал. Только один раз едва вздрогнул, когда я случайно коснулся пальцев.
Я быстро поднял глаза — он кивнул, давая понять: всё в порядке. Можно продолжать.
Взял кеды.
Раздвинул язычок, расшнуровал.
Надел один.
Зашнуровал.
Потом второй.
Когда я встал, он не сразу поднял глаза.
Он смотрел на свои ноги. Долго. Словно не узнавал.
Кажется, он плакал.
Но так тихо, так незаметно, что я не был уверен. Только дрожь в подбородке, лёгкое дыхание.
Ноги.
Обутые.
Укрытые.
Не в кандалах. Не босые. Просто... в обуви.
Он не двигался. Не делал ни шага.
И я понял — он боится.
Боится ступить.
Боится разрушить всё.
Вдруг исчезнет обувь.
Исчезну я.
Исчезнет свобода.
Вдруг всё это — сон.
А за следующим вдохом — снова клетка.
Я молча снял с себя пиджак.
Накинул ему на плечи. Он вздрогнул. Пальцы судорожно сжались на лацкане.
Кивнул мне. Поблагодарил взглядом.
Но не сказал ни слова.
И я тоже ничего не сказал. Просто подошёл и снова обнял его.
Тихо, без давления. Он не сопротивлялся.
Прятался.
— Спасибо, бабушка, — прошептал он. Голос — почти беззвучный, словно выдох.
Она погладила его по руке. С нежностью, с дрожью, словно касалась чуда. Но Тьютор тут же отдёрнулся. Резко, почти испуганно.
Я покачал головой, глядя на неё. Не укором — предупреждением. Не сейчас.
Пожилая женщина нахмурилась, но кивнула.
Поняла.
В её взгляде мелькнула боль — за него, за нас, за то, что нельзя обнять даже того, кого любишь.
Но она отступила. Потом. Всё будет потом.
Сейчас ему нужно — просто дышать. Просто стоять. Просто начать вспоминать, что он человек.
Вернуть его.
Настоящего.
Уверенного, прямого, живого.
Того, кто прошёл через темноту, но не растворился в ней. Кто вышел —в себя. В жизнь.
Мимо прошли дети кхуна Варсавата.
Смотрели зло, осуждающе. Но — молча.
Дочка тихо плакала.
Младший сын лишь коротко кивнул.
Тьютор не дрогнул.
Выдержал их взгляд. Не отвёл глаз.
Смотрел прямо, спокойно.
Ему не за что было извиняться. Он уже всё сказал.
Они ушли.
А он повернулся ко мне:
— Отведи меня домой.
И сделал шаг.
Один.
Потом второй.
Уже не босиком.
Уже не в кандалах.
Уже не в роли заключённого — а просто в белых кедах.
Шаг.
Шаг.
Неуверенный. Робкий.
Но — вперёд.
Мы вышли из зала суда.
Их было немного — но хватило. Журналисты. С микрофонами, вспышками, голосами.
Он увидел их — и тут же напрягся. Опустил голову, будто ожидая удара. Руки дрогнули. Пальцы вцепились в мою рубашку.
Я шагнул вперёд. Прикрыл его собой. Плотно. Щитом. Но даже так — они наступали. Вопросы летели. Камеры щёлкали.
— Без комментариев, — раздалось за спиной. Чётко, сдержанно. Это был наш адвокат. Он шагнул между нами и прессой, поднял руку. — Мой клиент не даёт комментариев.
Голос его был холодным, деловым. Он остался с ними. А мы — пошли дальше. Через парадный выход.
Тьютор всё ещё держал меня за талию. Тихий, согнутый, почти невидимый.
Мой малыш...
Я отогнал жалость.
Ему она не нужна.
Ему нужна — опора.
Мы дошли до машины.
Я припарковался чуть в стороне от выхода, чтобы хоть немного отгородить его от любопытных глаз, толпы. Хотелось тишины. Пространства, в котором он сможет просто... выдохнуть.
Я приехал с его водителем.
Понимал — я не смогу сесть за руль. Не смогу отпустить его даже на расстояние вытянутой руки. И оказался прав.
Как только я открыл дверцу, чтобы посадить его внутрь, Тьютор резко дёрнулся.
Вцепился в мою рубашку, будто в спасательный круг.
Поднял на меня глаза — испуганные, огромные, блестящие. Пальцы дрожали. Губы тоже.
— Малыш, — я заговорил мягко, очень тихо, — я сяду рядом. Обещаю. Просто... позволь мне сначала помочь тебе сесть.
Он кивнул виновато, будто сделал что-то не так.
Улыбнулся — криво, неловко. И сел. Я тут же устроился рядом. Пристегнул его, потом себя.
И сразу — обнял. Тихо. Без слов.
— С возвращением, кхун Чаран, — спокойно сказал водитель, глядя на нас через зеркало. — Мы по вам скучали.
Тьютор улыбнулся. С благодарностью. Почти по-настоящему. Но ничего не сказал. И не поднял глаз.
Это было... странно. Неузнаваемо.
Тьютор, который раньше ходил с прямой спиной, смотрел людям в лицо, говорил уверенно, остро, резко — теперь прятал взгляд, молчал, сжимался в себе.
Через что он прошёл?.. Кроме плохой еды, гнили, вони и цепей. Что сделали с ним эти стены, эти люди, эта... система? Страшный вопрос, но я очень надеялся, что он позволит задать его. И ответит.
Он сидел рядом. Но я чувствовал — он всё ещё там. Там, в бетонной клетке. Запертый внутри страха. Запертый внутри себя.
Смогу ли я вернуть его?
Смыть с него запах, страх, боль.
Дотянуться до того, кем он был — и кто всё ещё есть, глубоко внутри.
Я вздохнул. Сжал его плечо. Сказал водителю:
— Домой.
И мы тронулись.
Всю дорогу ехали молча. Ни радио, ни звуков с улицы, ни слов. Только мягкий шум мотора и его дыхание — прерывистое, неровное. Я гладил его спину, плечо, касался ребер, иногда целовал висок.
Он сильнее прижимался. Молча.
И всё же — один раз он заговорил. Так тихо, что я сперва подумал, будто мне это просто... показалось.
— Если тебе... противно, — прошептал он, не поднимая глаз, — не надо себя заставлять.
Я знаю, я воняю. Изо рта несёт. Кожа — вся... Я урод.
Он смотрел на свои колени.
Не на меня.
Не в окно.
Словно даже мой взгляд мог причинить боль.
Я сглотнул. И медленно — совсем немного — отстранился.
Только на полвдоха.
Чтобы увидеть его лицо.
Потом осторожно взял его за подбородок.
Бережно.
С любовью.
С уважением.
Он не сопротивлялся.
Да, от него пахло.
Резко. Тяжело.
Запах затхлого тела, мочи, кислого, въевшегося пота.
Это был не просто запах тюрьмы.
Это был запах унижения.
Боли.
Страха.
Выживания.
Но отвращения не было. Ни капли.
Для меня этот запах был как крик: «Я жив. Я выдержал». Он был настоящим. Он был доказательством его силы.
— Я всё вижу, — сказал я тихо. Голос сам по себе стал мягче. Спокойнее. — Всё понимаю. Но запах можно смыть. Раны — заживут. Зубы — почистим.
Я провёл пальцами по его щеке. Он вздрогнул.
— А вот тебя я уже не отпущу.
Я наклонился, хотел его поцеловать — просто коснуться губами, не больше.
Но его глаза тут же распахнулись. Он отпрянул, отвернулся.
— Я тоже тебя не отпущу, — прошептал он, упрямо, почти резко. — Но... я не могу позволить тебе целовать меня... такого.
Он снова опустил взгляд. И замолчал.
Я не настаивал.
Просто крепче обнял.
Сжал. Чтобы почувствовал: он не один. С тем, кто не боится. Не стыдится. С тем, кто будет рядом — несмотря ни на что.
Мы приехали в его дом в Бангкоке...
Всех слуг я отпустил заранее — понимал: он вряд ли захочет видеть чужие лица. Даже добрые. Даже знакомые.
И оказался прав.
Мы вошли тихо. Без слов. Я открыл дверь, придержал её, он шагнул внутрь. Остановился в прихожей, оглянулся — будто не верил, что здесь когда-то жил.
Спросил почти шёпотом:
— Тут никого нет?
— Только мы, — ответил я. Попытался улыбнуться, разрядить тишину: — Можно не сдерживаться. Никто не услышит.
Он чуть приподнял уголки губ — даже не улыбка, а тень от неё. Но всё равно — лучше, чем ничего.
— Врач придёт завтра. Если хочешь — можем позвать сегодня... — начал я.
— Нет, — перебил он сразу. Голос стал твёрже. — Я никого не хочу видеть. Кроме тебя.
И взял меня за руку. Шершавые пальцы, тонкая кожа. Сухая, потрескавшаяся, но тёплая.
Я сжал его руку в ответ.
— Ванна или еда? — спросил я.
Он не раздумывал ни секунды:
— Ванна.
Пауза.
— ...и еда.
Я улыбнулся.
— Идёт. Я тебя отведу, а потом принесу сладости. Будешь как в новогодних фильмах — отмакивать в пене и есть виноград.
Он чуть склонил голову, примеряя эту картинку на себя. И тихо спросил:
— С тобой?
— С кем же ещё? — ответил я, и снова сжал его пальцы.
Мы поднялись наверх. В его... в нашу спальню. Шли медленно, почти беззвучно.
Остановились, потом вместе пошли в ванную.
Огромная, светлая — с мраморной плиткой и боковой ванной у окна. Я не стал включать свет: с улицы всё ещё лились дневные солнечные лучи, пробираясь внутрь через широкое окно и окрашивая комнату в мягкие, почти золотые тона.
— Тебе помочь раздеться? — спросил я тихо, осторожно.
Он не ответил. Просто замер.
Замер перед зеркалом.
Я встал рядом. Не прикасался. Не торопил.
Он смотрел в своё отражение.
Провёл рукой по голове, по шее, по резким, выдающимся ключицам.
По животу, по мятым складкам грязной тюремной робы.
— Я... такой урод, — прошептал он. — Как тебя вообще не воротит от меня?
Я сглотнул. Медленно выдохнул.
— Урод? — тихо переспросил я. — Нет. Я вижу измученного человека. Человека, который прошёл ад. Которого ломали. Но он не сломался. Я вижу тебя, Тьютор. Да, ты осунулся. Да, у тебя раны, шрамы, синяки. Но это — не ты. Это просто следы. А тебя я вижу — и люблю. Так же, как раньше. Может, даже больше.
Он поморщился, словно от боли. Или от сомнений. Медленно кивнул — и отвёл взгляд.
Он не плакал.
Но его глаза были страшно пустыми. Без света. Как будто всё ещё там, за решёткой. В темноте.
— Я сам, — сказал он, чуть твёрже. — Сам разденусь.
Пауза.
— Можешь пока оставить меня. Я... позову, когда буду готов.
Я кивнул. И вышел.
Не потому, что хотел оставить его одного.
Но потому что знал — ему нужно это пространство. Это право.
Вернуть себе контроль. Хоть немного. Хоть на пять минут.
Он — гордый. Он — сильный. Но он человек.
Человек, чью волю и достоинство полгода пытались стереть в пыль.
Теперь ему нужно было вспомнить, кто он. И сделать первый шаг обратно — к себе. К жизни. К свету.
Я спустился на кухню.
С утра кухарка оставила нам в холодильнике закуски. Я попросил это сделать. Без особых объяснений. Просто отдал распоряжения, будто знал, что Тьютор сегодня вернётся.
Хотя, конечно, не знал.
Но и представить себе не мог, что приеду домой один.
Я достал поднос, разложил еду.
Добавил бутылку его любимого лимонада. Сладкий, с лёгкой кислинкой. Он всегда кривился, но пил до конца.
Всё это — просто еда. Но для меня оно было как ритуал. Как напоминание: он дома. Мы дома. Мы вместе.
Я вернулся наверх. Поставил поднос на столик у окна. Постучал в дверь ванной.
— Можно войти?
Пауза. Из-за двери — его голос, чуть глухой:
— Ещё нет. Я позову.
Я выдохнул. Отошёл. Прошёл в гардеробную. Разделся, переоделся в домашние шорты и футболку. Посмотрел на себя в зеркало.
Тьютор похудел, осунулся, но и я был уже не тот.
На висках — седина. Под глазами — усталость, мелкие морщины. Стресс, операции, страх — всё это оставило след и на мне. Я тоже вымотался.
Но сравнивать было бы глупо. Он вернулся с войны, а я... я просто ждал.
Хотя, если честно, ожидание тоже разрушает. Просто по-другому. Тише. Тоньше.
Но для того, кто ждёт, — это тоже война.
⸻
— Можешь заходить, — послышался из ванной его голос. Тихий, но уже чуть уверенней.
Я поспешил. Открыл дверь — и на секунду застыл.
Он лежал в ванне, полностью погружённый в пену. Скрыт по горло, даже плеч не было видно. Только лицо — бледное, осунувшееся, но цвет кожи не серый, а розовый от горячей воды. Глаза были закрыты.
— Я сначала вымылся в душе, — пояснил он, не открывая глаз. — Не мог лечь таким грязным.
Я подошёл ближе. Осторожно спросил:
— Можно к тебе?
Он чуть приподнял голову, взглянул на меня —
и впервые за всё это время по-настоящему улыбнулся.
Та самая улыбка.
Слегка кривая, чуть насмешливая, соблазнительная. Настоящая.
На его пухлых, таких красивых губах.
Наверное, чистота. Горячая вода. Спокойствие —
всё это вернуло ему кусочек себя.
— Я жду тебя, дорогой, — прошептал он. — А где еда? Я очень голоден.
— Врач сказала, пока нельзя много. Я взял только пару лёгких закусок... финики. Они питательные.
Он тихо фыркнул, почти с улыбкой.
— И калорийные. Прекрасно.
Я рассмеялся, поставил поднос на столик у ванной, и стал раздеваться.
— Ты помнишь? — с тихой грустью в голосе спросил он, наблюдая за мной. — Я тоже кормил тебя финиками.
— Конечно помню. А так же— как ты тогда флиртовал. Без стеснения, с огоньком. Как раздевал меня глазами.
— Я и сейчас раздевал бы, — буркнул он, — но ты уже сам справился.
Я закатил глаза и уже собирался залезть в ванну, как он вдруг остановил меня. Подался вперёд, опершись на бортик, и обнял меня за бёдра — мыльной, тёплой рукой.
— Подожди... секундочку, — тихо произнёс он, подняв на меня взгляд.
Он смотрел снизу вверх — спокойно, глубоко. Потом медленно потянулся и поцеловал моё бедро, затем низ живота. Его губы были мягкими. Едва заметно дрожали.
— Я скучал по тебе, Марк. По твоему голосу, рукам... телу. По нашим разговорам. Твой запах... он мне снился — сквозь вонь камеры, сырость, шелест крыс.
Он прижался носом к моему бедру, глубоко вдохнул. Его дыхание обжигало. Мой член начал понемногу подниматься, тяжелеть, но он словно не замечал этого. Или делал вид. Голос его оставался ровным:
— Но знаешь, за все эти полгода... ни разу, ни на секунду, я не хотел секса. Это, наверное, неправильно? — он чуть улыбнулся, виновато.
Потом обнял меня обеими руками за бёдра, прижался лицом к коже. Словно искал потерянную нежность, близость. Его щека была тёплой и влажной.
Я старался не дышать слишком глубоко. Давил в себе желание. Не быть похотливым идиотом. Сейчас — не время. Он едва держится. Ему не до этого.
— Я так тебя люблю, Марк... — прошептал он и поцеловал мою кожу. Всего в миллиметре от самой чувствительной точки.
Это не помогло. Стало только хуже. Сильнее тянуло к нему. Но я подавил желание, усмирил дыхание, сдержал телесную жажду, которая в отличие от него уже месяцами не давала мне покоя.
Я поднял руку и неуверенно положил на его голову. Он позволил. Я осторожно провёл ладонью по его черепу — гладкому, блестящему. Он, видимо, побрился только что. Это ощущение — странное, но неожиданно нежное — пробрало до глубины. Кожа мягкая, ровная.
— Какой секс, когда ты выживал, — тихо сказал я. — Когда каждый день был боем. Дай себе время. Вернись в себя. А потом... я уверен — ты сам с меня не слезешь.
Он улыбнулся краем губ. Потом снова поцеловал — чуть ниже пупка, в жесткие волосы. И отстранился.
— Мне холодно без тебя, Марк, — сказал он почти шёпотом. — Даже в горячей воде.
Я тут же послушался — залез в ванну. Устроился у бортика, а он прислонился спиной ко мне. Я обвил его руками, затем ногами, подтягивая ближе. Его голова легла мне на грудь, дыхание стало ровнее.
— Вот, ешь, детка, — я протянул ему инжир, он откусил прямо с моих рук и замурчал, как котик.
— Как вкусно... — пробормотал он, жуя. — У нас из вкусного было... ну, вроде один раз мясо. Потому что какая-то проверка была. И то тухлое. А так — рис, затхлая рыба, и снова рис. Я, наверное, на него теперь смотреть больше не смогу.
— Ты таец, — пошутил я, тоже откусывая сочный фрукт. — Рис у тебя в крови.
Он засмеялся, взял стакан, сделал большой глоток и довольно улыбнулся, ставя его обратно.
— Тогда у меня, видимо, заражение крови от него, — фыркнул, потом наклонился и чмокнул меня в подбородок.
Я протянул ему следующий кусочек.
— Ладно, скажу, чтобы рис из меню убрали хотя бы на месяц. А вечером будет мясо с овощами. Только свежие — клянусь.
— Согласен. А слуги? Когда они вернутся?
— Когда ты захочешь. Хоть завтра, хоть через неделю. Мы два взрослых мужика, справимся.
— Готовить ты будешь, я не умею, — тут же сказал он. — А в ресторан я не пойду. Не в таком виде. — Он раздражённо провёл рукой по своей выбритой голове.
Раздражение — это хорошо. Уже не стыд. Уже чувство. Уже он.
— А мне нравится, — ответил я. — Гладкая кожа. Красивая форма черепа.
— Ой, Марк, ну ты и подлиза, — хмыкнул он, снова устроившись у меня на груди и протянув руку к подносу, в этот раз за кусочком сыра. — У меня форма головы как вытянутое яйцо. А у тебя — идеальная. Овальная. Это видно сразу.
Он вдруг повернулся и уставился на меня с неожиданной серьёзностью, провёл пальцами по моим волосам.
— Тебе бы пошло быть лысым.
Я рассмеялся, поймал его руку и поцеловал. Он вздрогнул, но не отдёрнулся.
— Проверим лет в шестьдесят, когда волосы начнут выпадать сами, — ответил я.
— Тут и проверять нечего, — снова фыркнул он. — Ты и так стрижёшься коротко. Всё уже видно.
Я улыбнулся.
— Тогда пусть мой череп хотя бы будет не хуже твоего. Всё равно ты у меня по жизни красивее — пусть хоть здесь будет ничья.
Он не ответил, только хмыкнул.
Я подался вперёд, хотел поцеловать. Сейчас же можно. Мы голые, в ванне, вместе.
Но Тьютор снова отвернулся, взял фрукт, стал жевать, лёг на меня.
Я выдохнул. Не стал настаивать.
Так мы и лежали — то разговаривали, то просто молчали, поглаживая друг друга.
О СИЗО мы не говорили. Ни о холоде, ни о темноте, ни о крысах.
Говорили о суде. О свидетелях.
Я выступал в последний день и почти ничего не видел — всё рассказал адвокат. А теперь Тьютор делился своим мнением, точными замечаниями, тихими комментариями.
Он лежал на мне и говорил, а я слушал. Вбирал голос, тепло, дыхание.
Мой Тьютор. Наконец — со мной.
Не было страсти. Не было похоти.
Не потому что я его не хотел. То, что я почувствовал у бортика ванны — затихло, отошло в сторону. Сейчас — было не про тело.
Это было про тишину.
Про любовь — не громкую, но сильную.
Такую, что прорастает даже среди камней, среди холода, ветра и темноты.
Такую, которую не сломать.
Он не оттолкнул меня.
Он позволил обнять себя. Позволил быть рядом.
А остальное — придёт.
Теперь уже обязательно придёт. Потому что мы — вместе. Это самое главное.
Он — свободен. Это самое важное.
Я его люблю. Он любит меня.
Это — самое ценное.