1 глава
Что бы вы сделали, если бы застряли в лифте? Наверное, позвонили бы диспетчеру и сообщили о поломке? Вы да, но они нет.
Тёплым весенним утром наш класс оправился на экскурсию. Не куда-то там, в музей, а в телевизионную башню.
Сам факт того, что это башня уже кого-то смущал. Вы спросите, что здесь такого? А я отвечу, башня-это башня, а это значит, что у неё много этажей. Следовательно, в лифте мы будем ехать дольше, чем обычно.
Весь класс выстроился у входа в здание. Все потихоньку зашли и выстроились к лифту. Обычно в него вмешается человек 10-15, но так как он недавно сломался и всё ещё есть возможность поломки, пускают только по два человека. Все встали по парам угадайте, кому не досталось пары? Правильно. Лизе и Ване пришлось встать вместе. И вы удивитесь и спросите, почему пришлось? После полгода отношений они решили взять паузу. И так как все мы знаем, как заканчиваться такие паузы. Они старались наладить отношения, но у них не очень-то получилось. И поэтому такой шанс судьбы они не стали упускать и не стали устраивать истерику. И вот пришла их очередь. Они вошли в лифт и стояли просто молча. И тут вдруг лифт затрясся и они оказались настолько близко, насколько не были близки за весь этот месяц разлуки:
-Привет.
Робко сказала Лиза надеясь, что Ване поддержит её и она вместе смогут, справятся с паникой:
-Привет? Это всё, что ты можешь сказать? За весь этот месяц? И только тогда, когда мы, кажется, застряли в лифте?
И вдруг ещё один толчок. Они снова оказываются очень близко. Лиза пахнет морской солью, вишней и немыслимой в своей рискованности (и раскованности) угрозой. Иван втягивает воздух носом так шумно, как будто это его последний вдох. Дёргает её к себе теснее, вжимая ещё беззастенчивее и... о. Бёдра к бёдрам, плотно и терпко настолько, что осознание накрывает с головой: возбуждение ещё никогда не ощущалось так остро.
Ни одна часть его мозга не пытается бить тревогу, крича, что они творят непоправимое и поистине ужасное. Всё его сознание в белёсом мареве возбуждения, мысли текут вяло и нехотя. Парень сцепляет челюсти до заигравших желвак, когда чувствует пальцы в своих волосах. Лиза сжимает, тянет, провоцирует и дразнит, сполна наслаждаясь тем, что Иван не может не смотреть на неё. Его руки всё ещё крепко удерживают её за бока, но не опускаются ниже и не поднимаются выше. И это почти удручает. Девушка улыбается скошенной в углах блажью улыбкой, и тянется к чужому рту. Зовёт на выдохе и, не удержавшись, коротко и больно кусает за подбородок:
— Ваня...
Проводит языком по губам, отмечая, как парень — наконец-то! — пробирается сквозь складки её футболки. Потом он скалится, когда наперекор своим же действиям зло шипит ей в лицо, пытаясь скрыть дрожь в голосе:
— Что ты творишь?!
Она выпутывается из его рук и отстраняется. И хмыкает, когда парень тянется за ней, не желая отпускать. Перехватывает за запястье, но что делать дальше — решительно не знает. Кажется, что кровь пульсирует одновременно наверху и внизу, мыслить связанно получается с трудом, мыслить адекватно не получается совсем. Мир вокруг кружится, бесится и останавливается лишь на Лизе, что вскрывает ему грудину одним своим взглядом, предлагающим греховно сладкое сумасшествие. Когда вместо запястья под ладонью оказывается чужая ладонь, а пальцы переплетаются с пальцами, Иван сглатывает. Пьяный от её запаха и раскалённой близости. И вдруг свет в лифте выключается. Лиза заталкивает их в темноту, непроницаемую и плотную, и в её густоте весь мир неожиданно пропадает, сходясь в одном звуке прерывистого дыхания девушки. Иван делает на ощупь шаг, сквозь темноту слыша, как глупыми птицами щебечут люди где-то снаружи, и понимает, что их никто не найдёт и не узнает. Ладонь Лизы из его хватки ускользает так же неожиданно, как и вся его жизнь, где нет ни имён, ни значений, и лишь оголённые чувства имеют хоть какой-то вес. Ваня зовёт, не видя перед собой ничего:
— Лиза?..
И темнота отвечает ему нежным голосом:
— Я здесь.
А следом шеи касаются тонкие пальцы, и собственный судорожный выдох расходится волной от чужого такого же. Иван различает очертания, пока его воспалённое сознание бьётся пташкой в силках, куда он сам загнал себя, поддавшись на провокации девушки.
Взывая к разуму хоть кого-то из них, он шепчет, задевая губами губы:
— Это неправильно...
Лиза одаривает его снисходительным смешком и очевидно таким же взглядом, но последнее остаётся только додумывать. Выплёвывает без яда, своим тоном даёт призрачную надежду отступить, вернуть всё назад и сделать вид, что ничего не было, но...
— Ты такой глупый. Не думай ни о чём хотя бы сейчас. Отвлекись от всего и позволь себе просто делать то, что хочется.
В открывшейся бездне её слов Иван тонет, захлебывается, и выныривать на поверхность совершенно не планирует. Видит на двенадцать уровней смысла в каждой фразе больше, чем он есть на самом деле: так почему же он не может ухватить свой кусок удовольствия, когда сейчас, они далеки от всех людей и хотят одного и того же?.. Иван рывком движется вперёд и на ощупь впечатывает дверь в стену. От удара воздух из её горла вырывается резко и громко. Не давая опомниться, парень рычит, слепо находя застёжку на её одежде:
— Это значит, что мы снова вместе?
Она смеётся, являясь ему открытой, свободной и жаждущей:
— Поцелуй меня, мальчишка.
Последнее слово тонет в невнятном мычании, потому что Иван подчиняется. Прижимается к её рту жадно и голодно, яростно сминая мягкую плоть и кусая в безудержном порыве. Руками ощупывает всё доступное пространство чужого тела, срывая лишние тряпки и жмурясь до цветных кругов и жидкого золота под веками. Лиза влажно прерывает поцелуй, и их общий вдох неравно делится в новом коротком касании губ.
Пока Иван из последних сил сдерживает себя, чтобы не порвать её одежду ко всей дважды проклятой нечисти, Лиза проходится приоткрытым ртом по скулам, напряжённой линии челюсти и вниз — по шее. Смыкает зубы под бьющейся веной и втягивает кожу до боли — от потерянного стона Ивана в собственное ухо в голове становится пусто и гулко. Целует и исследует дальше, двигаясь вслепую и только на вкус. Солёная горячая кожа действует афродизиаком и убивает трезвость сознания не хуже всех разных наркотиков вместе взятых. Лизу ведёт ещё сильнее, ещё невозможнее, и ремень джинс она дёргает с почти, что животным остервенением. Снизу вверх упирается в Ивана глазами, в темноте блестящими из-за донельзя расширившихся зрачков, и раздевает лихорадочно и торопливо, желая добраться до самого вожделенного. Словно хочет успеть в этой вязкой темноте как можно больше, взять от этой их слабости всё без остатка, она расстёгивает рубашку его и ногтями проводит по звенящим от напряжения мышцам. Ощупывает, гладит, царапает и мысленно благодарит, что за спиной у неё стена, на которую можно опереться — колени дрожат и трясутся от возбуждения, готовые вот-вот подогнуться и свалить безвольное тело на пол. Иван упирается руками по обе стороны от неё и просто позволяет ей делать с ним всё, что захочет. Вздрагивает, когда Лиза поцелуями вновь поднимается выше, и послушно отвечает, стоит ей только накрыть его губы своими. Ловит её язык, влажно причмокивая, кусается и рычит, когда зубы вцепляются в ответ. Губа лопается, и кровь размазывается вместе со слюной — безумно, сумасшедше, грязно и до ослепительного потрясающе. Лиза идёт напролом, дурея окончательно, перехватывает руки Ивана и опускает их на своё тело — на грудь и бёдра, куда он хотел, но боялся попросить. Она не сдерживает скрипучего стона, когда Иван наконец-то начинает действовать сам и шорох её летящей прочь одежды расходится в темноте. От его пальцев на коже собственное возбуждение устремляется влажным горячим потоком вниз. Лиза всхлипывает ему в щёку, хватается за обнажённые плечи и мечется, царапаясь, потому что одно его несмелое касание между бёдер выбивает всю почву из-под ног напрочь. Насаживается сама, отчаянно желая глубже, сильнее и быстрее. Клацает зубами, когда основание его ладони упирается в самое чувствительное и мягкую кожу прижимает до самой кости. Иван, к её приятному удивлению, прекрасно знает, что делать. И его самомнение наверняка взлетает до самого солнца, когда она начинает дрожать при его первых толчках пальцами, потому что ритм безошибочно оказывается тем самым. Такой щедрости Лиза себе уже не позволяет и потому, собрав остатки сил, обхватывает его штаны. Дёргает, звякает, в темноте не сразу понимая, как правильно снять эти бесполезные джинсы, но когда понимает — грохот металла, нескромно громкий, тонет раскатами в густой темноте. Лиза на ощупь скользит по рёбрам и дальше, очерчивая пресс и пупок, останавливается у поросли волос в самом низу живота на мгновение, точно берёт разгон перед прыжком, а потом уверенно проводит по возбуждённой плоти. Иван ожидаемо спотыкается в собственных движениях и второй рукой неосторожно сжимает мягкую полусферу груди сильнее, чем было бы комфортно. Быстро приходит в себя и возвращается ко взятому ранее темпу, шипя сквозь сцепленные зубы что-то неразборчивое. Лиза откидывается на стену позади себя и, привыкнув к темноте, различает сосредоточенное лицо парня. Её веселит, как он хмурит брови, как серьёзно пыхтит, как на румяных скулах проступают желваки. Собственное наслаждение сменяется желанием дёрнуть за чужой нерв, уколоть, пошатнуть, вывести из равновесия и столкнуть за край. Лиза шепчет:
— Не сдерживайся.
Иван тупо моргает, осознаёт её слова и впивается в лицо девушки таким потрясённым взглядом, что смех из груди рвётся наружу сам собой. Лиза снова опасно скалится и припечатывает, будто даёт пощёчину, будто сама не рада от произнесённого, но отступать всё равно не намерена:
— Я хочу тебя всего, Иван.
Собирается добавить «без остатка», но это так и остаётся провисать между ними невысказанным откровением. В конце концов, они оба не останутся вместе навсегда и всё происходящее — не более чем безрассудная шалость, подростковая влюблённость, которая по итогу не останется ни с ним, ни с ней, и просто потонет в этой вязкой темноте неизвестности и предопределённости одновременно. Целоваться до кровоподтёков им, по-честному, тоже не следовало, но что-то в этом мире всё-таки оказывается сильнее, и в их случае — это до ужаса и до смешного банальная похоть. Лизе не нравятся такие разумные мысли в момент тотальной потери самого разума, и по пульсирующей коже Ивана она проводит ногтями, причиняя боль. Он тут же реагирует: стонет, пытается отшатнуться, но всё же выдерживает и в следующую секунду сам толкается бёдрами навстречу. Ему не хватает влажности и скольжения, но он не жалуется и просто терпит, чего-то ждёт, содрогаясь под касаниями, как бурлящий губительной лавой вулкан. И от этого почему-то ведёт ещё сильнее.
Коварная мысль проскакивает вспышкой. Лиза улыбается, представляя, что же случится с мальчишкой, если она сейчас опустится перед ним на колени и... о. От того, что случается с ней при одной такой фантазии, она хрипит в новом стоне. Двигает рукой быстрее, с опозданием понимая, что неосознанно подстраивается под движения Ивана.
Он мычит ей в шею, осыпая поцелуями вдоль грохочущего пульсом горла, и прижимается своими бёдрами к её так близко, что ладони замирают, лишённые возможности трогать, и остаются на и внутри. Лиза шумно дышит, чувствуя, как их тела вдавливаются друг в друга и как это... приятно. Несдержанно шипит и передёргивает лопатками из-за неприятно царапающей обнажённую кожу поверхности стены. Подгоняет и всхлипывает в нетерпении:
— Ну же, Иван ... давай, чего ты ждёшь?
Парень медлит ещё долю секунды. А потом рычит диким распалённым зверем и отстраняется. Склоняется к груди, проводит языком и вгрызается зубами, одновременно вытаскивая пальцы с самым непристойно хлюпающим звуком из всех возможных.
Лиза не успевает сосредоточиться на ощущениях, как её заставляют потеряться в пространстве. Иван рывком отнимает её от стены, разворачивает и толкает обратно. Наваливается следом, втягивает воздух рядом с ухом и со свистом выдыхает в тёмные волосы. Лиза чувствует его твёрдость и прогибается в приглашении, устраивая согнутые в локтях ладони на стене для устойчивости и прочности. Томашевич недоверчиво цыкает ей в плечо, легко кусая:
— Хочешь сказать, что тебе абсолютно всё равно, что нас могут в любой момент вызволить?
Лиза не видит смысла увиливать от ответа:
— Всё равно.
Она скорее на слух понимает, что Иван берёт себя в руку и от нового потока наслаждения ей в лопатки ударяется его стон. Парень продолжает, желая добиться непонятно чего:
— И то есть мы снова вместе?
Лиза невозмутимо шепчет, принимая титанические усилия, чтобы не податься назад, навстречу:
— Да.
Когда его пульсирующее возбуждение касается её беззастенчиво влажного, из горла вырывается глухой рык: от чужой медлительности, от собственного нетерпения, от звенящего напряжения, которое становится всё невозможнее и отчаянно требует разрядки. Свободной ладонью Томашевич хватается за её выступающую тазобедренную косточку, фиксируя в удобном для себя положении. И останавливается в точке соприкосновения, неизвестно как вообще сдерживая себя.
–Да-ах!
Выдалось из уст Лизы совершенно неожиданно. Гласная в конце подскакивает на коротком вдохе и превращается в необузданное «ах!», когда Томашевич ощериваться и сердито прихватывает зубами её загривок. Стискивает кожу сильнее, втягивает, проводя по ней языком, до боли, до засаднивших мышц. По-звериному, голо и жадно, он наконец-то толкается внутрь и заодно толкает их обоих к стене. От долгожданного чувства наполненности хочется восторженно зарыдать, но у Лизы для такого ещё остаются ошмётки самоконтроля и гордости. Вместо этого она громко стонет, так громко, что люди снаружи, за пределами этого тёмного лифта, наверняка бы её услышали и — ещё более наверняка — непременно бы догадались, что тут происходит и чем они занимаются.
Быть одним целым оказывается до невозможного тесно. Иван двигается чудовищно медленно, старается оставить каждый всполох ощущения и вобрать в свои воспоминания каждый дюйм горячечного жара, что обволакивает его тело. Упирается рукой в стену над плечом Лизы, удерживая себя и хрипя ей в затылок. Она чувствует, как по шее и к позвоночнику стекает его слюна, как зубы всё ещё взрезают её кожу, определённо оставляя огромный кровоподтёк, который не пройдёт так просто. Девушке остаётся надеяться, что ей не придётся обращаться за помощью к врачу, чтобы избавиться от последствий такого нелепого желания Томашевича подражать спаривающимся животным. Загривок горит от боли, но никакая сила во всех девяти мирах не заставит Лизу попросить прекратить это. Она поворачивает голову и на ощупь находит чужую ладонь, что вдавливается в стену так, будто хочет выбить её одним ударом и сейчас примеряется, куда лучше целиться. Губами скользит по тёплому запястью и прижимается в мягком поцелуе, повинуясь чему-то новому и незнакомому. Иван где-то за спиной стонет такой мелодией, точно у волчьей стаи пробудился голос с наступлением весны. Порядком надоевший медленный и вдумчивый ритм сменяется более быстрым (но по-прежнему недостаточно), когда Лиза всё-таки отклоняется назад и, качнув бёдрами, чтобы взять глубже, пытается опереться на грудь Ивана. Он послушно ускоряет толчки, но прижаться к себе спиной не даёт. Надавливает между лопаток, возвращая в прежнее положение, и наконец-то разжимает челюсти. С причмоком отпускает кожу, что на мгновение начинает гореть огнём и неприятно пульсировать от внезапной свободы, и Лиза не сдерживает стона облегчения. Томашевич, увлёкшись, ещё какое-то время самозабвенно вылизывает её загривок, переходя на плечи и чувствительное место за ухом, а потом, наигравшись, вновь наваливается.
Кусает ушную раковину, оттягивая, и прерывисто спрашивает, хрипя от тяжёлого дыхания. Лиза прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не сорваться за край вот прямо сейчас.
— Как ты хочешь?
Поясняя свои размытые возбуждением слова, он практически полностью выходит из податливого и раскалённого тела. А потом возвращается обратно тягуче, реально, так, что это почти возвращает в реальный мир. Девушке определённо не нравится этот вариант.
Тут же предлагая второй, Иван вновь выходит и в следующую секунду толкается с такой мощью, что Лизу вдавливает в стену всей поверхностью открытой и доступной кожи. Короткий вскрик летит в безымянную темноту сам по себе — девушке даже кажется, что он был не её, а чей-то чужой, что она не могла позволить себе так.
Смешок Ивана почти раздражает. Борясь с собой, чтобы не повернуть голову и не поцеловать, Лиза рычаще вытягивает едва ли не по буквам:
— Сильнее!
И в этом оказывается всё: и «глубже», и «быстрее», и «ещё», и «пожалуйста» и даже её пресловутое изначальное «сильнее». Томашевич тормозит от такой откровенности, расслышав её слишком хорошо. Дурман её вишнёвых духов практически рассеялся, и вся картина предстаёт в разрезающей на куски яркости и ясности. Они ведь могут остановиться даже сейчас... Мысль наивная и нелепая, и Иван прогоняет её с новым толчком, таким, какой они оба хотели. Оборви всё до финала, вернуться назад будет невозможно при любом раскладе. Хотя бы по той причине, что они уже одно целое. И это восхитительно. Это нисколько не похоже на то, что было до, и вряд ли будет похоже на то, что случится после. До их паузы всё было прекрасно, но со временем всё становилось только хуже. А это особенное, сокровенное, бедовое и только их. Они посреди теле-центра, ослеплённые царящей вокруг тьмой в тёмной сетке(под названием лифт) возбуждением, отдаются своим желаниям и — совсем немного, совсем капельку, на полувздох, полувзгляд и полустон — отдаются друг другу.
Лиза гнётся под ним, мечется, насколько ей позволяет пространство, притирается и подаётся навстречу, в какой-то момент, принимая без остатка. И такое единение выжигается на подкорке, вбиваясь в сознание прочнее, когда Томашевич берёт ещё более дикий темп. Перехватывает контроль и руки, проводит по предплечьям и за касаниями тянет новый жар, вязкий и неистовый. Меняет точки опоры, расставляя шире, заставляет растопырить пальцы и между вклинивает свои, переплетая. В основание шеи впечатывает исступленно долгий поцелуй. Лизе нравится чувствовать его всей собой, его тело, его руки, его губы — всё это отзывается в ней волнующей дрожью. А от вида их рук становится порочно, голодно и нетерпеливо, так, что зуд прошибает суставы костяшек почти, что необходимостью усилить интимность контакта. Иван поцелуями проводит дугу выше линии лопаток, языком обводит границы налившегося тёмным цветом синяка, довольно хмыкая. Совершенно не свойственно моменту, без половины прикосновения бережно, целует в затылок, пока внизу бёдрами ударяется до нового нескромного всплеска. Лизе кажется, что все их звуки чересчур громки, совершенно точно слышны в оставшемся где-то за пределами их сознания и осознания мире, и вероятнее всего за них им когда-нибудь будет стыдно. Но стоит Ивану наклониться, извернуться и поцеловать её в щёку, так легко и невинно, как она буквально сгорает в собственном лихорадочном ознобе.
Он вторгается уже неконтролируемо резко, бесстыдно и дразняще, и от этого выбивается равновесие, подкашиваются колени, и громкость собственного голоса перестаёт хоть сколько-нибудь контролироваться на особенно истошных стонах наслаждения. Лиза зажмуривается, чувствуя, как судороги отбрасывают её назад, и спиной ударяется в ходящую ходуном грудь парня. Последней каплей становится рассеянное и зачарованное:
— Элиза...
И как звуки её давно забытого имени срываются с его уст, так и сама Лиза срывается в пропасть удовольствия, содрогаясь и напряжённо царапая многострадальную стену. Чёрное море блаженства захлёстывает с головой, обжигая, когда Иван быстро целует в висок, лбом вжимается в загривок, надрывно стонет и падает следом. Они соединены так плотно и без пространства, что собственное тело чувствует каждую пульсацию и каждый спазм чужого. Пелена рассеивается, и внутри ворочаются только отголоски возбуждения, незамутнённые терпким запахом её духов. Осознание и стыд не спешат бить по голове и засыпать неудобными вопросами, поэтому Лиза тянется к подрагивающим крепким ладоням, коротко целует выступающие вены, повторяя рисунок кончиком языка, и снова прижимается спиной к Ивану, как раз когда он шумно выдыхает от такого её порыва. Прикрывает глаза и нежится, откровенно наслаждаясь, чувствует себя чем-то бесформенным и вылепленным из жара и удовольствия...
...пока сзади громом не звучит мрачное:
—Не кому об этом ни слова.
В первый момент Лиза хочет выпутаться из этого переплетения тел и демонстративно отстраниться. «Он не хочет, что бы кто-либо знал, что мы трахались в лифте или то, что мы снова вместе». Потом она вспоминает, что отношения это личное, сохраняет свою гордость, остаётся на месте и даже умудряется не выдать себя неровным дыханием, являя его поверхностным и быстрым — как и требуется после хорошего секса. Ядовито скалится, прекрасно осознавая, что Томашевич не может её видеть. Чувствует, как сказанные им слова ей в лопатки липко и неприятно ползут вниз, волоком таща за собой весь приятный осадок пережитого. Девушка молчит слишком долго и Ивану кажется, что это либо затишье перед бурей, либо она просто его не услышала, либо — что ещё хуже — услышала и проигнорировала намеренно. Он длинно выдыхает, отнимает лоб от тёплой кожи и аккуратно отрывает свои ладони от её. Чтобы не быть слишком резким, скользит по предплечьям, сгибам локтей и самим плечам, неуверенно замирая. Они всё ещё едины, поэтому, когда Лиза делает полшага и его член выскальзывает из неё, он не может не смотреть на это. В сгустившейся ещё больше тьме он всё равно мало что различает, но зато ощущает сполна. Догадывается, что девушка разворачивается к нему лицом. И благодарит Бога, что смотреть друг на друга прямо сейчас им не придётся.
Война стреляет неясным взглядом, а потом запоздало тянет, стараясь не издеваться слишком открыто:
— Конечно, Ваня.
Собственное имя, намеренно выделенное, тяжело ухается вниз. Вечный хмуро наблюдает, как Лиза подбирает с пола свои одежды, как набрасывает на себя сначала блузку, тщательно застегивая, а потом небрежно — брюки, что скрывает всё, что не должны видеть чужие любопытные взгляды; в том числе и красно-фиолетовые отметины чужих губ и зубов. Иван машинально начинает одеваться сам, осознанно не обращая внимания, как их общие соки неприятно стынут на бёдрах. Когда он закрепляет ремень на штанах, то замечает новый пристальный взгляд Лизы. Она уже готова — недавнее удовольствие выдаёт лишь затуманенная радужка, и едва заметная дрожь в пальцах.
Она закусывает на миг губу и без лишних слов набрасывает ткань на Ивана. Покрывает плечи, будто плащом во время свадебной церемонии, расправляет и любезно закалывает одной из своих заколок так, чтобы расцветающий благодаря ей кровоподтёк на шее не был виден. Парень следит за ней, когда она вновь отстраняется и рассматривает свою работу. Лиза удовлетворённо и коротко кивает сама себе, смакуя это мнимое чувство присвоения: как бы мальчишка ни изгалялся, но на несколько ослепительно прекрасных и лишающих рассудка секунд он был полностью её.
Двери начинают по-тихонечку скрипеть и пускать свет внутрь. Дыхание полностью выравнивается, одежда окончательно возвращается на свои места, и причин оставаться в неизвестной темноте резко не оказывается. Как и тем для разговоров. И им остаётся только вместе выйти из этого ничто, так любезно принявшего их низменные желания и навсегда похоронившего в себе их пороки.
Лиза начинает подходить к дверям и залезать на верх, безошибочно ориентируясь в непроглядном и непроницаемом. Иван движется за ней на ощупь, борясь с собой, чтобы не протянуть руку и не схватить.
Свет ламп бьёт в лицо так неожиданно, что парень недовольно жмурится в первое мгновение. Кажется, что не кто и не заметил их пропажи, но это не так. Сразу после остановки лифта вызвали службу спасение. И всё очень переживали, что лифт может упасть, но этого не случилось. Этим двоим, стоило только надеяться, что их никто не слышал. Но по лицам окружающих можно было понять, что ничего не произошло. И только позже они узнали, что прошёл только час, а не как им казалось целая вечность. Но только они сами знали, что был лучший час в их жизни.