Глава 8. Женщины и время

После обеда — или ужина, или завтрака, Гатон предпочел не вдаваться в подробности, — все разбрелись спать. Их с Идашем отправили в наспех приготовленную комнату в старостинском доме, который, как понял Гатон, был чем-то вроде деревенского постоялого двора, где никто, кроме гостей, не жил. 

Комната оказалась небольшая и щедро заставленная свечами. К стенам жались две кровати, накрахмаленные простыни хрустели под весом тела. Гатон провел ладонью по подушке, поскреб ногтями ткань — сам не знал, зачем, просто делал, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли в кучу. Чтобы хоть как-то скрасить тишину, заговорил:

— Староста здесь очень бойкая. В свои-то годы. 

Идаш пожал плечами, опираясь рукой в изголовье. Стоял, думал, решил Гатон, на какой из двух стульев положить кафтан. 

— А какие ее годы? — спросил, хмыкнув. — Она еще не старая. Ну, по моим меркам. 

Последнее он добавил со смешком, и Гатон улыбнулся, смолчав, что по его меркам счастливец тот, кто подобрался к полувеку. 

— У вас все такие? На Юге в смысле.

Вопросы получались вымученные, но ничего не мог с собой поделать: слушать хотелось, думать над словами — ни разу. Гатон рассчитывал задеть ту тему, на которую Идаш будет говорить долго и задорно, — хотя понимал, что он тоже мог устать.

— Все или нет, но многие. — Голос Идаша был мягким, как растаявший воск, и Гатон прикрыл глаза, вслушиваясь.

Хрустнула тихо простынь — Идаш сел, расстегнул кафтан на груди, сложил на коленях руки. Гатон вспомнил, что нужно раздеться, но не нашел сил ни встать, ни пошевелиться. Так и застыл, чуть опустив голову, скрывшись за длинными прядями, выбившимся из хвоста.

— Не скажу, что хорошо знал много женщин за пределами Ордена, но почти каждая была, как ты говоришь, бойкой. 

— А в Ордене? 

— О! — довольно протянул Идаш, закидывая голову. В оранжевых отсветах кожа казалась медовой. — Тебе с кого начать? Постарше или помладше? 

Гатон хмыкнул, с трудом развязывая пояс и понимая, что со внутренней стороны платья есть еще шнурки. Выдохнул.

— На твой вкус. 

— Тогда начнем с главы. Если ты не знал, у нас глава женщина — Акарат Кетиша, она же Платина. 

— Почему Платина? — перебил Гатон.

Дрожащий свет четко очертил усмешку. Идаш чуть повел кистями — будто сжал широкий размах рук до легкого движения пальцев.

— Потому же, почему я — Янтарь. — Поймав взглядом ленивое и непонимающее покачивание Гатоновой головы, объяснил: — Прозвище. Дается каждому из алхимиков. Кто-то получает его еще ребенком, к кому-то ничего не цепляется до выхода из учеников. Наши с наставницей прозвища даны из-за глаз, а если ты меня еще раз перебьешь, я буду называть тебя Угольком.

Гатон от неожиданности пропустил слишком громкий для него смешок, заметил сжатую улыбку Идаша и примирительно развел руки. 

— Кетиша… — Идаш замолчал, подбирая слова. — Сложный человек, но замечательный алхимик. Одна из лучших мечников Юга — а у нас тут каждый третий с мечом наперевес — хорошая лекарка, чуткая наставница. Если ее не злить, само собой, а разозлить ее легко. 

Идаш, разговорившись, описывал такую женщину, что Гатон не мог не проникнуться к ней уважением: сильная, умная, принципиальная, несгибаемая. Она заняла место отца, когда он отошел от дел, но не отказалась учить Идаша, хотя имела и право, и повод. Гордая мечница, не владеющая больше ничем, лекарка, которой обязаны жизнью многие беженцы в Ястрице, алхимик, совершающий сложные преобразования без круга. 

— Лет десять назад, — сказал Идаш, — когда наставница только-только стала главой, была одна… Скажу “неприятная ситуация”, чтоб без подробностей, но это очень мягко. Так вот, никто не знал, что делать: ни старшие, ни ученики, ни даже старый глава, ее отец. Кетиша была молодой женщиной — лет тридцать семь или тридцать восемь, в общем, молодая — и опыта разрешения таких задач, как сам понимаешь, у нее не было, а ответственность большая. 

Идаш замолчал. Догорали свечи, капали воском на глиняные блюдца. Гатон понял: Кетиша где-то оступилась, была не в меру жестока или не в меру милосердна, последствия ее решений вывернулись не тем боком, к которому она была готова.

— Не могу сказать, что наставница во всем права, — прошелестел наконец Идаш, — но неправой ее не считаю тоже. Каждый получил свое: и подсудимые, признанные виновными, и судья, выносивший приговор. 

Он, горько усмехнувшись и понизив голос почти до шепота, сказал, что Кетишу недолго называли Червлёной Платиной, но время стерло первое слово, и второе засияло еще ярче. 

— Да… — протянул Гатон, стягивая верхнее платье. — И у вас хватает кровавых историй. 

Идаш отразил:

— У нас их больше всех.

Гатон мысленно не согласился. Он слышал, что говорили о Фашине: мол, он своего предшественника в могилу свел — то ли ядом, то ли тонкими чарами, то ли чем еще. А теперь — глава, член Северного Совета, с которым не считается только глупец, готовый расстаться с жизнью. 

— Еще есть Киноварь, — прервал его мысли Идаш, — Техеша. Это та, что помоложе. 

Техеша — фигура выдающаяся и молодая, рождением опередившая Идаша на год. Умная, хитрая, в бою чутко следила за каждым шагом и нападала, когда представлялся случай. Умела ждать, умела действовать. 

Идаш говорил и говорил, а Гатон не мог наслушаться, хотя в груди кололо чем-то незнакомым, тонким и горячим, как короткая вспышка обиды. 

По словам Идаша, Киноварь соответствовала своему прозвищу: она была красива и ядовита, и ей больше прочих шел алый.

Сплетенная из тугих мышц и четких линий, она смотрела с насмешкой в прищуре черных глаз, шмыгала длинным носом, когда ей что-то не нравилось, поджимала тонкие губы, когда злилась. В ней не было описанной в книжках нежности и мягкости — да и книжек таких, как заметил Гатон, на Юге водилось мало — но была сила, гибкость, грация рыси, всегда готовой к прыжку.

Многие алхимики в нее влюблялись, и Идаш, очевидно, не был исключением. Гатон предположил, что он оказался везучим и в свое время Техеша выбрала именно его — своенравного упрямца, вечно лезущего в драку.

Старше на год, она смогла приструнить Идаша, не посадив на короткий поводок, смогла научить говорить прежде, чем рваться в бой, смогла сладить с его резкостью, ювелирно — говорили, ее мать была ювелиром, а отец кузнецом — сточить углы характера, обтесать неровности, мешающие развиваться, довести мальчишку до консистенции юноши.

Гатон представил это, собрав чужие слова в яркую историю первой влюбленности, оказавшейся, однако, и не глупой, и не несчастной. Если верить Идашу, то они с Техешей подходили друг другу, но спрашивать, почему они не вместе, Гатон не стал. 

“Может, и вместе, — буркнул он про себя. — Тебе-то какое дело?”

— Так, с нами все понятно, — Идаш стянул кафтан, остался в рубахе и штанах, оперся локтем о подушку. — А что у вас? .

Гатон задумался всего на мгновение: всплыл призрачный образ молодой чародейки с синими глазами — редкий цвет, а потому запомнится с первого раза и навсегда. Ее волосы казались чистым золотом, тянулись до нижнего края платяного пояса, и в прядях переливались длинные цепочки ее очелья. Говорили, что она красива, как покойница мать, и умна, как отец, и Гатон мог согласиться с каждым.

Прямая переносица, длинные светлые ресницы, тонкие запястья с прозрачной кожей и голубыми полосами вен. Она выглядела хрупкой, точно хрустальная капля, звенящая колокольчиком на каждый легкий шаг, но была острее кинжала, спрятанного в складках платья.

— Исиэ Ронэга, — выдавил Гатон, чувствуя, как пересохло в горле.

Идаш задумчиво почесал щеку.

— Исиэ? Знакомо. Ты уже назвал эту фамилию.

— Называл, — кивок. — Исиэ Фашин — нынешний глава Ордена. Ее отец.

Самое страшное и грозное оружие Фашина — его дочь. Красива, как мать, как княжна со старых портретов, но ум острее отцовского. Ронэга — серебро и сталь, живое воплощение наследия Севера: интриг, жестокости и силы. Она умела лгать, юлить и очаровывать, во время изгнания училась у странствующего колдуна, перекраивающего разум, она тонко чувствовала ту грань, за которую нельзя заступать, и ювелирно гнула ее во все стороны. Если Фашин безжалостен и хитер, то дочь превзошла его в каждой науке.

И еще, что Гатон предпочел бы не упоминать даже мельком: в Ордене мало молодых чародеев, и Ронэга — одна из них, что само по себе дорогого стоит.

— Она гений, — сухо проронил Гатон, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь в руках. — И будущая глава.

— Это уже известно?

Официально нет. Место по крови передается только в том случае, если наследник правда его заслуживает, и это решается не один день и не один год. Ронэга слишком молода, а Фашин совершенно не стар, чтобы поднималась тема, но тему и не поднимали. Просто всем всё давно ясно.

Гатон ответил, поведя плечами:

— Других достойных нет.

Правда нет. Никто не заслуживал место главы так, как его дочь, и спорить не смел даже самый отчаянный и глупый чародей.

Идаш усмехнулся, подаваясь вперед. Его русые волосы смягчили линию четкой челюсти, бросили тени на светло-карие глаза.

— Ты в нее влюблен?

Гатон не стал лгать.

— Я ее боюсь.

И разговор был окончен.

***

Проснулся Гатон ближе к полуночи от прикосновения к плечу. 

— Не хотел тебя будить, — виновато проговорил Идаш, склонившийся над ним, — но нам нужно идти.

— Да, конечно, сейчас… — пробормотал Гатон, пытаясь собрать в кучу разрозненные мысли. 

На Юге он спал больше, ел меньше, чаще падал в обморок и постоянно хотел пить, но вода собиралась комом в горле. Голова закружилась, когда Гатон сел на кровати, в ушах зазвенело, резко стало не хватать воздуха, глаза заволокло черной дымкой.

Губ коснулось что-то холодное, на затылок легла тяжелая ладонь.

— Пей, — послышалось будто с вершины колодца.

И Гатон пил. Послушно. Жадно. Чувствовал, как влага скатывалась к шее по подбородку, увязала в вороте льняной рубахи. 

Кольнула отвратительная правда: как он собирается противостоять чародею, умеющему сладить с жаром Юга, и как при этом намерен выжить? Ни одно чудо не способно в короткий срок вплести его в структуру мира, соединить с сухим воздухом и светом палящего солнца, как некогда соединило с горами и лесом в искрах дождливого дня.

Оставалась призрачная надежда, что его соперник слабее, глупее и эмоциональнее, но, конечно, эта надежда была такой же хрупкой, как корка льда на подоконнике тгерийской хозяйки. 

— Спасибо, — выдавил Гатон, осушив чашу. 

Идаш кивнул, поставил посудину на пол, уселся рядом — под его весом немного прогнулись доски кровати. 

— Вы все такие несчастные или это ты везучий?

Гатон хмыкнул, опершись локтями в колени. 

— Почти все. Закон справедливого обмена — помнишь?

Кивок. Из короткого русого хвоста выбилось несколько прядей, обрамило будто вытесанное из камня лицо. Идаш медленно повел челюстью — слова не давались ему просто. Боялся задеть, тронуть живую струну, разладить хрупкий инструмент их взаимоотношений. 

— Спрашивай уже, — протянул Гатон. 

Выдох Идаша походил на скупой смешок. 

— На Севере тебе тоже так паршиво?

— Нет. 

Честно. Он не хотел лгать, юлить и соблюдать лицемерную вежливость. На Севере он свой: каждый звук знаком, каждый блеск металла, перелив света на мокрых камнях. Гатон знал шум Чар-реки весной и летом, сравнивал с зимним и осенним боем воды о берега. Он носил серебряное очелье, звенящее в его волосах, умел бесшумно ходить, умел ткать из бирюзы и снега, сплетал малахит листвы с чернотой трещин в камнях.

Юг рвал ему кожу, жег пальцы, требовал бесконечно многое за невообразимо малое, резал, кусал и царапал, и колдовать Гатон мог совсем каплю и только по ночам, когда жара стихала, схлынув с разгоряченной земли.

— Сколько тебе нужно времени, чтоб привыкнуть?

Идаш говорил плавно, бархатно, нежно, и Гатон не понимал, то ли он это придумал, то ли гул в ушах, не унимаясь, искажал чужой голос. 

— Года три, — прикинул. Добавил ехидно: — Но умру я здесь через год, так что привыкнут не успею. 

— Иди ты! — Идаш махнул рукой, поднялся. — Умирать он собрался. А кто с чародеем поможет, а? Я один с ним не справлюсь. А ты уж назвался грибом, так полезай в короб!

Говорил Идаш грозно, но видно было, как смеются глаза. Гатон почувствовал: на лицо против воли лезет довольная, счастливая улыбка, хотя всего минуту назад он едва не потерял сознание. 

За время странствий — четыре месяца на Севере, два в Ястрице, еще четыре в скитаниях по Центральным и серым землям — Гатон понял, почему чародеи ведут настолько оседлый образ жизни, что почти не высовываются дальше Орденов. 

Когда-то они были кочевниками — тщетно искали крохи магии, сходили с ума и не переступали порог тридцати лет, едва не выродившись. Но встретились с монахами, прониклись их укладом, приспособились и построили первые школы, ставшие кланами, а позже — Орденами. Потому и названия возвышенно-аскетичные, будто куски бесконечных молитв.

Как его родители пересекли Ровиду, придя с Юга, он не представлял, хотя говорили, что отец долго болел, а мать едва не заморозила собственное тело. Впрочем, в Ордене было слишком много сильных колдунов и колдуний, которые помогали двум подросткам привыкнуть к остроте Северных чар. 

“Было”, — повторил губами Гатон. Было да прошло, впиталось талой водой — теплой кровью — в покрытую хвойными иголками землю. 

Сколько из тех колдунов и колдуний, что выхаживали его родителей, теперь — прах в Храме Покаяния? Сколько детей не смогли даже собрать в то, что можно сжечь? 

— Да что ж такое?!

Идаш в два широких шага пересек комнату, резко наклонил голову Гатона вперед. На колени упало несколько темных пятен.

— Я в порядке, — солгал Гатон. 

Идаш чуть надавил на затылок и резко ослабил хватку, но не дал разогнуться. 

— За вранье я тебе этот нос разобью, чтоб не зря кровоточил. Сиди вот так, я за тряпкой. 

Звук его шагов смешался с ругательствами, а Гатон, вопреки логике — давно уже многое вопреки, — рассмеялся, чувствуя мерзкий привкус крови во рту. 

“Год, — мысленно съязвил он, — это я погорячился. С моими стараниями, я и пяти месяцев не продержусь”. Осекся, втянул через рот воздух: в открытые окна заливалась ночная прохлада, которая по-настоящему прохладой и не была. 

Если Идаш продолжит над ним суетиться, вполне возможно, что Гатону повезет выжить. Но ему нужно победить — а дальше… Дальше он вернется домой, на Север.

— Живой?

“Или мертвый”, — ответил мысленно Гатон, но вслух сказал:

— Пока да. 

К переносице прижалась холодная мокрая тряпка, дышать стало легче, хотя он понимал, что дело не в тряпке. 

— Хорошо, — тень на полу подняла руки — Идаш скрестил их на груди. — У нас появилось маленькое дело. 

Гатон фыркнул.

— Надо было уходить раньше.

— Если бы кое-кто не истекал кровью и не терял сознание, мы бы уже до Ястрицы дошли.

— Если бы кое-кто разбудил меня раньше, я бы и сознание потерял, и истек кровью вовремя и мы бы уложились в график. 

Смеяться с тряпкой на носу неудобно, хохотать во весь голос тоже, но останавливаться уже было поздно.