Глава 4. Забота и колдовство

— Как ваше самочувствие? — спросил Идаш участливо.

Гатон потер глаза большим и указательным пальцами, сжал переносицу, мотнул головой. Откровенно говоря, он не выспался, его мутило и до ужаса хотелось есть, но еще больше хотелось на свежий прохладный воздух, которого в этом городке никогда не было. 

— Бывало и хуже, — уклончиво ответил он. — По крайней мере, я могу ходить, а это само по себе достижение.

Гатон криво усмехнулся, поднимая взгляд на Идаша и надеясь, что он оценил его злую шутку, но Идаш не оценил. Он нахмурил брови, кажущиеся совершенно черными, прижал к губам кулак — задумался, решил Гатон.

Идаш медленно проговорил, выделяя каждое слово и цепляя их друг за друга непрерывностью звуков:

— Могу дать настойку. У нас ее принимают, если много работают, а тело не выдерживает.

Гатон хмыкнул, подпирая ладонью ватную голову.

— Что ж это за работа, если даже вам тяжело?

Он очень хотел съехать с темы собственного здоровья: разумеется, было паршиво, но он и не с таким преодолевал дороги от Вранграда до Ястрицы, и, как легко заметить, остался жив, а полностью целым его и в лучшие времена не называли.

Идаш плавно расправил спину, вздохнул.

— Как ты не хочешь лечиться… — пробормотал, упираясь локтями в стол. Крепкие предплечья выглядывали из-под закатанных рукавов кафтана и рубахи, переливались медовым в сполохах свечей. — Я не заставляю, но помочь хочу. Не думай, что это в уплату долга: за свою ошибку я заплатил мазью и искренним раскаянием, — последнее Идаш закончил смешком. 

— Тогда с чего твоя забота? — лениво протянул Гатон. 

Идаш смерил его тяжелым взглядом, но губы остались изогнуты в усмешке, немного пугающей в полумраке трапезной. В каждом его жесте читалась мощь, сила, уверенность. В чуть опущенных плечах — будто он хищник, затаившийся в траве, — в плавном наклоне головы — присматривается к добыче — в четких, выверенных движениях, из-за скорости похожих на суету. 

Когда он снова заговорил, Гатон вздрогнул.

— Если юлить, то не хочу таскаться с полумертвым напарником. Если говорить хоть сколько-нибудь прямо, то… — он двинул челюстью, перетирая песок слов на зубах. — Не лишай меня возможности быть человечным.

На этом моменте Гатону окончательно расхотелось строить из себя невесть что. Он смертельно устал, ему жарко, тяжело и тошно, он хочет есть, спать и немного умереть. А еще на воздух, не пропахший ни потом, ни спиртом, ни смесью специй. 

— Выйдем? — спросил Идаш, поднимаясь. 

Гатон кивнул и позволил вывести себя под локоть. Идаш держал настолько крепко, что можно было едва волочить ноги, но Гатон правда старался идти. Перед ним распахнулась тяжелая дверь, в лицо ударил свежий ветер — северный, совершенно точно северный, казалось, пахнуло хвоей и рекой, несущейся с горы. Гатон хватал воздух ртом, точно пытался напиться воды после нескольких дней невероятной жажды, в легких становилось колко и тяжело, а в голове — легко и ясно, хоть в ушах и звенело то ли серебряной магией, то ли сонмом голосов. 

В себя он пришел в темноте заднего двора, приваленный к холодной каменной стене. Идаш сидел рядом с ним и болтал в кубке какую-то жидкость — Гатон думал, это вино, пока не почувствовал крепкий травяной аромат. Кубок оказался у него перед носом. 

— Пей, — отчеканил Идаш. — Отпустит.

Глупо, наверное, так слепо доверять человеку, которой едва тебя не убил, но Гатон рассудил просто: не убил тогда — не убьет и сейчас, а хуже, чем есть, сложно сделать. 

Пойло опалило гортань, осело тяжелой горечью на корне языка, связало во рту терпкостью. Когда-то давно, еще совсем ребенком, Гатон и его брат провинились перед родителями и им наказали выпить отвар полыни. Чарка была маленькой даже для детской ладони, в ней вряд ли было и два глотка, но ощущения незабываемые — будто все тело связали в морской узел. 

Вот и теперь Гатона скрутило, но через несколько мгновений, показавшихся вечностью, отступила тошнота, голова прояснилась, есть захотелось больше, знакомить землю с давней трапезой расхотелось совершенно, а в глазах не было цветных кругов, пляшущих от уголка к уголку. 

— О, — со смешком протянул Идаш, — ты уже чуть больше похож на человека. Хоть смотреть не страшно. 

— А было страшно? — прошелестел Гатон, возвраща кубок. 

Идаш хмыкнул, покручивая посудину в пальцах.

— Конечно. Я ж на тебя всю мазь извел. Будет обидно, если добро пропадет.

— Спасибо кстати. И за мазь — помогла, и за это. — Гатон дернул подбородком в сторону, очевидно, имея в виду снадобье. 

Со двора открывался вид на горящий желто-красным город, окутанный бархатом глубокой ночи. Голоса с улицы и постоялого двора смешивались, накладывались друг на друга, стягивались в тугую косу жизни: странной, пестрой, яркой, как огни на площади в очередной из множества южных праздников. Гатон ходил по этим землям так мало, что не успел увидеть Тгерий, а уже через три месяца ему нужно быть во Вранградских горах, с северной стороны обступивших столицу непоколебимой стеной.

Идаш встал, и Гатон двинулся тоже, но его придержала за плечо крепка рука. 

— Сиди. Я принесу поесть. 

— Я могу ходить.

— Когда я тебя почти тащу, — Идаш фыркнул, качнул в руке бокал. — А с посудой в одной руке и тобой в другой, весьма проблематично открывать двери. 

Гатон тихо рассмеялся. Идаш, бросив ему мягкую — не резкую, не острую, не ироничную — улыбку, зашагал по вытянувшимся на земле золотым полотнам света.

Южанин с внешностью северянина и северянин с внешностью южанина — удивительная смесь противоположностей: в каждом из них и в целом. 

Гатон вздохнул, поднял лицо к густой темноте неба со сквозными дырами звезд и полым отверстием луны, смежил веки. Магия Юга была для него горячей и вязкой, как расплавленная смола, но если он собирается бороться с чародеем — тоже северным, но очевидно, хорошо приспособившимся, — нужно научиться с ней ладить. 

Пальцами тронул нити мира — остро, будто струны. Гатон умел играть на этом инструменте и вырвал звон из одной, второй, третьей, проверил не выступила ли кровь на подушечках — чисто. Собрать в ладонь самую малость ветра — непокорного, гордого, хлесткого, но с ним у Гатона всего меньше было проблем, — сжать его, перекроить во что-то твердое, почувствовать тяжесть металла, растворить и пустить как было. 

Закон справедливого обмена, о котором почти не говорили в отношении чародеев, гласил: у всего есть своя цена. Их колдовство предполагало, что маг платит собой: кровью, костями, сухожилиями и суставами, мышцами и кожей, иногда эмоциями — самой дешевой частью, за которую не выменяешь даже скорый рост для простенькой ромашки. Поэтому северные — насчет южан Гатон не был уверен — чародеи подавляли эмоции, зная: пользы от них кот наплакал, но проблем — целый короб: от досадных случайностей, до глупых похорон. Нет, они не могли так рисковать и без того малыми крохами носителей силы.

Идаш вернулся с двумя тарелками и девушкой, несущей кувшин и бокалы. Он сел на траву, на траву же поставил их ужин, девушка привычным движением опустилась рядом и освободила поднос.

— Доброй трапезы, господа, — она улыбнулась и, развернувшись на босых пятках, поплыла по тени и свету внутрь. 

— И как они тебе верят? — Гатон удивленно — насколько вообще могло быть удивленным его вечно спокойное лицо — посмотрел на Идаша.

Тот, весело накладывая на лепешку мясо, пропустил смешок.

— А я знаю? Верят и все. Может, по мне видно, что я их не обижу?

— Видно или нет, но стоит ли доверять воину-колдуну — они же так часто говорят? — который и сильнее, и влиятельнее. Эта девушка, — Гатон качнул головой в сторону, куда ушла подавальщица, — не выглядит как та, за кого вступятся в случае чего.

Идаш поднял брови, посмотрел со скучающей надменностью.

— Я выгляжу как отпетый насильник?

— Нет, но…

— Но, — эхом. Идаш немного повернулся к нему корпусом. — Знаете, господин чародей, вы слишком хорошего мнения о положении алхимиков в Ровиде. В сущности, мы на собачьих правах. За любую провинность — даже не провинность, а случайность, не обернувшуюся ничем серьезным, — с нас три шкуры спустят. 

Гатон поежился, отламывая кусок лепешки. Ехидное “господин чародей” неприятно кольнуло, но тон Идаша давал понять, что Гатон начал первым. Он попытался выкрутиться:

— Извини, если я неправильно выразился. Я имел ввиду, что в случае чего девушке будет сложно доказать твою вину.

— Проще, чем мне доказать свою невиновность. — Идаш закинул в рот мясо с лепешкой, плеснул в бокалы из кувшина. — Пей, — поставил один перед Гатоном, — это вода.

Гатон послушно сделал глоток. Вода была холодной и вкусной — колодезной — и такая забота польстила. Когда и как Идаш понял, что он не пьет вина, Гатон решил не выяснять, а принял с благодарностью и искренним удивлением.

— Еще когда я был учеником…

— До Ястрицы? — не слишком вежливо перебил Гатон.

Идаш кивнул, казалось, немного умерив вспыхнувшую злобу.

— До Ястрицы. Был в Ордене один парень, возраста как раз с меня нынешнего. Не сказать, что он был хорошим — алхимик никудышный, воин посредственный, друг ненадежный, — но красивым был, и девки ему частенько хвосты заносили. Он этим пользовался. А одна его за сто дворов обходила. То ли боялась — и правильно делала, то ли не нравился он ей. Как ты понял, девчонка была умная. 

Идаш хмыкнул сам себе, глотнул из кубка. 

Гатон легко предположил, что тот парень взял девушку силой и за это получил наказание, но Идаш сказал совсем другое.

— Однажды они пересеклись. Девчонка — даже не невеста еще, подросток — разговаривать не хотела, а он хотел. Она назад — он к ней. Схватил за руку, а она кричать. Говорю же — умная. Пришли наши — из Ордена. Собрались люди. Парня того за шкирку к главе, глава орал так, что весь Тгерий слышал. У него бы забрали знак и меч, побили бы и выдворили вон, если бы та девчонка не прибежала и не сказала, что он ее только за руку взял. 

Идаш завернул в кусок лепешки дольку помидора, продолжил, когда прожевал.

— На том ее ум и закончился, видно. Парня поругали — а наше “поругали” это на два дня в лазарете — и заперли в Ордене на три месяца. Ни шагу со двора. А когда он вырвался, то первой досталось той девчонке. Но чтоб она не растрепала всей столице, он ее убил. 

У Гатона ком встал в горле. Убил. Девушку. Только за отказ. Не отказ даже: последствия неверного шага. Он подал слабый голос:

— И что с ним стало?

Лицо Идаша пересекла кривая линия усмешки. 

— Отобрали знак и меч, избили и выдворили из Ордена.

— И все?! 

— И все. — Идаш вздохнул. — За воротами тогда уже собралась толпа. Нас — мелких в смысле — заперли в главном доме, но мы были хитрыми и юркими, так что все видели. Не буду вдаваться в подробности, но от него осталась кровавая лужа. — Он перекатил в пальцах пустой бокал, поставил его на примятую траву и плеснул воды себе и Гатону. — Орден не вступается за тех, кто к нему не принадлежит, а вот помочь разделаться с преступником — запросто. И не спасут ни боевой опыт, ни алхимия, ни красивая морда. 

Они замолчали. Было слышно мотив веселой песенки, тянущейся детскими голосами, грохот пьяных баек, смех и ругань. Медленно шла к рассвету ночь, сдвигая одни созвездия и показывая другие, ветер стих, где-то далеко выла собака. 

— Жаль девчонку, — тихо проговорил Идаш. — Хорошенькая была. Рыжая, тонкая, веснушчатая, одевалась забавно: крой южный, а цвета северные. Пела красиво. И даже не в возрасте невест… Ублюдок он все-таки, как считаешь?

Янтарные глаза сверкнули в отблесках света из окна, их скрыла густая тень насупленных бровей. 

Гатон кивнул. Ублюдок. И девушку сгубил, и себя следом. Звучит как история великой любви, но любовью там и не пахло, только похоть, жадность и гордыня.

Идаш щелкнул языком. 

— Эх, хотел рассказать тебе, как нас ни за что наказывают, а получилось это. У вас тоже все строго?

Гатон пожал плечами:

— Да, наверное. 

— Наверное? — переспросил Идаш.

Ну и что ему сказать? Что чародеи настолько тщедушны и хрупки, что с гор перестают спускаться сразу после изгнания? Что болеют будто бы за всю страну? Что мало кто из них вообще способен на домогательства и уж тем более изнасилование? 

— Мы не нарушаем, — неуверенно пояснил Гатон. — Не можем. У нас если и изгоняют, то редко и за проступки внутри Ордена.

— Добропорядочные? — осклабился Идаш.

— Слабые. И мы слишком привыкли контролировать импульсы.

— В смысле? — Идаш повел рукой, очевидно, подбирая слова. — Не прелюбодействуй, не укради — вот это все?

Гатон усмехнулся, кивнул.

— Это само собой. Но еще… — он размял пальцами шею, поджал губы. — Например, нельзя повышать голос, нельзя громко смеяться, нельзя ругаться, нельзя…

— Ой, стой, — Идаш отмахнулся, залпом допивая воду. — Лучше скажи, что можно. Дышать в соломинку и спать иногда?

— Спим мы, кстати, сколько можем. И без настоек редко обходимся: кошмары и частые пробуждения не делают нас здоровее. 

Идаш хмыкнул, наливая им еще воды. Завернул в лепешку мясо и помидор. Положил перед Гатоном, бросив полуравнодушное “ешь, смотреть больно”. Гатон послушно принял жест добросердечности, там более, что выпитое ранее снадобье пробудило аппетит. 

— Зачем такие ограничения? — Руки Идаша были уложены на коленях, и он описывал кистями полукруги, помогая себе говорить. — Это же как запереть все чувства под замок.

— Не “как”, а так и есть. — Гатон пожал плечами. — Чувства и эмоции не помогают колдовать, но мешать могут — и последнее делают крайне часто. Один чародей из нашего Ордена был очень несдержан и в поединке совершил очень глупую ошибку: эмоции взяли верх, колдовство вышло из-под контроля, противник победил. — Он провел пальцами по щеке, припоминая.

Был тихий весенний день, солнце стояло высоко над горами, лес шумел, гремела в далеке разогнавшаяся река. Тех, кто носил детские очелья, в случае опасности запирали в Храме Покаяния на заклинание, и каменные залы превращались в маленькую неприступную крепость-тюрьму, из которой не выйти и в которую не войти, пока бьется сердце наложившего чары. А в тот раз вывели посмотреть, сказали, чтобы учились.

Их было двое и они стояли друг напротив друга. Чародей и чародейка. Оба в синем, оба с серебряными очельями, у обоих изумительные русые локоны — Гатон с детства замирал перед темным золотом волос. Брат и сестра. Старший и младшая, несколько месяцев назад снявшая очелье из расшитой ленты и колокольчиков. 

Говорили, что он был силен и умен, что ему досталось больше магии, чем сестре, но победу пророчили — все как один — ей. Девушке, почти ребенку, которой не хватало знаний и умений, но хватало главного — спокойствия. 

Она пропускала атаку за атакой, не слишком успешно уворачивалась от ветряных стрел и водяных сфер. Ее защита часто рассыпалась на брызги и искры, таяла льдом в пламени. Но чем больше ярился брат, тем спокойнее становилась сестра. Он упрекал — она молчала, он бил — она терпела, он чувствовал победу, как пес чует приближение грозы, — она ждала удачного момента. 

И момент наступил. 

С ветки сорвалась испуганная птица, за ней потянулись стаи, закружили под белым небом черными точками. Лес зашумел громче, яростнее, будто призывая быстрее закончить бой.

Гатон тогда почувствовал — совсем как взрослый в свои-то юные годы — течение чар, плетущихся в большое, но дырявое полотно, и тонкую иглу, настолько прочную, что она бы с легкостью пробила стальную пластину. Брат кричал — и его магия была нестройной, лихой, рваной, готовой расползтись на нити и свернуться у ног, но он хотел отомстить сестре, единственная сила которой — игла спокойствия. 

Он тогда ошибся: бросил собранное колдовство на девушку. Девушка не шелохнулась, но ловко всадила иглу в брешь полотна, должного стать стеной, и пробила чужую грудь насквозь. Задела она сердце или нет — значения не имело. Удар остановил брата, он повалился на землю, и уже не мог колдовать, а сестра — раненная и изначально более слабая, могла. И превратила его голову в кроваво-костяное месиво.

— Противница, — исправился Гатон, — была не так сильна и не имела столько опыта, но победила. Я видел, как истончалось его колдовство и как ее становилось крепче. А все потому, что он не умел контролировать импульсы, а она делала это всю жизнь.

Идаш как-то странно улыбнулся, щелкнул языком и проговорил:

— Что ж, тогда не хотелось бы сойтись с тобой в бою.

Никому не хотелось бы, но кому-то придется.