Глава 3. Кофе и красный камень

Гатон вошел на постоялый двор тенью, тенью же бросил на стойку несколько золотых и, провожаемый до самой двери Идашем, скрылся в серости комнаты.

Идаш, уже сидя за столом и доедая ужин, думал, что быть чародеем — слишком неблагодарное дело. Нет, в стране их не презирали, конечно, но жители маленьких центральных деревень предпочли бы принять у себя отряд гвардейцев, а не одного колдуна. Южане были привычные к алхимикам, а потому чародеи для них что тигр в Тгерии — диковинка, на которую охота поглазеть. 

Идаш размял картофель на тарелке, смешал с порезанной зеленью, вздохнул и осушил полупустой бокал эля — кислого и отвратительно отдающего уксусом. Интересно, а его спутник не пьет из принципа или знает, что приличного алкоголя тем меньше, чем дальше они от Тгерия. Впрочем, с тем, как Гатон слаб, вино — последнее дело. 

Слаб. Идаш хмыкнул, одергивая себя и ворот льняной рубахи. Если тот, кто трое суток обходился без сна и не переставая колдовал, слаб, то Идаш со своей алхимической — неизвестно насколько ограниченной — выносливостью ему и в подметки не годился. Правды ради, Идаш и живой-то потому, что Гатон его пожалел. 

Или Гатон умел думать головой. 

Очевидно, умел. И колдовать — быстро, хлестко, почти незаметно — тоже, но будто бы сам своей силы страшился, зная, на что она способна. 

Поставив тарелку на стойку, Идаш поплелся на второй этаж, отведенный под комнаты для гостей. За окнами стремительно светлело, поднималось солнце, брызгало на сухую землю золотом и кармином рассвета. Зал пустел, подавальщицы валились с ног, отбегав между столов целую ночь, и хозяин отпускал их одну за одной, протягивая мешочки с платой за смену. 

Когда Идаш уже закрывал за собой дверь, он услышал, как хозяина отправила спать жена, сама же заняла место за стойкой и сложила голову на руки.

Вот оно, лето Юга. Земли спят днями и бодрствуют ночами под светом множества фонарей, гости плавятся от жары, местные запираются в каменных домах, немного уходящих в землю. Хотя была бы воля Идаша, он бы вообще зарывался по самую крышу, но воля была не его — и тем лучше, не все хотят откапывать себя, будто из могил.

В комнате было темно: плотные черные шторы не пускали солнечный свет и зной, приносимый им. Идаш упал на жесткую кровать, вытянулся, чувствуя, как расслабляются уставшие мышцы, и был готов провалиться в блаженное забытье, но сон не шел, как корова языком слизала. В голове вертелись сцены. 

Идаш прижимает чародея к стене и под его пальцами бьется сонная артерия, а на пальцах чужих — тонких, изящных, почти девичьих, если бы не узловатость суставов, — искрится синее колдовство. 

Идаш готовится перерезать глотку, точно зная, что не успеет, но рука с его смертью опускается — и смерть отступает снова, как много раз до.

След от его ладони наливается на коже чародея багровым, как пролитое на скатерть вино. И, как то же вино на скатерти, совершенно не портит картину. 

Идаш вздохнул, смаргивая образы, борясь с желанием переиграть их хотя бы мысленно. Безуспешно.

Если бы Идаш был быстрее, проворнее и умнее, чародей все равно его одолел бы — потому, видно, и не побоялся пойти с ним, знал, что глупо опасаться неповоротливого почти-человека. 

Перерезать горло сразу — более верное решение, но так можно убить невиновного. Или упустить преступника в противном случае, мысленно одернул себя Идаш, поворачиваясь на другой бок.

Если предположить, что чародей, которого они ищут, хотя бы вдвое слабее Гатона, Идаш не уверен, справится ли один. Предполагать, что он сильнее, было страшно и глупо: вряд ли Идаш успеет испугаться, прежде чем его превратят в пепел щелчком тонких пальцев.

Сколько он жил, не мог понять, почему чародеи такие хрупкие: то сознание теряют, то еда им в горло не лезет, то переход для них слишком длинен, хотя даже недавно поступившие ученицы с ворохом вещей не успевали устать. Идаш временами думал, что они притворяются, но то, что случилось сегодня с Гатоном, развеяло все сомнения об их искренности. Их тела правда были слабы, но дух… 

Идаш хмыкнул, отворачиваясь к стене.

Да, сила их духа была больше, чем у всего Ордена Серы и Меча — а там воинов, упрямцев и идиотов было достаточно, чтобы выиграть пару битв. Нужно спросить о причинах у Гатона, когда тот проснется. 

А Идашу не мешало бы для начала уснуть.

***

Проснулся Идаш чуть раньше заката и не слишком благоразумно решил пройтись по городу, который он, конечно, неплохо знал, и было нужно как-то скрасить время до вечера. Хотел и чародея позвать, но вспомнил, в каком состоянии тот был, и передумал. Они сняли комнаты на день, хотя Идаш предположил, что Гатону нужно не меньше двух, чтобы и отдохнуть, и оклематься. 

— Чего господин желает? — сонно поинтересовалась хозяйка, подпирая щеку ладонью.

Идаш мотнул головой, минуя последние ступеньки лестницы.

— Ничего. 

Осекся. Окинул взглядом трапезную, в углу которой прямо на столе растянулся большой рыжий кот, хмыкнул. Опершись на стойку, прошелся пальцами по гладкому дереву, спросил хозяйку:

— Здесь никого странного в последнее время не бывало? — Мелко махнув рукой, поправился со смешком: — Кроме нас с другом.

Хозяйка зевнула в сторону, проморгалась, почесала затылок под тугим пучком каштановых волос. 

— Был тут колдун один, — протянула. — С дружками. Напились, наорались, хотели разбой учинить, но наши их вытурили. Потом не до них было: в доме купца начался пожар, мы и побежали помогать. 

Видимо, Идаш опоздал. Вопрос: как сильно.

— А когда это было?

— Дней семь назад. Может, десять. 

Хозяйка снова зевнула, кот на угловом столе встрепенулся, перевалился на другой бок, снова уснул. 

— Спасибо, — сказал Идаш, оставляя на стойке серебряник. — За то, что потревожил. 

Хозяйка хмыкнула, зыркнула черными глазами и уложила голову на предплечья как на подушку. К монете не притронулась, но Идаш не забрал: баш на баш.

Он уже был возле двери, когда сонный хозяйкин голос заставил замереть с протянутой рукой. 

— Когда ваш друг проснется, что ему сказать?

А что говорить? Нужно ли? С чего это Гатон вообще должен о нем справляться? 

Впрочем, они теперь ходят вместе, у них общее дело, а чародей слишком оторван от родины и слишком слаб, чтобы быть одному. Без малого год как-то прожил, конечно, но Центр не Юг — не так уж сильно отличается от Севера с его вежливостью, климатом и характером. 

— Скажите, что я скоро вернусь, — ответил Идаш. 

И прежде, чем выйти, заметил, как хозяйка накрывает монету ладонью, посчитав услугу достойной платы.

С города постепенно спадали жара и сонливость, опускалось к горизонту солнце, размазывая границу между небом и землей, открывались первые лавки: кофе — бесспорно, самое важное, вино — второе по важности, еда — чтоб не на пустой желудок. 

Идаш усмехнулся краем губ, почесал щетину, отмечая, что надо бы побриться, и двинулся к лавке с кофе. Старик с потемневшими пальцами приветливо сморщил лицо, сверкнул черными глазами из-под седых бровей. 

— Два медяка, — сказал он скрипяще. 

Идаш бросил монеты в глиняный горшочек, и тут же в горячий песок опустилась узорная турка. Старик быстро кружил ею по огромному тазу, пока кофе впервые не поднялся темной шапочкой. Слил в чашку. Продолжил свою нехитрую, но очаровательную магию, и снова поднялся кофе, и снова старик слил его в чашку. И лишь после третьего раза он протянул Идашу фарфоровую чашечку, полную крепкого, терпко-сладкого напитка. 

— Жженая карамель? — спросил Идаш, облизав губы. 

Старик снова сморщился — так выглядела его улыбка.

— И красный перец, — ответил. — Господин алхимик неплохо разбирается в кофе. 

Идаш фыркнул. Неплохо разбирался, если б угадал все, что старик туда добавил, но вслух он этого, разумеется, не сказал. Сделав еще один глоток кофе, кивнул, улыбнулся насколько возможно мягко и честно признал:

— Самый вкусный кофе, что я пил за последние годы. Когда тгерийское пойло надоест, вернусь к вам.

Старик покачал головой, пробормотал что-то одобрительное, ласковое. Резко замолчал, потер переносицу темными пальцами.

— Если будет к кому возвращаться, господин алхимик. — Он поднял глаза, сощурился — теперь это не улыбка, а способ рассмотреть Идаша. — Я очень стар. Поэтому наслаждайтесь приличным кофе, пока его есть кому готовить. И так во всем, господин алхимик. Не откладывайте на потом: “потом” может никогда не наступить. 

Идаш сжал чашку в пальцах, втянул горячий воздух так, что закололо легкие. Они — алхимики — привыкли откладывать важное и ловить глупости: дурманные травы, странные вещества, от которых временно или навсегда мутился рассудок, битвы и драки, не бывшие обязательными и нужными в целом. 

Что чародеи, что алхимики — живые орудия в руках государства, и в случае чего обязаны умереть за него. А до тех пор: изящная решетка золотой клетки, отборный корм, чистая вода и иллюзорная свобода, в которой не хватает места для полного размаха крыльев. На век многих не выпадет охоты на зверя и не придется всаживать когти и клюв в чужую плоть, но их спокойствие — хрупкая вещь, почти нереальная, и едва ли не каждый третий предпочитает забываться, но не жить.

Идаш вернул чашку старику, бросил в горшочек два медяка. 

— Сделай еще.

И старик, улыбнувшись, погрузил сверкнувшую алым турку в раскаленный песок. 

***

Когда село солнце, Идаш, гладко выбритый и довольный, спустился в постепенно заполняющуюся трапезную. Кафтан он распахнул на груди, приспустил завязки рубахи, и молоденькие — да и не только молоденькие — подавальщицы то и дело бросали на него взгляды. Здесь, разумеется, видели и алхимиков, и гвардейцев, и господ с их сыновьями, но Идаш, как ему говорили, был хищно красив и еще мальчишески изящен, а вкупе с северной внешностью — он уверен, что северяне узнали бы в нем тгерийца — это цепляло вдвойне. 

Идаш не скрывал, что пользовался вниманием, и сейчас, ловя одну из подавальщиц за рукав, он смотрел на нее, сощурившись и улыбаясь. 

— Красавица, — прошелестел он, — если не спешишь, сядем, поговорим?

Девушка — лет двадцать, не больше, огромными черными глазами и носом с горбинкой напоминала сказочную птицу, и, как любая сказочная птица, умела хитрить.

— Если господин алхимик угостит. 

— Чего твоя душа пожелает.

— И не обидит, — с нажимом, четко, по слогам. 

Идаш и не обидел бы, но покорно кивнул, приложив руку к сердцу. 

Молоденькие девушки не часто шибко умны и редко хоть сколько-нибудь мудры, но почти всегда охочи до сплетен, историй и происшествий. Идашу нужно одно: узнать, куда двинулся северный чародей со своей шайкой, чтобы не ходить по всей границе и не сверкать знаком на четыре стороны. 

Подавальщица, переговорив с хозяином, мерно натирающим кубки, подхватила кувшин и пересекла полупустой зал несколькими легкими шагами босых ног. Села напротив Идаша, разлила им вино — хорошее, терпкое, с нежным оттенком трав и груш — и подперла ладонями щеки.

— Так что господин алхимик хочет узнать?

Умная. Значит, будет искать выгоду. 

Идаш попробовал увильнуть:

— Госпожа не верит, что меня пленила ее грация?

Грация у девушки правда была — кошачья, хищная. Такие, как она, выходят замуж только по собственной воле и только на Юге, где не будет ни золотых гор, в недрах которых их спрячут, ни кнута, хлещущего по непоколебимому свободолюбию. 

— Я знаю чуточку больше, чем кажется господину алхимику. 

Идаш вспомнил вечерний разговор с хозяйкой и сложил одно к другому. Да, женщина, очевидно, сочла свою услугу слишком малой для той платы, что дал Идаш.

— Вам интересно про северянина и его спутников, да? — Девушка сделала глоток вина, заправила выбившийся локон за ухо. — Дней десять назад они были здесь: сняли комнаты — только не заплатили, шакалы, — назаказывали всего самого лучшего — тоже не заплатили, — а напившись, сменили милость на гнев и принялись угрожать и нам, и постояльцам. 

— Испугалась? — мягко уточнил Идаш.

Девушка повела плечом, надула губы и кивнула. Честная.

Идаш хмыкнул и подлил ей вина, девушка, отхлебнув с половину, продолжила рассказ. Мол, явились шестеро человек: один в синем, пять вразнобой. Вели себя не слишком прилично, но кто с гостей спрашивает.

— Хотя, — исправила она себя, — у троих точно был наш говор. 

— Думаете, южане?

Девушка щелкнула языком, растягивая губы. 

— Или хорошо притворяются. Но не суть.

А суть была в том, что, напившись, они потребовали у хозяина отдать весь заработок и отправить к ним в комнаты подавальщиц. Хозяин был вежлив, потом строг, а потом дал кому-то в морду — и покатилось с горки колесо.

— Прямо-таки покатилось? — рассмеялся Идаш. 

Девушка округлила глаза, улыбаясь.

— Видели бы вы этот спектакль. Сцена, достойная ястрицкого театра. 

Драка была знатная: летели осколки, лилось вино, загорелась штора в какой-то из комнат, проснулась хозяйка и принялась бить одного из наглецов черенком швабры — круговерть, какая с трудом укладывалась у Идаша в голове, но он смеялся, понимая, зрелище было что надо.

— Ну они и ушли. — Девушка осушила бокал, Идаш подлил ей еще. — Точнее, выкатились.

Они спрятали улыбки в вине. 

Трапезная уже заполнилась людьми, но девушку еще никто не звал, так что она продолжала сидеть и беседовать с Идашем как со старым другом. С кухни потянуло жареным мясом, специями и рыбой — Идаш понял, что ел только утром и нужно это исправить.

— А потом у купца загорелся дом, — мрачно сказала девушка. — Его и жену спасли — они тогда на первом этаже были, ждали дочь, чтоб вместе поесть.

Дочь, как Идаш понял, спасти не удалось.

— Ей опалило лицо, — девушка подтвердила его догадку. — Я не видела, но мне потом сказали, что живого места не было. На следующий день повесился ее жених. Купец с купчихой до сих пор слезы льют — да оно и понятно, единственный ребенок умер. 

— Она была вашей подругой? — спросил Идаш. 

Девушка кивнула, снова выпила вино, но когда Идаш потянулся долить еще, накрыла бокал ладонью. Кувшин вернулся на место. Они молчали в гомоне чужих голосов. 

— Многие говорят, что то они сделали. Один из тех выродков при всех смешал в чаше какие-то штуки, накрыл руками, что-то прошептал — и получился красный камешек. 

Киноварь — заключил про себя Идаш. Причем, если верить рассказу девушки, а причин не верить он не находил, на простенькое преображение тот бездарь потратил много всего: и чашу, не сумев смешать в горсти, и слова, не сладив с мыслями. 

— Вы хоть тот камень выбросили? — спросил Идаш. — Он ядовитый, лучше бы его не держать при себе. 

Девушка фыркнула, вздохнула, подперев голову рукой. 

— Выбросили, конечно. Прям в них. Но жалко, красивый был. 

Идаш усмехнулся. Девушкам жаль много чего: подругу, дом, не увиденный закат, порванную, юбку, камешек. Наверное, это их, алхимиков, учат ни о чем не жалеть и никому не сочувствовать, но и то и другое — человеческое, живое, берет верх на выправкой, и даже старые учителя, видевшие и битвы, и мертвецов, и тех, кто на грани, плакали каждый над своим. 

На платье девушки болталась плохо прихваченная пуговица. Идаш узнал металл, но все же уточнил:

— Из чего пуговка?

— Алюминий. 

— Дайте-ка. — Он протянул раскрытую ладонь. 

Девушка приподняла бровь, хлопнула длинными ресницами, но пуговицу оторвала и протянула Идашу. 

— Смотрите, — сказал он, сжимая металл покрепче. 

Найти нужный металл несложно, гораздо сложнее вытащить из нитей мира нужный газ. Чародеям, скорее всего, намного проще: их воле сама жизнь подчинена. Но алхимики — дело другое. Это наука и колдовство, крепко переплетенные вместе, и будь ты хоть тысячу раз одарен — без знаний свалишься на самое дно, и будь хоть десять тысяч раз обделен талантом — труд не пройдет бесследно. 

Идаш, как говорили — слишком много ему всего говорили, — изначально хватал звезды с неба, а потому собрал газ, вспыхнувший разрядом молнии между пальцев, соединил его с пуговицей и перевернул кулак. 

— Дайте руку, — улыбнулся он. 

Девушка доверчиво поднесла ладонь и вздрогнула, когда кожи коснулось что-то холодное. Красный камень. И не отравленная киноварь, любимый краситель северных господ, а рубин — драгоценность, за которую много чего можно купить, но девушка, Идаш знал, оставит это зернышко колдовства — алхимии, но будет ли она разбираться? — себе. 

— Маленький, конечно, — вздохнул Идаш, — но мне и за это влететь может. Так что никому, договорились? – он подмигнул, и девушка расплылась в улыбке. 

— Спасибо, господин. 

— Спасибо дорогу не укажет. — Идаш наклонился вперед, перенося вес на локти. — Госпожа знает, в какую сторону пошли те, о ком мы говорили?

— На северо-запад, — быстро ответила девушка. — Видела, как они стащили несколько факелов и шли из города в сторону леса. 

— Ума палата, — закатил глаза Идаш. — Переться среди ночи с факелами. Чтоб удобнее искать было?

— Так многие пошли пожар тушить. Правда, потушили быстро, так что… Господин прав, ума палата. 

Они рассмеялись. Людей стало больше, и хозяин таки окликнул девушку, жестами показывая, что пора заняться делом. Она виновато повела плечами, подхватила пустой кувшин, забрала со стола приготовленную заранее плату и заскользила по полу между посетителей разной степени вежливости и пьяности. А на ее место как ни в чем не бывало сел Гатон и вид у него был совершенно не выспавшийся.