Глава 7. Снег в старостинском доме

Старостой оказалась пожилая женщина, опирающаяся на трость. Она заметно хромала, однако, увидев Идаша и Гатона, приосанилась и, старательно делая вид, что ей совершенно не нужна палка, подошла к ним. 

— Благодарю уважаемых господ за помощь нашей деревне, — ее голос был скрипуч, но крепок, и слова она проговаривала четко. 

Идаш поклонился и Гатон, запоздало сообразив, что нужно делать, последовал его примеру. На Севере он кивнул бы — и потянулся бы бессодержательный разговор, обмен любезностями, неизменно приводящий к молчанию перед обсуждением важных вещей. Южане, к счастью, намного более практичны.

Краем глаза Гатон заметил, как несколько крепких парней, отправленных помогать Идашу, затаскивали неудавшихся разбойников в покосившийся старый сарай. Что ж, справедливо, однако что будет дальше?

— Простите, госпожа, — прошелестел Гатон, склоняя голову на северный манер, — но что вы собираетесь делать с… 

Женщина махнула рукой, лишая Гатона необходимости подбирать слово.

— Отправим кого-то в город. Пусть гвардейцы приструнят своих шавок. 

Идаш пропустил смешок, женщина, до того державшаяся строго, совершенно по-девичьи хихикнула в кулак. Ее цепкий взгляд скользнул по Гатону — то ли оценивающе, то ли с детским любопытством — и снова обратился к Идашу.

Тот, рассеянно оглянувшись на Гатона, поспешил представиться:

— Борём Идаш, Янтарь, алхимик из Тгерия, Орден…

— Серы и Меча, надо полагать? — перебила женщина. — Нечасто к нам захаживают уважаемые гости. 

Тон ее голоса был в равной степени настороженным и заинтересованным, и Гатон подивился тому, как много знают деревенские жители об алхимиках. Недавний разговор с Идашем ясно дал понять: чародеи могли иметь слово в совете, но народ слышал о них только презрительные шутки, сравнивающие их с воронами в каменных гнездах.

Идаш тем временем продолжил, прочистив горло:

— Мой спутник — Сэинэ Гатон, чародей из Вранграда, Орден…

Запнулся, вытаращился на Гатона. А Гатон смотрел на него в ответ, не смея отвести взгляд. Глаза — то ли мед, то ли золото, то ли зеркальное отражение прозвища, о котором Гатон расспросит позже. Сейчас бы тактично ему помочь, подсказать, но голос застрял в глотке, и пришлось прокашливаться, чтобы выдавить хоть слово.

— Орден Небесного Прощения, госпожа. Тот самый, что врезан в горы. 

— А! — всплеснула рукой староста. — Слышала-слышала. Воронье Гнездо, да?

Гатону польстила ее осведомленность, но сравнение больно кольнуло самолюбие. Воронье Гнездо — пренебрежительное название Вранграда, прицепившееся и к Ордену чародеев. Правящему, знаменитому, богатому настолько, что можно было бы купить несколько армий, но в сущности — они сами армия в золотых казармах с кроватями из драгоценных камней. Мягко стелят — да спать жестко, однако нужно благодарить и за это.

Уголок его губ дернулся, но улыбка — сточенное лезвие меча — осталась. Он прошелестел:

— Совершенно верно. Госпоже известно значительно больше, чем моему спутнику. 

Староста отмахнулась.

— У господина Идаша, очевидно, не так много времени для сплетен. 

Вот она разница, подумал Гатон. Пока северянин раскланивается и расшаркивается, не смея прямо взглянуть на женщину, она уже опускает знатную долю формальностей. Одна страна — столько отличий. И Юг все же можно любить, хоть Гатон и обжигает о него руки.

Он обжигает руки. 

Другой сжигает дома. 

Нужно учиться.

— Пойдемте, — женщина бодро проковыляла мимо них и поманила рукой, — нечего в грязи стоять. Там у нас уже стол накрыт.

— Какой стол? — шепотом спросил Гатон, вытягивая шею в сторону Идаша. 

Но ответить Идаш не успел: староста обладала на редкость хорошим слухом.

— Обычный, господин Гатон. Деревянный. Чай, не каменный. 

Замешательство Гатон скрыть не смог и не хотел скрывать. 

Он вспомнил, как несколько лет назад один вернувшийся из изгнания чародей сказал: “Юг создан для гостей, которые это ценят”. Гатон в детской манере спросил: “А что же будет, если не ценить?” Чародей ответил: “Станешь врагом. А Юг врагов убивает”.

Другая чародейка привезла много камней и кусочков руды, и долго, красочно описывала здешние праздники, трепещущие языками пламени и сверкающие в ночи золотом. Говорила, что не было места, где ее не приняли бы, но однажды она видела, как какого-то мужчину гнали из города толпой, зажатой между улиц. Что он сделал, чародейка не знала, но дети поняли: если попадут на Юг, нельзя злить местных.

— Не отказывайся, — шепнул Идаш ему на ухо. —  Люди старались. 

— Мне неудобно, — пробормотал Гатон.

— Чушь! — снова подала голос женщина. — Неудобно капусту ногами резать, а остальное — дело привычки, господин Гатон. 

Гатон же открыл и закрыл рот, переплел длинные пальцы и чуть не споткнулся, когда сумка скатилась с плеча к сгибу локтя. 

Он неловкий чародей, колдун с грацией хромого осла. Ему до гибкого и уверенного Идаша, с прямой спиной и здоровым румянцем на загорелом лице идти и никогда не дойти. От мыслей стало паршиво, от чужого гостеприимства непривычно жарко, дрогнула струна контроля, зазвенел импульс — и Гатон опустил голову, пытаясь за выбившимися из хвоста прядями спрятать смущение. 

— Выше нос, — хмыкнул Идаш, легонько толкая его плечом. — Если гость расстроен, хозяин оказывается виноват, так что ты уж не расстраивайся без причины. Захочешь отплатить — найдется повод.

Гатон был готов бросить “мы им проблему решили еще на входе в деревню”, но Идаш его оборвал, улыбаясь:

— Если захочешь — отплатишь. Но ты не обязан. Это для твоего спокойствия, господин чародей, который должен детям кусочек чар. 

Точно, вспомнил Гатон. Они же пообещали детям показать колдовство, если те приведут старосту. Вот староста, вот Гатон с Идашем, вот толпа людей, идущая к большому каменному дому, вогнанному в землю, будто лезвие ножа. А колдовства все нет, и Гатону нужно будет это исправить. 

Он спросил:

— Что им показать?

— Что хочешь, — пожал плечами Идаш. — Вряд ли они видели чародея и точно не видели чародея из Вранграда. 

Проще не стало. 

Каменные палаты и бескрайние леса — это Вранград и его горы. Серебряные очелья с нежным звоном, горькие отвары диких трав, сладость ягод, собранных в горсть. Мягкость шерсти, нежность шелка, переливы бархата, тихая дробь сердолика и яшмы, нанизанных на нить. И почти все это не имеет никакой ценности для Юга, дома солнечного металла. 

Гатон резко повернул голову — зарябило в глазах.

— А у вас бывает снег?

Идаш нахмурился.

— Замерзший дождь? Оно?

Гатон кивнул. 

— Ну… На моей памяти ни разу не было. На памяти учителей тоже. 

— Значит, — смекнул Гатон, — дети его не видели.

Идаш замедлил шаг, посмотрел совершенно удивленными глазами.

— Ты собираешься наколдовать снег? Это не опасно?

Гатон фыркнул.

— От снега еще никто не умер. 

Соврал, конечно. Высоко в горах бывали лавины — и горе тем, кто оказывался там. И горе чародеям, на которых возлагалась обязанность не допускать разрушений и жертв. 

— Я имел ввиду… — Идаш поджал губы, помявшись. — Для тебя не опасно?

Да для Гатона сам воздух опасен. Одной бедой больше, одной меньше — в конце концов, кровь восстановится быстро, а мир многого не потребует за горстку замерзшей воды. Но забота, скользнувшая и в вопросе, и в голосе, разлилась теплом за ребрами, отдалась давно забытым чувством, которое Гатон не смог сходу назвать.

— Не переживай, — улыбнулся он, — я знаю, что делаю. И мне в любом случае нужна практика. 

Юг кусался дикой кошкой, жег кожу, жалил и царапал. Колдуя здесь, Гатон думал, что загребает пальцами угли и сжимает до вони паленого мяса. Нити рвались, из них не получалось полотно, хотя, он знал, можно соткать толще ковра и тоньше паутинки. Магия превращалась в жестокого зверя, готового разорвать Гатона на части, но он помнил, что приручить его — вопрос времени и цены. 

В старостинский дом — большое строение с трапезной, кухней и несколькими комнатами — зашла толпа. Длинный стол был заставлен мясом, овощами, картофелем всех видов и кукурузой, блестящей кристалликами соли. В глиняных кувшинах белело молоко, в обмотанных веревкой бутылках явно было что-то крепкое, что Гатон не пьет. 

— Прошу, дорогие гости, — староста улыбнулась, и морщины на ее лице проступили четче. 

Она держала поднос с двумя чарками и кусочками хлеба. Гатон понял: пить придется, но что будет делать дальше, когда тело выйдет из строя, он не знал. Но знал Идаш. 

— Мой друг задолжал мне выпивку, — рассмеялся он. — Вот и вернет должок.

И, осушив две чарки, принялся нахваливать наливку: уж как сладка и как легко пьется. Гатон же, вежливо склонив голову, отщипнул кусочек хлеба и съел. Толпа — сонная, но любопытная, растеклась вдоль стола, дождалась пока сядут они с Идашем и староста и только тогда заняла ряды лавок. 

— Ну, — протянула староста, — что привело вас в нашу деревню?

— Дело, — ответил Идаш, подпирая ладонью голову. — И не к вам, а мимо вас. Но то пустое. 

Женщина сверкнула черными глазами, поджала губы, разливая наливку по чаркам. Идаш накрыл чарку Гатона рукой, и бутыль, подняв горлышко, перекочевала в другой конец стола. 

— Удивительная жизнь, — промурлыкала девушка с двумя каштановыми косами. — То к нам никто не приходит, то за месяц столько интересных людей. 

Гатон выпрямился, но спрашивать не стал. Идаш же, прожевав кусок положенного в его тарелку мяса, кивнул. 

— Да, интересная. То за год ни одного происшествия, то несколько рукотворных пожаров за один месяц. 

За столом повисла тишина, не нарушаемая даже детьми. Идаш медленно жевал, старательно глядя в тарелку. Гатон не понимал ровным счетом ничего, а староста, осушив чарку, спросила прямо:

— Вы идете за другим чародеем и его спутниками?

Идаш поднял глаза, усмехнулся. 

— А госпожа любопытная. Да, мы за ними. Они проходили вашу деревню?

Люди закивали, заговорили. Гатон различил несколько фраз, брошенных в воздух, ругань и жалобы. Видно, господа уже успели здесь насолить, решил он, но куда они двинулись — вопрос без ответа. 

— На северо-запад, — сказала одна из женщин, сидящих за столом. — Мы выгнали их после того, как они чуть не подожгли дом кузнеца.

— Не успели, — сказал высокий коренастый мужчина. — Я был в доме. Ну и сами понимаете.

Все, очевидно, понимали. Господа — Гатон упорно называл из господами, хотя они этого совершенно не заслуживали — сунулись к кузнецу, он ясно дал понять, куда им пойти, а там на улицу высыпали остальные и погнали чародея и алхимиков прочь, чудом не спустив собак с цепей. 

Картина рисовалась забавная, но Гатон знал: ничего забавного не было. Озлобленный колдун — еще большее чудовище, чем пишут в старых сказках, и страшно представить, что будет с Югом, когда чародей научится, если до сих пор не умеет, его подчинять и перекраивать на новый лад. Поэтому у них мало времени и поэтому Гатон должен учиться много быстрее.

— Позвольте… — хрипло начал он, когда стих гомон. — Позвольте исполнить обещание, данное детям. 

Староста встрепенулась, сощурив глаза. 

— Какое же?

— Показать чары. Мы дали слово.

Дети — девочка и мальчик — вытянули шеи, пытаясь то ли влезть на стол, то высмотреть что-то на их с Идашем коленях, и подали голоса, мол, да, было такое. 

— Это опасно? — насторожилась староста.

— Нисколько, — ответил Гатон. 

И ему позволили.

Он встал из-за стола, выплыл черно-синим изваянием на пятачок свободного места, замер. В тишине и полумраке отчетливо чувствовалось напряжение: нити колдовства дрожали звоном, переливались золотым и алым, оттенками розового и серого. Гатону нужен голубой и белый, нужно серебро, едва заметное в пламенных отблесках. И он взял эти нити, обжегшись о красные и желтые, порезавшись пепельными, и вытащил, раня пальцы. 

Мир потребовал кость, но Гатон отказался — слишком дорого для горстки замерзшей воды. Мир напомнил: здесь не было снега много-много лет, а когда был, все испугались — и он растаял, едва коснувшись земли. Гатон предложил стакан крови, но Мир упрямо твердил: кость. Напомнил, сколько нужных нитей Гатон смог достать и что диковинка стоит дорого. Гатон предложил два стакана, предчувствуя, как сильно его будет мутить, но Мир не пожелал торговаться, и белый и голубой цвета медленно плавились в холодной руке, истончаясь, тускнея. Тогда он согласился отдать стакан крови и крупицы костей. 

И Мир принял его плату.

— Снег! — взвизгнул ребенок. 

Заерзали по полу лавки , послышались скрежет дерева по камню, восхищенные вздохи, голоса.

— Быть не может…

— Снег…

— Вашу мать!

— Ну дела…

— Мамочки!

Гатон открыл глаза — и комната пошатнулась, поплыла, зарябила, будто водная гладь, чей покой нарушил брошенный камень.

Он оглянулся. С потолка сыпалась белая крошка, и все — дети, взрослые, старики — протягивали руки, желая поймать снежинки, и смеялись, когда снежинки таяли. Гатон улыбнулся: чудо не обошлось так уж дешево, но старания определенно стоили чужой неудержимой радости. 

Идаш смотрел вверх совершенно зачарованными глазами, открыв рот и едва не плача. Гатон дернул его за рукав, но он не повернул голову, даже не вздрогнул, только сказал сорвавшимся голосом:

— Теперь и умереть не жалко… 

— Вот глупости, — фыркнул Гатон, — умирать. Живи, господин алхимик. Может, это не последний виденный тобой снег.

— Может, не последний, — согласился. — Но первый.

На полу появились первые лужи, но снег падал и падал, и никто не спешил за тряпками, чтобы убрать воду. Все смотрели под потолок, где белое крошево менее всего походило на обычный дождь. На Севере зимы не всегда настолько холодны, чтоб появлялась наледь, но в горах бывало не пройти по извилистым покатым тропам. Только Чар-река не застывала, хотя ее бег замедлялся, становился обманчиво спокойным и намного более смертоносным, и глуп тот, кто захочет перейти ее.

Дома Гатон заплатил бы не более чарки крови, серебра и бирюзы собрал бы целую горсть, стянул бы их в тугой кнут, обрушил бы мелкой пылью на подернутые инеем травы. И учил бы детей, как касаться нитей, не раня руки, хоть сам пожег пальцы южной красотой. 

— Спасибо… — шепнул Идаш, склоняя голову. 

И снег исчез. Остались только лужи в стыках между камней.