•5•

«Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!»

А.С. Пушкин, "Евгений Онегин"

:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:

Лето от Рождества Господня 1564, апреля день двадцать девятый, Александровская слобода

:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:

Демьян и Федя вышли за внушительные, прочные стены, похожие своей белизной и приземистой округлостью на потешные снежные крепости, какие возводят дети на масленичных ярмарках и гуляниях, - за черту, отделявшую слободу от внешнего мира. Тотчас же их объял шум и гомон Александрова, стук копыт и деревянных колёс, крики торговцев, зазывавших покупателей, фырканье и тяжёлое дыхание лошадей, весёлый свист ярмарочных скоморохов и сдавленный, обречённый рёв ряженного медведя-невольника, тосковавшего по родным лесам. Всё это было одновременно и далеко и близко, словно в слободу жизнь извне не допускалась, и даже звуки её необъяснимым образом поглощались древними кирпичами стен, оседая в толстом, ежегодно обновляемом слое побелки.

Федя шёл к прилавкам со сластями, не обращая внимания ни на что окружавшее его: после столь сильных волнений, что обрушились на него разом утром того дня, ему требовалось подкрепиться пряником или бубликом. Демьян не очень одобрял его привычку ликвидировать тревогу сладостями, но поделать ничего не мог: обычай этот нисходил корнями своими ещё в Федино детство и был привит матушкой.

Демьян, сколько ни пытался, всё никак не мог понять, какую связь имеют сладости с душевным состоянием. Сам он их не любил и считал, что самоуспокоению лучше всего способствует занятие делом - но так сложилось, что у Феди не было никаких иных дел, кроме нарядов, лошадей и полевых цветов, так что сладкое по-прежнему играло в его жизни весьма важную роль.

- Пряников с малиной, бубликов с маком, один большой печатный пряник с повидлом, пастилы да смоквы, - сосредоточенно перечислял торговцу Федя.

- Полтину с четвертью, боярин, - отвечал торговец, отвесив всего названного Федей в бумажные кули.

Федя выудил из-за пазухи кошелёк и принялся считать монеты, но к собственным стыду и досаде постоянно сбивался: со счётом он с самого детства был не в лучших сношениях. Демьян со вздохом сказал:

- Фёдор Алексеич, дозволь мне.

Федя раздражённо передал ему кошелёк и обиженно засопел. Демьян быстро отсчитал положенную сумму, расплатился с торговцем, забрал Федины сласти и отвёл его в сторону: Федины копошение и медлительность вкупе с через чур изящным для городской ярмарки нарядом вызывали неудовольствие и даже гнев стоявших за ним в очереди людей.

Федя, которому, конечно, на всё это было глубоко наплевать, быстро забыл все свои обиды и уже было собрался расправиться с одним из спасительных бумажных кульков, попытавшись выудить его из цепких рук Демьяна. Но так же внезапно он вдруг оставил свои разорительные поползновения, дёрнул Демьяна за рукав и указал пальцем в толпу:

- Гляди, Дёмушка: Максим!

Демьян присмотрелся и действительно увидел Максима: он стоял у шатров с девичьими украшениями и увлечённо разговаривал с купцом восточной наружности.

- Чего это ему там надо? - озадаченно пробубнил Федя, откусив от румяного бублика, который всё-таки сумел достать из кулька.

- Не знаю, Фёдор Алексеич. У него, кажется, сёстры есть, да и сама боярыня Скуратова жива-здорова - им гостинцы, верно, готовит. Нам бы с Максимом Григорьичем лучше не встречаться, Фёдор Алексеич: воротимся домой, пока он нас не заметил.

Но увещеваний Демьяна Федя не слушал: он старательно вглядывался вдаль и следил за Максимом.

- Пошли, вон за тем шатром спрячемся и посмотрим, что он покупает. Ведь в тех шатрах, Дёмушка, не одни токмо девичьи побрякушки: там и всякого разного османского оружия полно - быть может, он вздумал подарок Ивану Васильевичу преподнести...

- Фёдор Алексеич, не выдумывай.

- Дёмушка, я токмо одним глазком: как увижу, что он купил, так сразу пойдём домой!

Демьян обречённо вздохнул. Федя счёл это безмолвным согласием, схватил его за руку и потащил через толпу к одному из пёстрых шатров, в которых продавали шёлковые ткани.

Оттуда Максима им было видно очень хорошо, но его разговор с купцом было никак не различить из-за шума. Купец показывал ему одно за другим ожерелья, серьги и перстни, но Максим только качал головой. Демьян сказал:

- Фёдор Алексеич, он украсы выбирает, а не оружие - ты же сам видишь. Пойдём...

- Погоди, - почему-то шёпотом ответил ему Федя, - это он токмо начал, надо дождаться, пока уйдёт.

- Мы так не договаривались, Фёдор Алексеич.

Но Федя продолжал сосредоточенно наблюдать за Максимом. Просмотрев не меньше двадцати предметов, он вдруг улыбнулся, сказал что-то купцу и взял в руки серебряный браслет, состоявший из хитросплетённых узорчатых витиеватостей, сходившихся в середине, где было, определённо, главное его звено - переливчатый алый гранат, по размеру почти такой же, как сапфир в Федином перстне. Даже с того расстояния, где находились Федя с Демьяном можно было увидеть, что работа эта была очень тонкая и дорогая.

Максим отсчитал с десяток золотых монет, отдал их купцу и принял из его рук костяной ларчик с гранатовым браслетом. После этого Максим удалился, направившись в сторону слободы.

- Ну вот, теперь ещё и столкнёмся с ним, когда входить будем, - мрачно проговорил Демьян.

Федя выглядел довольным: его опасения не оправдались.

- Стало быть, взаправду он для сестёр покупал, - радостно констатировал он, но тут же вздрогнул и залепетал:

- Всё равно это ничего не доказывает... Ведь он может и без подарков к Ивану Васильевичу подобраться!

- Фёдор Алексеич, не нужен Максиму Григорьичу твой государь. Он тебя побил не из-за того, что государя приревновал, а из-за того, что ты слишком быстро на место первого кравчего выбился.

- А тебе почём знать?

- Я умею наблюдать, Фёдор Алексеич, а ещё людей знаю. Уж ежели кто в государя влюбился окромя тебя, так это скорее Афанасий Иванович.

- Вяземский? Да ну!

- Но вряд ли. Он, кажется, с сиими приключениями завязал - всё больше по девкам ходит. Так что ревновать тебе нечего, Фёдор Алексеич, да и вообще чувство это худое, ни к чему хорошему не приведёт.

- Вот влюбишься ты так же как я, тогда посмотрим, как ты запоёшь о ревности! - обиделся Федя.

Демьян покачал головой.

- Пошли уже, Фёдор Алексеич - а то наешься сластей своих перед обедом да потом до самого вечера есть не пожелаешь.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

В тот день Федя был очень молчалив и задумчив. Вернувшись в покои, он расположился у окна в обнимку с кулём пряников и стал глядеть вдаль, потеряв связь с внешним миром.

Демьян сначала даже обрадовался столь редким минутам тишины, но, когда минуты переросли в часы, спокойствие и умиротворение уступили место тревоге. Демьян отложил шитьё, подошёл к Феде и окликнул его, он он не отозвался, словно и не услышал.

- Фёдор Алексеич! - на этот раз Демьян потормошил его за плечо.

- А? - Федя вздрогнул и поднял на него глаза.

- Чего это ты замолчал?

- А что такого?

- Ничего, просто молчание тебе несвойственно. Ежели ты замолчал, значит, что-то случилось.

- Случилось... - эхом повторил Федя.

- Так что случилось?

Федя печально вздохнул.

- Максим мне покоя не даёт...

Демьян удивлённо посмотрел на него, а потом сказал:

- Быстро ты, однако, Фёдор Алексеич, свою любовь забываешь. Ты, конечно, прости, но Максим Григорьич тебе ещё менее подходит, чем государь.

Федя вытаращил глаза, а потом расхохотался.

- Да нет же, Дёмушка - ты неправильно всё понял! Вот это у тебя мысли... Как вообще можно было о таком предположить? Я не то имел ввиду. Он мне покоя не даёт, потому что я никак не могу его раскусить!

- С тобой, Фёдор Алексеич, волей-неволей о таком начнёшь думать.

- Ничего себе! - кокетливо сказал Федя, улыбнувшись и жеманно подперев подбородок рукой. - И какие же мысли тебя посещают?

Демьян смерил его холодным взглядом, и Федя расхохотался ещё веселее.

- Ну а в самом деле, Дёмушка - как мне его раскусить, а? Он такой... Непонятный. Вот обычно я знаю, о чём человек думает, кто он, а этот Максим... Прямо как ты - тебя ведь тоже не раскусишь. Как вы, такие неприступные, устроены, а?

- Неприступные... Умеешь ты сказать, Фёдор Алексеич. Мне-то откуда знать, как Максим Григорьич устроен?

- Ну хоть предположи!

Демьян задумался. Помолчав с минуту, он сказал:

- Я думаю, что он очень одинок, и из-за этого собрал вокруг себя свою шайку: пусть они и дурные люди, но ему преданы. Они его не любят и они ему не друзья - они его боятся, но Максим Григорьич настолько одинок, что согласен даже на это. У него не было иного пути, кроме как стать палачом и убийцей, потому как с самых ранних лет его окружала жестокость. Подумай сам, Фёдор Алексеич, мог ли Григорий Лукьяныч вырастить добрым и честным своё чадо?

- Нет...

- Ну вот. А внутри, я думаю, он не такое чудовище, каким кажется, и тайн у него наберётся на целый сундук, ежели не боле. Есть в нём второе дно, которое никому не ведомо.

- А как до него добраться?

- Зачем?

Федю этот вопрос поставил в тупик.

- Ну как зачем... Чтобы его... Победить.

- Не нужно никого побеждать, Фёдор Алексеич.

- А ежели он Ивана Васильевича у меня уведёт?

- Во-первых - государь не корова, чтобы его уводили. Когда любовь настоящая, никому не позволишь себя увести, Фёдор Алексеич. А во-вторых, Максиму Григорьичу вряд ли бы это удалось... Не тебе в обиду, Фёдор Алексеич, но мне кажется, что государь способен полюбить токмо кого-нибудь зело красивого.

- А что, разве бывает по-иному? Я считаю, что токмо красивых и стоит любить.

- Оно и видно. Ты не поймёшь, наверное... - Демьян замолк на полуслове.

- Ну скажи! - нетерпеливо потребовал Федя.

- Краса - она в душе, Фёдор Алексеич. Я думаю, что самая крепкая любовь у тех, кто смог полюбить кого-то совсем невзрачного - как я, например, али даже уродливого - как Максим Григорьич. Такие, ежели полюбили, сквозь плоть смотрят в самую душу, видят красу, в ней сокрытую и одним токмо им видимую - и старость их не страшит, и даже в уродстве могут они узреть прекрасное. Не уродство проклятье, а краса лика и тела - она куда опаснее.

Федя некоторое время молчал, сосредоточенно глядя на Демьяна, и пытался поймать его взгляд - но Демьян спокойно смотрел в сторону, как будто и не замечая этих попыток.

- Вельми много ты знаешь, Дёмушка... И сколько в тебе ещё мыслей, о которых я ничего не ведаю! Вроде и живём бок о бок с самого детства - а оказывается, что будто бы и не знакомы вовсе.

- Оставь Максима Григорьича в покое, Фёдор Алексеич. Ему итак несладко приходится.

Федя кивнул головой. Теперь все эти предположения и опасения насчёт того, что Максим претендует на Ивана Васильевича, казались ему ужасной глупостью - и даже стыдно стало перед самим собой, перед Демьяном и даже перед Максимом.

- Но ты насчёт Ивана Васильевича неправ, Дёмушка. Он меня не токмо за красоту внешнюю полюбил, я это точно знаю... Чувствую. И я его - тоже.

- Мы ещё не знаем даже, полюбил ли он тебя, - стоял на своём Демьян.

- Полюбил... Я знаю.

Произнеся эти слова, Федя вновь погрузился в свои мечты и устремил взгляд в окно. Демьян больше не волновался за него и с чистой совестью отправился наслаждаться тишиной и покоем дальше.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

К вечеру должен был вернуться Иван Васильевич. После полудня на поварне закипела работа: по случаю возвращения царя и царицы с богомолья готовился торжественный пир.

Федя, к своему неудовольствию, должен был руководить накрыванием столов и извлечением из погребов заморских вин, настоек и прочего хмельного. Оказалось, что командовать он совершенно не умеет: со всех сторон на него сыпались вопросы, ответов на которые он не знал. Ну в самом деле, откуда Феде знать, сколько нужно на полсотни гостей вина? Как рассчитать, сколько потребуется чарок, когда в голове мысли совсем не о том?

Только с помощью Демьяна Федя насилу одолел все невзгоды. Вдвоём они носились как угорелые по всему дворцу, попутно отвечая на тысячи вопросов. Максим, хоть и поглядывал на Федю зло и надменно, не выступал, видно, боясь ещё одной расправы со стороны Ивана Васильевича.

Если поначалу Федя стеснялся давать указания и мямлил, то ближе к завершению всех приготовлений стал гораздо смелее и увереннее, походя на грозного воеводу, направляющего своё войско на вражескую крепость - только вместо воинов под его началом трудились кравчие и стольники, а вместо крепостных стен они осаждали накрытые столы и погреба.

Когда всё наконец было закончено, Федя устало опустился на скамью. На поварне было душно и жарко, дышать было нечем - Демьян взял его под локоть и вывел вон.

- Фёдор Алексеич, пойдём в покои, приляжешь на часок перед приездом государя.

- Нет, нельзя... Я ещё не одет! Я же не могу перед ним вот так предстать, как сейчас... - запротестовал Федя. - Сведи меня лучше в баню, а покамест я там, приготовь все те одежды да украсы, что на мне были поутру.

Понимая, что от своего Федя не отступится, Демьян отправил его в баню, поручив двум самым лучшим банщикам, с которыми неведомо когда и при каких обстоятельствах успел свести знакомство.

Из бани Федя вернулся распаренным и с влажными волосами. Больше всего он волновался о том, что они не успеют высохнуть до приезда Ивана Васильевича.

- Фёдор Алексеич, не тревожься зря, успеется всё: государь не раньше чем через час будет, да и то ежели в пути никаких невзгод не приключится, - уговаривал Демьян.

- Каких ещё невзгод? Не надобно никаких невзгод! - нервически воскликнул Федя. - Скажешь ещё, да и случится чего-нибудь...

- Да это я так, к слову. Ты бы прилёг хоть ненадолго, Фёдор Алексеич.

- Не могу, Дёмушка, времени нет совсем... Кто же знал, что так тяжек труд кравчего! - с трагичным вздохом произнёс Федя.

Следующий час доказал Демьяну, что труд холопа тоже не из лёгких. Федя всегда был щепетилен в вопросах внешности, но в тот день суеты и капризов было ещё больше, чем обычно. Сначала Феде показалось, что кафтан его полнит. Потом - что глаза не сияют. Потом он уронил серьгу в щель между досками подоконника, а в попытках выудить её оттуда локтем задел коробочку с белилами: она упала на пол, и сурьма пыльным облаком покрыла ковёр: словом, неудачи сопутствовали Феде во всём.

Одно радовало: волосы успели высохнуть. Но хрустальных бус для украшения головы Феде показалось мало, и поэтому Демьян был отправлен в поле за цветами. Вернувшись, он обнаружил Федю спящим: голова его лежала на одном из ларцов с украшениями, а руки раскинулись по столу, за которым он сидел, видимо, пытаясь выбрать всё самое подходящее для предстоящего торжества.

Усмехнувшсь, Демьян осторожно перенёс его на постель: Федя не проснулся, и только недовольно фыркнул.

Укрыв его подаренной недавно Иваном Васильевичем медвежьей шкурой, Демьян поставил цветы в кувшин и сел у окна, чтобы не пропустить прибытие царской четы.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Царский возок прибыл в слободу только через полчаса после того, как Федя забылся сном. Демьян разбудил его, и он, очень недовольный тем, что всё-таки уснул, наскоро поплескал в лицо холодной водой, закрепил в волосах хрустальные бусы, переплетённые с цветами, и стремглав побежал на двор. Демьяну на этот раз было дозволено остаться в покоях, что его очень обрадовало: некоторое время он оставался у окна, наблюдая за тем, как Федя встречает Ивана Васильевича, как Иван Васильевич подаёт ему руку, как Мария Темрюковна удаляется на женскую половину дворца и как Федя, окрылённый небывалым счастьем, сопровождает Ивана Васильевича к дверям.

Налюбовавшись этой сценой сполна, Демьян ушёл в свою каморку. Как хорошо ему было в тишине одному: хочешь - говори сам с собой, хочешь - молчи, а хочешь - пой и пляши. Впрочем, плясать Демьян не собирался: куда больше ему приходились по душе полные спокойствия и неторопливого движения мысли внутренние рассуждения и дебаты: живя в одном пространстве с Федей, волей-неволей устанешь от хаотического потока слов, бурления чувств, сопровождаемого тысячами вопросов, и возмечтаешь об одном только неспешном разговоре с рассудительным собеседником.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Тем временем Федя сгорал от смущения, восторга, любви и восхищения, гордо вышагивая рядом с Иваном Васильевичем по направлению к палатам. Всё вышло так спонтанно, что Федя даже не успел понять, как оказался рядом с ним - просто удачное совпадение, не более.

Проснувшись, Федя впопыхах побежал вниз, на площадь, уже слыша звон бубенцов на серебряной сбруе и цоканье лошадиных копыт. "Опоздаю, точно опоздаю!" - думал он, перепрыгивая ступени, лавируя между людьми, расталкивая их локтями и придерживая хрупкие цветы, украшавшие волосы.

Но Федя не опоздал. Он появился точно вовремя - если бы минутой позже, Иван Васильевич уже бы покинул площадь. Дальнейшее происходило стремительно, точно их обоих увлекло и толкнуло друг к другу навстречу беспечное дуновение весеннего ветра: Федя выбежал на площадь ровно в тот миг, когда за Марией Темрюковной затворились бревенчатые ворота ограды женской половины дворца, Иван Васильевич стал оглядываться по сторонам, надеясь увидеть среди множества лиц, окружавших его, то единственное столь полюбившееся ему - а это лицо тем временем чуть не врезалось в него с разбегу.

Заметив Федю, Иван Васильевич не смог сдержать улыбки: чуть растрёпанный, запыхавшийся, с перекосившимся вперёд завязанными бантом лентами ожерелке и в помятом кафтане он стоял и смеялся, как будто вокруг не было ни души, как будто они были одни во всей вселенной.

- Здравствуй, Федя! Я смотрю, ты времени зря не терял, пока меня не было - даже встречать не вышел, - с притворной строгостью сказал Иван Васильевич.

Федя смутился и покраснел.

- Я не нарочно, Иван Васильевич... Понимаешь, я весь день руководил приготовлениями к пиру.

- Знаю, знаю, - мягко прервал он Федю и вдруг протянул к нему руку: Федя даже сначала не понял, что это означает, и несколько секунд глупо таращился на него.

- Провожай государя на пир, первый кравчий Фёдор Алексеич, - пояснил Иван Васильевич, улыбаясь.

В его глазах горели живые ласковые огоньки - точно та лампадка, что вчера освещала их смущённый, неловкий, но вместе с тем такой искренний вечер. Эти огоньки, этот голос, эта рука - всё вызывало в Феде бурю чувств, заставлявшую его сердце сжиматься, а потом с грохотом взрываться, рассыпаясь в мелкую пыль.

Федя взял Ивана Васильевича за руку и повёл за собой. Его тонкие, хрупкие пыльцы доверчиво и боязливо сплелись с пальцами Ивана Васильевича, его руки дрожали от волнения и были холодными, как лёд, словно даже его тело подстраивалось под капризные прихоти облекавших его одежд. Иван Васильевич чувствовал эту дрожь, этот холод, а ещё частый пульс на тонком запястье и взгляды, взгляды со всех сторон. Но именно тогда, сжимая в своей грубой и неосторожной руке, похожей на медвежью лапу, Федину - изящную, почти неосязаемую, зыбкую, прозрачную, точно из воздуха - он понял, что взгляды для него ничто. В тот миг он был уверен в том, что Федя и в самом деле ангел, спустившийся с небес - ведь у людей не бывает таких рук.

Люди, стоявшие на площади, замерли, не смея шелохнуться, словно Федя своей холодной красотой посреди весны заморозил их, чтобы никто не мог помешать им с Иваном Васильевичем. Когда они вдвоём поднялись на крыльцо, многоликая изумлённая толпа стала выходить из всеобщего парализующего оцепенения, перешёптываться и хватать друг друга за рукава, а потом, когда морозные чары окончательно сдуло тёплым весенним ветром, сотни ног понесли их вслед за Иваном Васильевичем и Федей.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

А потом всё поглотил шум, гомон и звон пира, шарканье торопливых ног кравчих, пытавшихся успеть и унести в руках больше, чем способен человек. Вскоре палаты заполнились гостями, Иван Васильевич стал говорить с ними, но речь его была не такой стройной и размеренной, как обычно: он путался в словах, смотрел сквозь собеседника, то и дело рассеянно поглядывая вправо - туда, где сидел Федя. Место слева от государя в тот вечер предоставлялось Марии Темрюковне, а вся левая часть столов - боярыням. Её самой ещё не было - она должна была явиться позже, когда все рассядутся: досаждать царице суетой считалось недопустимым.

Федя от скуки стал наблюдать за пришедшими. Ближе всего к нему сидели Алексей Данилович и Пётр, похожие на двух серьёзных нахохленных воробьёв: брови их хмурились, глаза глядели из под них сурово, явно не одобряя всё происходящее вокруг, Алексей Данилович положил локти на стол и из-за этого был похож уже не на воробья, а на огромную сердитую обезьяну. Пётр вёл себя скромнее и хмурился скорее из страха не угодить отеческой воле, да и вообще страх сквозил во всех его действиях. Разглядывать отца и брата Феде быстро надоело, хотя Петра было жаль - но Федя слишком хорошо знал Алексея Даниловича, чтобы пытаться вызволить его из этого плена.

Рядом с ними Федя увидел незнакомое лицо. Это был широкоплечий мужчина во цвете лет, происхождением своим явно обязанный диким горам. Одет он был в кабардинское платье, обходился со всеми вольно и радушно, неустанно смеясь и рассказывая с не слышанным раньше Федей акцентом какие-то особенно выдающиеся события своей жизни. Обращался он не кому-то конкретному, а всем сидящим за столом. У него были большие и добрые карие глаза, он простодушно улыбался всем вокруг из густой чёрной бороды, но Федю почему-то испугал: смех, добродушный рассказ и нескончаемое веселье казались ему напускными.

Рядом с черкесским весельчаком сидел завсегдатай кутежей и любитель весёлой праздности Васька Грязной - он быстро нашёл общий язык со своим соседом и теперь норовил по-дружески обнять его. Федя приветливо улыбнулся Ваське и слегка кивнул ему головой: несмотря на то, что Ваську не очень жаловали в ближних к царю кругах, Феде он казался кем-то вроде смешного нелепого зверька, каких показывают на ярмарках. Васька никому никогда не причинял вреда, а если требовалось, мог даже проявить широту души и выслушать тяжёлые думы и сердечные печали ближнего своего.

Рядом с Васькой сидел его неизменный товарищ и соратник по всем кутёжным делам Афонька Вяземский. Афонька не был так привязан к бутылке, как Вася, но принадлежал к тому роду людей, которые вечно пьяны от самой жизни. Афоня любил ввязаться в какой-нибудь глупый спор на слабо или в защиту чести: здесь для него не было большой разницы, главное - азарт, пыл молодецкой отваги. В последнее время Афоня стал терзаться сердечными недугами, которые зачастую выдумывал себе сам, и жертвой этих его терзаний становились ни в чём не повинные девицы, которым приходило в голову не вовремя покинуть мирное пристанище женской половины дворца.

Рядом с Вяземским расположился Максим со своей шакальей ордой. Настроение его определить было невозможно, и это вызывало у Феди досаду и раздражение - несмотря на свою доверчивость, наивность и рассеянность, при желании он мог видеть человека насквозь: главная неприятность заключалась в том, что сие желание посещало его крайне редко, но если всё же посещало, Демьян не узнавал беспечного и ветреного Фёдора Алексеича в том знатоке человеческих душ и характеров, каким он становился.

Но Максим по-прежнему оставался для Феди неприступной стеной: "раскусить" его, по собственному Фединому выражению, никак не удавалось.

От досады Федя перевёл взгляд на Малюту, сидевшего подле Максима. Он был удивительно похож на Алексея Даниловича своей непримиримой суровостью и готовностью хоть сей же час броситься в атаку на врага - причём не важно, какого именно. "Как странно, что два столь похожих друг на друга человека способны так непримиримо враждовать, - подумал Федя. - А может быть, это, напротив, закономерно..."

Остальные гости были не слишком примечательны, и поэтому Федя позволил себе вновь любоваться предметом куда более милым его сердцу. Предметом этим был, разумеется, Иван Васильевич, сидевший так близко, что можно было разглядеть едва заметные морщины в там, где верхние веки сходятся с нижними. "С чего бы это, - пронеслось у Феди в голове, - ведь он совсем ещё не старый..."

К каждому Иван Васильевич умел найти правильный подход, словно располагал каким-то тайным ключом, способным отпереть любую человеческую душу. "Не это ли случилось и со мною? Но даже ежели это так, то он не нарочно меня пленил. Ведь и я его, кажется, тоже...". Подумав так, Федя улыбнулся и тихо засмеялся.

Иван Васильевич обернулся в его сторону, оставив своего собеседника, лица которого Федя не успел различить, без внимания. Федя растерялся - он не хотел отвлекать Ивана Васильевича от важных дел, покраснел и мысленно уже разносил себя в пух и прах за этот случайный смех - пусть и искренний, но, пожалуй, слишком наивный для обладателя серьёзного звания первого кравчего.

Но Иван Васильевич не выглядел рассерженным - наоборот, он, кажется, был рад отвлечься от скучного разговора, а Федин смех, - хотя Федя пока что об этом не догадывался, а сам Иван Васильевич не смел признать, - был для него самым чудесным звуком на земле.

- Что так развеселило тебя, Федя? - заинтересованно, с лукавым прищуром спросил Иван Васильевич.

Этот прищур, это любопытство не пугали Федю, но приводили в необычайное смущение: он глядел широченными от ужаса глазами, лихорадочно пытаясь выдумать ответ.

- Ничего... Так, просто мысли, - пробормотал он.

Иван Васильевич, разумеется, не мог знать содержания этих мыслей, но их направление определил без труда, и поэтому не стал больше пытать Федю расспросами. Федя с облегчением и благодарностью выдохнул, а потом, осмелев, спросил сам:

- Иван Васильевич, а что за человек сидит подле Васьки Грязного? Я прежде его никогда не видывал.

Иван Васильевич пригляделся и ответил:

- Это, Федя, князь Михаил Темрюкович Черкасский.

Федя удивился, и, прежде чем успел подумать, с раздражением спросил:

- Не царицын ли он родственник?

- Так и есть - князь приходится Марии Темрюковне родимым братом. Ещё до моего с нею венчания прибыл он послом в Москву, крестился во святую православную веру, выучился нашей грамоте с превеликою быстротою да во многих ратных походах мне сослужил дельную службу.

Прежде Иван Васильевич говорил громко, и каждое слово было будто заранее заучено им. Теперь же он наклонился к Феде поближе и сказал шёпотом:

- Но и неприятностей с ним не оберёшься... Любит он учудить разного, а сделать с ним ничего нельзя, потому что он здесь вроде постоянного посла от Кабарды, да и крови княжеской, хоть и горец.

Федя медленно кивнул, изучая взглядом Михаила Темрюковича. Теперь то потаённое в нём, что внушало Феде страх, выплыло из глубин его существа и было отчётливо различимо: одна рука князя приятельски похлопывала Ваську Грязного по плечу, а другая, спрятанная под столом, но хорошо видимая с Фединого места, крепко сжимала рукоять кинжала. Кинжал этот Федя тоже узнал: точно такой же он видел тем утром на поясе у Марии Темрюковны. Орёл, свирепо смотрящий вдаль и широко раскинувший крылья в стороны...

Федя поёжился. Отчего-то ему захотелось приникнуть к плечу Ивана Васильевича - столь близкому, сильному, такому, за которым никогда не страшно - и закрыть глаза, чтобы не видеть всех этих людей, внутри каждого из которых скрывался кто-то другой - тёмный и пугающий.

Но было и иное чувство, заполнявшее Федю сладкой теплотой и нежным трепетом - чувство благодарности за то, с каким доверием Иван Васильевич поведал ему, ветреному мальчишке, почти государственную тайну... Да даже если и не государственную - просто свою личную. Личная тайна Ивана Васильевича для Феди значила гораздо больше государственной: теперь он понимал, что имеют ввиду люди, когда говорят "и под пытками не выдам". Раньше Федя думал, что государь наделён какой-то особенной свободой, недоступной его подданым, но теперь постепенно стал понимать, что Иван Васильевич в тысячу раз несвободнее любого из присутствующих в палатах.

Федя почувствовал, как под столом Иван Васильевич взял его за руку - также, как тем утром, когда их увидел Алексей Данилович: только теперь палаты были полны народу, все смотрели на них, но главного, спрятанного под скатертью, не видел никто. Эти сплетённые руки, спрятанные от посторонних глаз, стали первой их общей тайной - робкой, простой, но одновременно и невероятно сложной.

Федя, конечно, смущался, прятал глаза, краснея, а мысли в его голове с бешеной скоростью проделывали причудливые кульбиты, мечась из стороны в сторону, но смущение его затмевалось радостью ощущения своей руки в его - тёплой, заботливой, такой, какая защитит от всего мира и никогда не предаст. Федя и сам был готов защищать эти руки, эти серо-голубые очи, этот добрый взгляд и ласковые речи, пусть бы даже и пришлось снова рваться в бой и убивать.

Внезапно отворились двери, и все заполнявшие палаты гости повскакивали со своих мест, снимая шапки. Федя, не успев выпустить руки Ивана Васильевича, изумлённо посмотрел вперёд и увидел в дверях Марию Темрюковну, а за ней - щебетавшую на все лады вереницу боярынь и боярышень в дорогих одеждах. Сама Мария Темрюковна была одета весьма скромно и даже аскетично: летник на ней был из зелёного аксамита, но совсем простой, без вышивки и камений, на голове - столь же лаконичный черкесский венец и под ним шёлковый убрус, на поясе по-прежнему висел кинжал с орлиной рукоятью, при ней был и её вечный посох, а украшений не было вовсе, только перстень-печать на мизинце левой руки. "И зачем ей перстень с печатью? - зло думал Федя. - Шибко грамотная, видно, из своей Кабарды приехала - письма домой строчит!"

Выражение лица у Марии Темрюковны было не менее суровое, чем с утра. Окинув взглядом склонивших перед ней головы бояр, она остановила его на Феде - единственном, кто, за исключением государя, не поднялся со своего места. Федя принял на себя гордый вид, а Алексей Данилович со страхом переводил глаза то на Ивана Васильевича, то на Марию Термюковну- в палатах воцарилась гробовая тишина.

- Встань, ежели царицу видишь пред собой, - сказала Мария Темрюковна.

Федя впервые слышал её голос: ни при первой, ни при второй их встрече она не произнесла ни слова. Голос этот оказался на удивление красивым, хотя назвать его ласковым было никак нельзя: ему хотелось повиноваться. Он был несколько ниже, чем у тех женщин, которых Феде доводилось знать прежде, и чуть хрипловатым, но хрипловатость эта была весьма приятной.

Поэтому Федя, конечно, тотчас же послушался: то ли не забытая им ещё детская привычка выполнять указания старших, когда они строги, то ли удивление такой всеобъемлющей власти слабой, как предполагал он, женщины над столькими мужчинами двигали им - словом, Федя послушно вскочил и не осмеливался смотреть Марии Темрюковне в глаза. Единственным, кто не покинул своего места, был Иван Васильевич: из всех присутствующих здесь только он превосходил Марию Темрюковну по чину.

- Мария Темрюковна, не гневайся на него, - спокойно, но твёрдо сказал он. - Фёдор Алексеич совсем недавно приступил на службу и не ведает ещё твоих обычаев.

Только услышав эти слова, Федя понял, что всё ещё держит Ивана Васильевича за руку - и теперь уже не под столом в тайне ото всех, а прилюдно, и даже больше - перед самым носом у злобной царицы. Страх тотчас же покинул его, уступив место гордости: Федя посмотрел Марии Темрюковне прямо в глаза, с вязовом, надеясь, что она заметит их с Иваном Васильевичем сплетённые руки, но она и не думала смотреть в его сторону. Стуча по полу посохом, Мария Темрюковна двинулась по направлению к своему месту по левую руку от Ивана Васильевича - за ней испуганной и притихшей толпой семенили боярыни с боярышнями.

- Сядь, Федя, - тихо сказал Иван Васильевич.

Федя повиновался. Вслед за ним стали садиться и все остальные, понемногу тишину стали заполнять несмелые разговоры, а вскоре ручьи голосов стали бежать всё напористее, превращаясь в реки и наконец выплёскиваясь из берегов громогласным смехом.

Иван Васильевич с сожалением - Федя это заметил - выпустил его руку: сразу же стало холодно, и только на кончиках пальцев оставались искры тепла. Федя печально вздохнул, уже начиная жалеть о том, что так скоро и беспрекословно повиновался царицыной воле.

Чтобы отвлечься, он стал разглядывать окружавших Марию Темрюковну статно-величавых боярынь и легкомысленно-застенчивых боярышень - впрочем, на фоне её самой каждая из них казалась ветреной кокеткой. В начале этого благоухающего, шумного, разодетого в пух и прах войска вышагивали жёны самых важных царских советников и приближённых: краснолицая, безбровая женщина в рогатой кике красного аксамита с жемчугом - Матрёна Степановна, жена Малюты; сухощавая и бледная Мария Фёдоровна, у которой уши под тяжестью дорогих серёг оттягивались почти до самых плечей - жена князя Шуйского; за ними следом ещё многие очень похожие на них боярыни, имён и лиц которых Федя не знал.

За боярынями как утята за утками шли боярышни. Дочери Малюты Мария и Екатерина были весьма миловидны, в отличие от своего брата: они любопытно смотрели по сторонам блестящими от восторга ярко-зелёными глазами и были похожи друг на друга как две капли воды. Время от времени они дёргали друг друга за рукава шёлковых нарядных сорочек, показывая что-то особенно поразившее их внимание: девицам нечасто доводилось бывать на пирах, а тем более в царском дворце, и поэтому удивляло их здесь многое - не без гордости Федя заметил, что они разглядывали и его, причём с искренним восхищением.

Дочь князя Шуйского, будто наперекор весёлым дочерям Малюты, выглядела уныло и безжизненно. Всё происходившее вокруг ничуть её не забавляло и не занимало, а только раздражало своей пестротой, как показалось Феде. Она держалась рядом с матерью и не оказывала никакого восхищения Фединому наряду, что, разумеется, не могло его не оскорбить.

Впрочем, обижался Федя недолго - вскоре любопытство взяло над ним верх: уж очень нравилось ему разглядывать самого разного кроя вышитые душегреи, летники, сорочки и в особенности украсы.

Иван Васильевич, кажется, понял его интерес по-своему и, усмехнувшись, спросил:

- Что, Федя, нравятся тебе девицы? Ежели какая приглянётся - ты скажи, мигом сосватаю за тебя.

Федя удивлённо посмотрел на него таким взглядом, словно Иван Васильевич предложил ему съесть лягушку.

- Что ты, Иван Васильевич... Я совсем не за этим на них смотрел! Я... Я девиц вовсе не люблю! - выпалил Федя, как обычно не успев как следует обдумать своих слов.

- Вот оно что! - притворно изумился Иван Васильевич.

Тут Федя понял, что выдал себя с потрохами, и тут же покраснел как рак, но, как ни пытался, не мог найти правильных слов оправдания.

Иван Васильевич в который раз пощадил его, сделав вид, что ничего не произошло. Федя благодарно посмотрел ему в глаза, и на несколько мгновений утонул в них - таких добрых, ласковых, и... любящих. Федя не знал, как смотрят те, кто полюбил, потому что ему никогда прежде не доводилось ощущать на себе таких взоров, но таинственный советник его - внутреннее чутьё, заменявшее опыт, - подсказывало, что настал тот самый долгожданный час, когда и на него посмотрели так.

Но этот краткий миг окончился, рассыпался, утёк сквозь пальцы: Ивана Васильевича кто-то отвлёк, и Феде пришлось с печальным вздохом вернуться к своему прежнему занятию.

Боярыни с позволения царицы уже успели рассесться по лавкам, их кубки наполнились сладким заморским вином: пир начался. Посмотрев на Марию Темрюковну, Федя изумился: уголки её губ чуть-чуть поднялись вверх, и хотя полноценной улыбкой это было назвать нельзя, всё же её лицо больше не казалась каменным изваянием. Он стал осматриваться вокруг, пытаясь отыскать предмет, заставивший суровую царицу улыбнуться: взор тёмно-карих, почти чёрных глаз Марии Термюковны поймать было практически невозможно, она ни на чём и ни на ком его не задерживала, не смотрела задумчиво перед собой, как многие мечтательные боярышни, ни с кем не говорила и глядела только вниз, то ли под стол, то ли в свою тарелку - из этого Федя сделал вывод, что улыбалась она своим собственным мыслям.

Наблюдения его продолжались. Прошла минута, две, три... Федя стал скучать: изучать Марию Темрюковну, прилагая все усилия для того, чтобы не привлечь к себе внимания, в таком пышном наряде как у него было весьма не удобно, поэтому он уже было хотел отвлечься на что-нибудь более занимательное - но тут Мария Темрюковна внезапно взметнула взгляд из-под стрельчатых ресниц влево, и Федина скука мигом улетучилась. Такой он Марию Темрюковну не видел ещё никогда: её уста теперь действительно улыбались, и это было уже не то странное подобие улыбки, что некоторое время назад. Да, улыбка эта была сдержанной, несколько холодной, но Марии Темрюковне не к лицу была пылкость и чувствительность: щёки её были всё также бледны, а скулы всё так же остры, но широко распахнутые глаза неотрывно смотрели влево: Федя даже испугался, подумав, что она помешалась умом.

Ещё больше наклонившись вперёд, он вытянул шею и весь устремился туда, куда смотрела Мария Темрюковна: ближе всего к ней сидела незнакомая Феде девица необычной, несколько даже отталкивающей красоты. Одета она была богаче любой из своих спутниц, словно царевна: голову её венчал полумесяцем ветвистый кокошник из червлёной парчи, расшитой жемчугами; при каждом повороте головы она звенела длинными серебряными ряснами, а плечи её были окутаны полупрозрачной фатой; на шее переливалось рубиновое ожерелье, тонкий стан скрывался в пышном облаке летника из малиново-алой объяри, руки - длинные и невесомые, словно у тени, - в воздушных бело-розовых рукавах сорочки. Но ещё более наряда её Федю поразило и даже испугало другое: её кожа была прозрачно-бледной, а на висках, кистях и шее сплелись запутанной сетью синие вены. Волосы и ресницы её были белые, словно обмёрзлые тонким хрупким инеем: "точно поседевшие прежде времени", - подумалось Феде, - а глаза светло-голубые, весёлые, вечно смеющиеся - но зрачки в них были не чёрными, а такими же малиново-красными, как и пышный её летник.

Феде стало страшно: он никогда прежде не видывал, чтобы у людей были красные глаза - но любопытство заставляло его наблюдать дальше, хотя ему совершенно этого не хотелось. Хотелось только одного - вернуться во вчерашний вечер, где они с Иваном Васильевичем были вдвоём и наедине, где был оранжевый огонёк лампадки и мягкий шуршащий под кожаными подошвами черевичек ворс ковров, где были руки, случайные и неслучайные касания, робкие взгляды и гулкие удары сердца, отдающиеся по всему телу волнами электрического напряжения... Но Федя был здесь, посреди пира, в палатах, пестрящих лицами и нарядами, полнящихся народом и давящих на уши и мозг шумом.

Девица играла своей белоснежной косой с азартом котёнка, и смех её сливался с общим гулом, но вместе с тем и выбивался из него. Улыбка никогда не покидала её уст; она беззаботно болтала то с одной своей соседкой, сидевшей слева, то с другой, сидевшей напротив - но стоило только Марии Темрюковне безмолвно посмотреть на неё, как она встрепенулась, обернулась к ней и больше уже ни на кого не смотрела. Только чёрные глаза, только острые скулы, только судорожно сжатые пальцы с коротко остриженными ногтями занимали её внимание, и белоснежная коса упала ей на грудь, уже не нужная и не интересная, и подруги были забыты, и пустословный щебет вылетел из головы.

Девица положила свою изящную руку на стол и медленно, словно подкрадываясь, потянулась к руке Марии Темрюковны. Мария Темрюковна изменилась в лице: уста её больше не улыбались, брови нахмурились, глаза напряжённо сощурились в гневе, метая вокруг искры и грозы: Федя подивился такой стремительной перемене. Резким движением Мария Темрюковна схватила девицу за запястье, но Федя отметил, что даже в такой ярости она не сжимала его слишком сильно, боясь повредить - словно заморскую безделушку из хрупкого фарфора. С запястья красноокой девицы с весёлым звоном упал и покатился под стол серебряный гранатовый браслет, который Федя с изумлением узнал: именно его Максим утром покупал на ярмарке.

Девица вскрикнула - Иван Васильевич обернулся в её сторону, тут же стало тихо: все замерли, воздух сковало напряжение. Федя, да и не он один - все обратились во внимание.

- Кученей... - испуганно прошептала девица, пытаясь дотронуться свободной рукой до лица Марии Темрюковны, но не тут-то было: она отвернулась, словно испугавшись чего-то.

Федя нашёл взглядом Максима: он был бледен, лицо его выражало обречённый ужас загнанного в ловушку хищного зверя, в последние мгновения перед смертью утратившего свою мощь.

Всё происходившее вокруг становилось всё менее понятно Феде, звенья этой странной цепи никак не укладывались в его голове. Браслет, Мария Темрюковна, пугающая девица с красными очами, кабардинский князь, злая, хищная ревность, с которой Максим тем утром провожал глазами царский возок - всё это определённо было как-то связано, но эта связь ускользала из Фединого сознания как случайно оброненная брошь или серёжка: вроде бы точно слышал звон от удара об пол и краем глаза заметил, как блеснуло что-то в щели меж досок - а найти всё не можешь.

Мария Темрюковна безвольно разжала пальцы, которыми держала за запястье таинственную девицу - рука её упала на стол, словно чужая, мёртвая, - и серебряные блюда отозвались весёлым перезвоном. Мария Темрюковна резко отодвинула своё кресло - такое же, как у Ивана Васильевича, искусно вырезанное из слоновой кости, - и, стуча посохом о каменный пол, покинула палаты. У Феди в голове отчего-то крутилась только одна мысль, совершенно глупая и неуместная в тот момент: "И как у неё токмо хватило сил отодвинуть с первого разу столь тяжёлое кресло?".

- Государыне нездоровится, - спокойно обьявил Иван Васильевич в полной тишине. - Простите её за столь бурные порывы: нраву она непростого.

Где-то раздался глупый смешок, а потом до Феди донёсся голос Михаила Темрюковича:

- Дело государь говорит, истинно так и есть: сестрица моя больно волевая уродилась... Ну да выпьем, други любезные, за то, чтобы сие оказалось лишь счастливым предзнаменованием к рождению наследника!

Повисла неловкая пауза. Иван Васильевич нарушил её, несколько обречённо вымолвив:

- Выпьем за скорое рождение царевича!

Тишина, точно стеклянная, вся покрылась трещинами, задребезжала, и со звоном кубков рассыпалась на тысячи осколков. Федя перевёл дух, посмотрел украдкой на Ивана Васильевича, поймал такой же утаённый взор, улыбнулся - пусть и немного испуганно, но искренне. Золотая чаша Ивана Васильевича, до краёв полная вином, гулко ударилась о Федину, полную водой: по спокойной глади пошла рябь, и одна-единственная алая капля вина, выплеснувшись из чаши Ивана Васильевича, попала в Федину, растворившись в холодной прозрачности розоватыми разводами.

- За наследника... - запоздало прошептал Федя.

Ивана Васильевича кто-то окликнул. И он сам и Федя обернулись и увидели ту самую девицу, которая, кажется, стала виновницей всплеска гнева Марии Темрюковны. Она смотрела виновато, еле удерживаясь от слёз, и Иван Васильевич с отеческой лаской потрепал её по плечу.

- Дядюшка, дозволь и мне идти: не можно, чтобы она там оставалась одна... - тихо промолвила девица.

- Иди, Варенька, иди. Я за тебя покоен: знаю, что она тебя не тронет, сколь бы сильно ни гневалась.

Девица быстро поклонилась и незаметно выбежала из палат. Федя проводил её взглядом, а потом вопросительно уставился на Ивана Васильевича.

- Это племянница моя, Федя, - Варвара Васильевна. Она сестры Настасьюшкиной дитя, сирота, нами пригретая заместо умершей во младенчестве дочери нашей Аннушки.

Федя медленно кивнул головой, пытаясь уяснить эту сложную родственную связь. Перед ним замелькали никогда не виданные лица Анастасии Романовны, её сестры, маленькой Аннушки, уже умершей и бледной, без единой кровинки - и все эти лица, смешавшись, сложились в одно, Варино, подарив ей каждое одну из своих черт.

А пир продолжался несмотря ни на что. Федя подумал, что даже если бы вдруг прямо последи застолья кого-нибудь убили, то через четверть часа все продолжили бы всё так же беззаботно веселиться, пить и есть, не замечая окровавленного тела.

Кусок не лез Феде в горло, постная еда опостылела до рвотных позывов, насыщение не приходило, сколько бы он ни съел. Пост всегда был для Феди испытанием не из лёгких, а особенно в детстве, когда никто толком даже объяснить не мог, зачем всё это нужно - даже матушка не могла, потому что считала, что заставлять поститься малое дитя гораздо большим грехом, чем не поститься самому.

Но на помощь пришёл верный, мудрый уже в свои пять лет Демьян. Он тихо, с совсем не детским спокойствием сказал Феде:

- Мне кажется, что Бог, создавая коров и овец, не думал, что люди станут их есть. А когда люди стали, Бог очень удивился и расстроился, но по своей Мудрости понял, что совсем запретить людям есть мясо нельзя - иначе они взбунтуются. Всякой строгости должно меру знать - а то ежели петля слишком туга, то человек слабый не выдержит да дух испустит, а человек сильный разорвёт эту петлю на своей шее да палача убьёт. А Бог - не палач, Фёдор Алексеич. Палачи токмо на земле... И вот поэтому Бог придумал пост - чтобы хотя бы на время защитить зверей.

Тогда Демьян говорил больше и свободнее, не прячась в своём собственном внутреннем мире от страшного и непонятного мира настоящего, не отводил взгляда, когда Федя, внимая его речам, восторженно глядел на него - но уже тогда вздыхал так же печально как теперь. Временами Феде казалось, что Демьян с тех пор вовсе не изменился, что внутри повзрослевшей оболочки прячется маленький мальчик с белёсыми бровями и чистыми как небо, честными глазами - только теперь глаза эти больше не цепляются за взгляды людей, но смотрят сквозь них, мимо них. А может быть, никакого маленького мальчика и не было, и Демьян родился уже взрослым: всё понимал, обо всём сожалел, всё обдумывал в своей маленькой взрослой голове и оттого так тяжело вздыхал.

Но именно благодаря Демьяну Федя обрёл своё собственное понимание Бога - доброго, мудрого защитника слабых и сирых - не земного палача, но того, кто умеет учить, а не наказывать... В жизни Федя таких ещё не встречал.

Сам Демьян никогда не ел мяса, как бы его ни уговаривали, ни ругали, ни попрекали - он стоял на своём, не произнося ни единого слова и только упрямо качая головой.

Вынырнув из своих размышлений, Федя стал снова наблюдать - на этот раз за Максимом. Зрелище это было прежалкое: из мистически-пугающего оборотня, из человека-тени с хищным оскалом Максим превратился в напуганное, сгорбленное существо, которому перестали подчиняться даже его слуги-марионетки.

Догадки кружились в Фединой голове сумасшедшим вихрем, давя на виски, и нужная, правильная была в самой их гуще, Федя видел её, чувствовал, но поймать всё никак не мог.

"Да он же не за Иваном Васильевичем увивается, а за царицей! И браслет, и ревность в глазах - он всё это затем, чтобы её позлить и... Как это назвать... Укротить! Точно, как дикого зверя - она ведь и есть дикий зверь, а Максим в неё влюбился! Да токмо он, горбатый, и мог влюбиться в эту птицу кривоносую... А Иван Васильевич мой, токмо мой - и ничей боле! "

Подумав так, Федя засмотрелся, не таясь, на Ивана Васильевича, и тут же голова его опустела, все голоса в ней затихли - заговорило одно только сердце.

Правильную мысль Федя в тот вечер так и не сумел поймать.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

В свои покои Федя вернулся далеко за полночь: пир продолжался долго, а игра в гляделки с Иваном Васильевичем поглощала время незаметно - Федя и не знал толком, сколько они просидели, метая взгляды друг в друга и обжигаясь ими вновь и вновь.

Демьян не был удивлён. Федя думал найти его уставшим и вялым, но он, напротив, выглядел очень бодро.

- Здравствуй, Фёдор Алексеич.

- Здравствуй, Дёмушка, - устало ответил Федя, который в отличие от Демьяна выглядел так, словно работал три для без перерыва на сон.

Федя окинул взглядом покои: на столе горела одинокая лучина, а в красном углу слегка покачивалась на золотых цепях лампада - и больше никаких источников света, разве что трескучая печка в углу: между заслонкой и устьем образовалась щель, и в ней заметны были тлеющие угли. В сравнении с царскими палатами, где даже ночью было светло как днём, этот уютный, натопленный несмотря на конец апреля полумрак был Феде гораздо милее. Наверное, каждому нужен свой угол, где его будет ждать кто-то, кто сможет потушить свечи и зажечь лучину - по крайней мере, Феде такой угол был необходим.

- Ты чего замер, Фёдор Алексеич? Проходи, не стой в дверях. Я тебе уже и воды нагрел, и взвару принёс, ежели пожелаешь, и постель приготовил.

Федя благодарно улыбнулся и сказал:

- Спасибо, Дёмушка. Что бы я токмо делал без тебя?

- Да полно, Фёдор Алексеич - не я, так другой бы тебе служил.

- Не в одной службе дело! И не говори так больше никогда. Ты не слуга мне, а друг! - воскликнул Федя.

- Друг, друг, - успокаивающе заверил его Демьян. - Раздевайся давай, уж ночь на дворе, а ты сегодня с самого утра носишься как угорелый.

Федя послушно стал стягивать с себя кафтан, но преодолеть серебряные застёжки снова оказалось для него слишком сложной задачей.

- Давай лучше я, Фёдор Алексеич - а ты расскажешь, что натворил опять.

- А с чего это ты решил, что я что-то натворил? - возмутился Федя.

- Вижу. Ежели ты так улыбаешься как сейчас, значит, опять что-то про государя выдумал али того хуже - не выдумал, а сделал.

- Ладно... Но всё равно: я ничего не натворил! Это другое...

- Знаю я твоё "другое".

- Но он смотрел на меня, Дёмушка!

- Государь?

- Да!

- Да что с того, что смотрел? На тебя всякие разные смотрят - в таком наряде сложно человека не заметить.

- Нет... Ты не понял. Он по-иному смотрел... По-особенному.

- Как "по-особенному"?

Федя покраснел, улыбнулся и прошептал:

- Так, как токмо любящий смотреть может...

Демьян вздохнул.

- Всякий любящий по-своему смотрит, Фёдор Алексеич. Тут не угадаешь.

- Как это "по-своему"?

- Так и есть. Часто даже бывает, что с ненавистью смотрят, а на самом деле в ненависти сей любовь сокрыта.

- То есть Иван Васильевич должен на меня с ненавистью смотреть? - недоверчиво пробормотал Федя.

- Нет. Просто ты не можешь быть уверенным в том, что его взгляд означал именно любовь. Тебе всё кажется, Фёдор Алексеич, что ты людей как открытые книги читаешь, а на деле это совсем не так - чужую душу, как ни старайся, не прочтёшь до конца, а всё иное одни токмо догадки.

Федя задумался и приуныл.

- Но я же видел... И за руку он меня брал, Дёмушка, и в лоб целовал! И речи эти...

- Но всё равно: это лишь твои домыслы. Покамест государь тебе сердце не откроет и словами не скажет, как есть на душе, всё это - домыслы.

Сказав это, Демьян накинул на него длинную белую рубаху, а кафтан унёс. Федя стоял посреди горницы потерянный и ещё более усталый, чем прежде: крылья искрящейся, мечтательной влюблённости за его спиной съёжились, хотя и не отпали совсем.

Демьян возвратился, усадил его подле зеркала, стал расчёсывать длинные чёрные волосы резным деревянным гребнем. Они молчали - Федя чуть обиженно, а Демьян оттого, что молчать ему было куда проще, чем говорить.

- Не делай вид, что обиделся, Фёдор Алексеич: тебе же самому от этого токмо хуже. Рассказывай давай по порядку, что да как было днесь, - сказал наконец Демьян.

- Ладно... - изобразив в последний раз обиду, протянул Федя. - И как токмо тебе удаётся из меня верёвки вить, а, Дёмушка? Что бы ты ни сказал - всё тотчас же исполняю.

- Ты же сам говорил, Фёдор Алексеич, что я тебе и брат, и друг, и мать: вот оттого ты меня и слушаешься, словно меньшой старшего.

Федя засмеялся, ухватил Демьяна за руки, вынудив его отложить гребень, усадил рядом с собой и начал свой рассказ.

- Когда я выбежал на площадь, Иван Васильевич уже выходил из своего возка. А я-то не знал, я-то летел со всех ног - вот остановиться и не успел... Почти что влетел в него. Испугался уже было, что станет гневаться - но нет, Дёмушка, нет! Он не таков... Он мне руку подал и сказал: "Провожай государя на пир, первый кравчий Фёдор Алексеич!". И так сказал, и так поглядел на меня... И десницу мою сжал, точно горлицу небесную, хрупкую. И повёл за собой... Нет, не так. Это я его повёл. Я его вёл за собой, Дёмушка - представь себе!

- Да я это всё итак знаю, Фёдор Алексеич - из оконца видал.

- А... Ну тогда слушай, что на пиру было. Мы сели, я стал наблюдать за всеми... Но это не важно. Он меня за руку взял, Дёмушка, и взглядами ласкал, не таясь...

- Постой, Фёдор Алексеич: ты сказал, что наблюдал за всеми - это очень даже важно.

- Охота тебе весь рассказ мой сбивать! - возмутился Федя. - Почто спрашиваешь, ежели всегда перебиваешь?

- Потому что ты всегда вельми важное пропускаешь.

Федя вздохнул, но спорить не стал.

- Малюта был, Максим с дружками своими был, отец с Петром, черкесский князь - царицын братец, Афонька, Васька, девицы, боярыни...

- Погоди - что за князь? Я не слыхал, что у царицы есть брат.

- Так и я не слыхал - он в Москве живёт в своей вотчине, место важное занимает. Мне про него Иван Васильевич рассказал! - с напускной небрежностью сказал Федя, не сумев до конца скрыть свою гордость, слышимую в каждом его слове.

- И откуда он? Как зовут?

- Приехал он из своей Кабарды ещё до того, как Иван Васильевич женился на этой дикарке, нынешней царице. Крестился в нашу веру, а толку от этого нисколько: варвар и есть варвар. Воевал - потом там, в Москве обосновался, Иван Васильевич ему благоволит, да токмо не по своей воле: на этом князе все наши сношения с Кабардой держатся.

- А зовут его..?

- Михаил, по прозванию - Черкасский.

- Вот это уже дело, Фёдор Алексеич. Ежели бы ты всегда с таким усердием наблюдал, то, может быть, и не был бы бит.

- Да ну тебя! - отмахнулся Федя.

- Ладно, молчу.

- Дальше сказываю... Явилась эта кабардинская вертихвостка. Влетела, точно вихрь, все подскочили, шапки поснимали, глаза в пол - ну, словом, разве что токмо не крестятся на неё. А ей хоть бы что! Идёт, ни на кого не смотрит, стучит своей клюкой... А я-то, я-то не знал, что ей такой почёт! Вот и не встал... Тем паче меня Иван Васильевич за руку взял под столом - мне не до неё было. Мне вообще ни до кого дела не было...

- Ну и дурень же ты, Фёдор Алексеич. Аукнется ещё тебе всё это - и вот тогда посмотрим, до кого тебе дело будет, а до кого не будет.

- Ты сказал, что будешь молчать!

- Да молчу, молчу.

- Ну вот... - Федя смешно нахмурил брови и сказал, подражая Марии Темрюковне:

- Она мне говорит грозно так: "Встань, ежели царицу видишь пред собой", - ну или что-то похожее. А я не то чтобы испужался - стану я ещё её бояться! - нет... Просто как-то нехорошо, что все стоят, а я один сижу. Вот я и встал - а рук мы с Иваном Васильевичем не отпускали. И все увидели тогда...

Демьян обречённо вздохнул и покачал головой.

- Но она ничего! - поспешил успокоить его Федя. - Знаешь, я даже удивился: она и не посмотрела на наши руки вовсе, словно не заметила.

- Да я не об этом тревожусь: Алексей Данилович наверняка заметил, Фёдор Алексеич.

Федя побледнел, а потом с жаром воскликнул:

- Ну и пускай смотрит - мне не жалко!

- Тебе-то не жалко, Фёдор Алексеич - да и он тебя жалеть не будет.

Федя встревоженно замолчал. Демьян сказал:

- Ладно, что уж теперь пустословить. Рассказывай дальше.

Федя мигом повеселел, оттаял и мечтательно произнёс:

- А дальше он меня защитил от этой кикиморы кабардинской... И посмотрел сызнова так, как токмо любящие глядят. А потом эта устроила чёрт знает что!

- Ты бы чёрта не поминал, Фёдор Алексеич. Лучше Господа призывай - тебе всё одно ничем другим уже не поможешь, - язвительно заметил Демьян.

- Ладно... Бог знает что устроила! Девица какая-то рядом с ней сидела, а глазищи-то красные, как у волка!..

- У волков не красные глаза, Фёдор Алексеич, а серые, - снова не удержался Демьян.

- Да всё равно... У той-то девицы красные. Так вот, схватила она её за руку, сорвала с запястья серебряный гранатовый браслет... Ни за что не угадаешь, каков был тот браслет, Дёмушка!

- Да по твоему воодушевлению угадать несложно, Фёдор Алексеич.

- Ну и каков?

- Стало быть тот, что на ярмарке сим утром Максим Григорьич покупал.

Федино лицо вытянулось от удивления.

- Как ты угадал?

- Я ещё когда отъезжали государь с государней заметил, как Максим Григорьич в сторону девичьей глядел. Сразу подумал, что у него там зазноба имеется, оттого и уверял тебя, что государь ему ни на кой не сдался - как и самой государыне, впрочем.

- Ну ты голова, Дёмушка... - восхищённо прошептал Федя. - А я-то подумал, что ему царица полюбилась! Да кому она такая может полюбиться?

Демьян неопределённо пожал плечами: кажется, на этот счёт у него тоже были свои предположения, но Федя этого, конечно, не приметил.

- Ну а после она взяла и убежала оттуда, а за ней та самая девица с красными глазищами. Оказалось, что она Ивана Васильевича племянница. Ну, то есть не совсем его... У Анастасии Романовны была сестра, и эта девица...

- Я понял, Фёдор Алексеич, - оборвал его Демьян. Лицо его было напряжённо-задумчивым, всё в нём сообщало о том, что внутри этой странно устроенной головы заработали сложные мудрёные механизмы творческого разума.

Федя заинтересованно наблюдал за невидимым и неслышимым рождением мысли, ожидая, что Демьян вот-вот выпустит её на свет Божий и на суд Федин, но тот молчал: кажется, мысль была ещё не до конца соткана его хладным умом, и последние стежки ещё не затянулись в аккуратные венчающие дело узелки. А позволить себе высказать не до конца обдуманную мысль Демьян не мог ни при каких обстоятельствах - это было не в его правилах даже несмотря на то, что такая щепетильность была совершенно не понятна Феде.

- Я вижу, что ты что-то понял, Дёмушка - скажи, умоляю, ну скажи!

Демьян молча покачал головой. Федя знал, что если Демьян отвечает без слов, значит, спорить бесполезно: он непременно скажет, но позже, когда его мысль из неоконченного полотна станет истинным произведением искусства.

Тут Федя зевнул, и с лица Демьяна как по волшебству сошла тень мысли: он превратился в себя обычного, заботливого, спокойного и ужасающе рассудительного.

- Фёдор Алексеич, спать пора, полно болтать - завтра доскажешь, ежели ещё что было.

Федя и не сопротивлялся: он действительно устал. Демьян, по привычке подоткнув ему одеяло, затушил свечу, и в покоях стало совсем темно.

- Я уж давно не скидываю с себя одеяла по ночам, Дёмушка - а ты всё меня кутаешь, - улыбаясь, проговорил Федя.

Демьян молчал, но Федя чувствовал, что он всё ещё был рядом, слышал его дыхание и видел уже привыкшими ко мраку глазами его очертания.

- Да, что правда - то правда.... Я всё не могу привыкнуть, что ты вырос, Фёдор Алексеич.

Демьяну несказанно повезло, что в ночи темнота смешала краски по своему вкусу, превратив всё в серебристо-серое и чёрное - даже его внезапно вспыхнувшие алым пурпуром обыкновенно бледные ланиты.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Как поразительно странно устроен человек: вот, казалось бы, усталость сбивает с ног, тяжелит веки и замедляет мысли в голове, а только ляжешь в постель - и сон, насмешливо фыркнув, уходит к кому-нибудь другому, кому, скорее всего, он вовсе и не нужен. От этого, наверное, и случаются катастрофы, а влюблённые люди совершают безумные поступки.

Федя не спал. В голове его кружились, чирикали, стучали клювами по напряжённым нервам мысли, точно первые вешние зигзицы, кукушки, ласточки, соловьи и крикливые галки. Он даже лежать спокойно не мог: заботливо подоткнутое Демьяном одеяло вмиг было сброшено на пол, откуда красноречиво напоминало Феде, что он, кажется, так и не вырос и даже теперь, полюбив совсем по-взрослому, как ему казалось, оставался безнадёжным ребёнком.

"Полюбил... - отозвалась одна из порхающих в Фединой голове надоедливых птиц, и он вздрогнул. - По-лю-бил. Он - там, за этой холодной каменной стеной, а я - здесь, совсем один, и сердцу никто не поможет, никто не выслушает моих печалей, даже Дёмушка... Конечно, он такой умный и рассудительный, на что ему мой влюблённый лепет! Ежели бы только все люди на свете могли думать одинаково - как бы тогда было хорошо! Ни войн бы не было, ни споров... Но нет, всё-таки было бы дурно. Я совсем не умный, вот и подумал так, а на самом деле мне без Дёмушки никуда, и лучше бы тогда все на свете думали не так как я, а так как он... А всё же Ивана Васильевича увидать хочется - мочи нет! Он, наверное, пошутить надо мной решил, когда выделил эти покои. Как я могу спать, коли он там, за этой проклятой стеной?".

В гневе ударив по подушке кулаком, Федя стал прислушиваться к ночной тиши: свет у Демьяна не горел - но это отнюдь не означало, что он спал.

- Дёмушка... - опасливо прошептал Федя в сторону его коморки: дверь была, как и всегда, приоткрыта.

В следующий миг раздались быстрые шаги Демьяна, который был на стрёме всегда - даже ночью.

- Я здесь, Фёдор Алексеич.

- Ты сперва пообещай, что ругать меня не станешь...

Демьян нахмурился, но Федя этого, разумеется, видеть не мог, и поэтому выжидающе, требовательно сопел.

- Я , Фёдор Алексеич, обещать тебе зарёкся.

- Ну, всё равно скажу... - со вздохом сказал Федя. Набравшись смелости, он продолжил:

- Я увидать его хочу, Дёмушка.

- Кого "его"?

- Ну, его... Ивана Васильевича - на кого же мне ещё в такой час глядеть!

К такому повороту событий Демьян был явно не готов: всё же спонтанность Фединого характера иногда поражала даже его.

- Фёдор Алексеич, ну это уж совсем безумство. Да и не пустят тебя - охрана у дверей стоит, прогонят взашей и, чего доброго, доложат государю, что ты возле его покоев по ночам бродишь.

- Пусть доложат! Именно так пусть и скажут ему... - воскликнул Федя, но тут же смутился и проговорил виновато:

- А всё же, Дёмушка, ежели без шуток: страсть как хочется его увидать, не усну, ежели не погляжу - пускай даже и мельком.

Демьян вздохнул, а потом произнёс:

- С тобой, Фёдор Алексеич, хуже, чем на войне, честное слово: да токмо знаю ведь, что и взаправду не уснёшь. Жди, попробую я тебе подсобить, но не обещаю. Сам никуда не выходи, а то мне всё испортишь.

У Феди перехватило дыхание от радости, дурманящие крылатые мысли стройным клином вылетели из головы, на прощание издав протяжный клич, который каким-то необъяснимым образом вырвался наружу из Фединых уст:

- Дёмушка, мой свет, спасибо тебе!

- Какой уж я твой свет... Свет у тебя другой - ты к нему и летишь, как мотылёк к свече ввечеру: да смотри, как бы крыльев не опалить.

- Тогда ты будешь хладным ветром с северных просторов, который вовремя меня задует, - улыбнулся Федя.

- Такое полымя ветру не одолеть, - покачал головой Демьян, но Федя уже перестал понимать его.

- Я буду ждать тебя, Дёмушка, - прошептал он, найдя его руку в темноте и сжав её.

Демьян кивнул, высвободил свою руку, потрепал Федю по плечу, поднял с пола сброшенное одеяло, заставил его укрыться им - и только после этого прошмыгнул за дверь.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

В коридорах не топили печей - это Демьян понял сразу. Ковров на полах тоже не лежало, зато было светло как днём. Демьян твёрдым шагом направился к дверям государевых покоев.

Если бы Федя в тот миг увидел его, то вряд ли бы узнал: лицо Демьяна приобрело хитрое выражение, глаза по-лисьи сощурились, а уста растянулись в плутоватой улыбке.

У дверей в унылом одиночестве стоял постовой: подойдя совсем близко, Демьян узнал в нём Митрофана, царского спальника. Обрадовавшись, Демьян заговорщицким шёпотом обратился к нему:

- Эй, Митрошка - поди чего расскажу!

"Митрошка", которого Демьян раньше называл не иначе как Митрофаном Кузьмичом, был чрезвычайно удивлён, но, в надежде скрыть своё изумление, придал своему тону недовольство и угрюмость.

- Чего тебе? Служба у меня.

- Как знаешь. Пойду Степана Ильича обрадую, он-то посговорчивее будет... - медленно, тягуче проговорил Демьян.

Пожав для верности плечами, он медленно развернулся и сделал вид, что уходит, выжидая, когда любопытство Митрофана победит гордость. Как Демьян и предполагал, долго ждать не пришлось: людей в свои шестнадцать лет он знал, пожалуй, чрезмерно хорошо.

- Демьян Лукич, не ходи к Ильичу, мне расскажи! - раздалось сзади.

Демьян медленно, в развалочку подошёл к нему вновь. Придав своему лицу серьёзное выражение, он сказал:

- Ты токмо побожись, что никому не скажешь.

- Вот те крест! - с готовностью перекрестился Митрофан.

- Ладно, верю: хороший человек креститься зазря не станет, - одобрительно кивнул Демьян.

Митрофан довольно улыбнулся - он был весьма падок на лесть, что, конечно, не скрылось от внимательного взора Демьяна.

- На поварне осталось водки да хмеля много с сегодняшнего пиру, - прошептал Демьян ему на ухо.

- И что? Дадут? - с детской доверчивостью в глазах и голосе спросил Митрофан.

- Дадут - да ещё и про запас, ежели успеешь первым прийти, - с серьёзным видом заверил его Демьян.

Митрофан стоял перед тяжёлым нравственным выбором - питие среди холопов жестоко порицалось, и даже по праздникам больше одной рюмки не дозволяли: словом, упустить такую возможность было даже совестно. Но клятва верности, данная государю... И грешно, и страшно: ведь не пощадит - казнит, даже слова не даст вымолвить.

И всё же бой между практически врождённой любовью выпить и навязанной воспитанием холопьей верностью недолго шёл в душе Митрофана. Как бы ни старался Иван Васильевич, а всё же немало ещё оставалось на службе у него людей не то чтобы ненадёжных, но обладающих слишком слабой волей.

- Ты токмо это... Не говори никому, ладно? А то стоять-то тут заместо меня некому днесь - государь отпустил всех стрельцов по случаю возвращения своего, а мне будто уже и спать не надобно! - возмущённо пожаловался Митрофан.

- Не буду, ежели ты впредь обещаешься помогать, когда мне то понадобится.

Митрофан просиял и с готовностью закивал головой. Важно надувшись, словно индюк, он сказал:

- Слово своё даю, Демьян Лукич - обижаешь! Не ведаешь что ли, кто таков Митрофан Скороходов?

Демьян панибратски похлопал его по плечу.

- Знаю, оттого тебе первому и поведал сию тайну - как хорошему человеку не угодить? Нашему брату холопу горько на Руси живётся - хоть так скрасить серые дни.

- Ну вот, то-то! Идём, идём скорее, выпьем за здоровье государя нашего да твоего хозяина, да пошлёт Господь им обоим любовь да счастие!

От этих слов Демьян на мгновение вышел из своего образа и скептически взглянул на него, пробормотав:

- Ты ещё скажи "деток множество да тихую жизнь без ссоры".

- Прости Господи тебя за таковые слова! Ты что такое говоришь? - скорее для приличия, чем от чистого сердца возмутился Митрофан. Покраснев - уже вполне искренне, - он добавил:

- Демьян Лукич, а ты не подменишь меня, покамест я схожу, а? Сделай доброе дело, всю жизнь у тебя в долгу буду!

Сделав вид, что размышляет над этим предложением, Демьян помолчал несколько мгновений. Конечно, он уже чувствовал, что эта не слишком обременённая умом рыба попалась в его хитросплетённые сети, и поэтому сказал:

- Ладно, по рукам. Токмо не забудь - службу мне потом сослужишь такую, какую мне надобно будет, и тогда, когда мне надобно будет.

Митрофан расплылся в добродушной улыбке.

- Вот что за человек ты, Демьян Лукич, а? Не встречал никого лучше тебя, честное слово: вот те крест! - благодарно воскликнул Митрофан, и, тотчас раскланявшись, удалился в сторону поварни.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Как только фигура Митрофана окрылённо-торопливо скрылась за поворотом, Демьян вернулся в Федины покои. Всякая насмешливость и плутоватость исчезла с его лица: он снова был серьёзным и строгим.

Федя сиротливо стоял у самой двери и прислушивался, натянув одеяло на плечи. В воспитательных целях Демьян, конечно, для начала его отругал:

- Фёдор Алексеич, я же говорил тебе оставаться в постели да в тепле - простудишься.

- Прости, Дёмушка... - стушевался Федя, но тут же оживлённо добавил:

- Ну как там? Получилось?

- Получилось.

Федя тихонько взвизгнул от радости, заключил Демьяна в объятия и сбросил с себя претерпевшее в ту ночь великое множество горестей одеяло. Демьян, освобождаясь и поднимая его, сказал:

- Ступай, Фёдор Алексеич - времени немного.

- Да-да, иду... А сколько я смогу глядеть?

- Это уж не от меня зависит, а от того, насколько быстро Митрофан Кузьмич поймёт, что я его одурачил.

- А ты его одурачил? - удивился Федя.

- Иди уже, я с этим разберусь сам.

Федя кивнул и прошмыгнул за дверь, а Демьян остался на стороже.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Каждый шаг давался Феде с трудом: колени пробирала крупная дрожь, а сердце бешено колотилось. Он не думал, что после той ночи, когда он влез на дерево только лишь для того, чтобы увидеть Ивана Васильевича, после всех проведённых с ним наедине трепетных мгновений обыкновенное подглядывание - а Федя собирался именно подглядывать - сможет столь сильно взволновать его.

Оказалось, что смогло, да ещё как. Но эта встреча, - вернее, это наблюдение, - обещало быть совсем не похожим на всё то, что было между ними прежде.

Иван Васильевич даже не будет подозревать о том, что Федя видит его, что каждое его движение привлекает Федино внимание так, как небесные светила привлекают внимание звездочёта: именно в этом его неведении и заключались та таинственность, та странность, та чарующая опасность момента, что так волновали и будоражили Федино сердце.

С трудом Федя преодолел совсем не большое, как ему казалось прежде, расстояние от одной двери до другой. Ровно пять шагов - он считал их, чтобы мысли в голове вновь не превратились в птиц и не свели его с ума.

"Как отворить дверь так, - думал Федя, - чтобы не она не заскрипела? Поди и не смазывали петель уже давно... А ежели заскрипит - я пропал. И Дёмушка пропал, и этот его Митрофан..."

Но Федина рука уже потянулась к кованой кольцом ручке, подчинившись велению сердца и забыв на миг о том, что рукам и всему остальному телу должно слушаться головы. Впрочем, непримиримая борьба между разумом и чувством всегда шла в Фединой душе с явным перевесом в сторону последнего.

Дверь, вопреки Фединым опасениям, не подвела и отворилась беззвучно. В государевых покоях было темно, но в дальнем углу - там, где стоял письменный стол, - горела одинокая свеча. За столом сидел человек - Федя различил столь знакомые и полюбившиеся взгляду орлиный профиль, слегка сутулые массивные плечи, голову, упавшую от усталости на руки -"Иван Васильевич..." - догадался он, и тут же отругал сам себя за несообразительность: "Конечно, Иван Васильевич - кто же ещё может быть в его покоях так поздно?.. А он всё сидит и сидит над своими бумагами, и некому заставить его лечь в постель - а ежели бы я там был, то не позволил бы ему так долго сидеть в темноте!"

Федя улыбнулся: его воображение нарисовало эту картину во всех красках. Он представил, как Иван Васильевич, не замечая никого и ничего вокруг, без устали строчит что-то быстрой рукой, разбрызгивая вокруг тёмные капли чернил: Федя даже услышал скрип пера, шелест бумаги и напряжённое дыхание. Но стоило бы Феде только появиться рядом, как Иван Васильевич, конечно, бросил бы все свои занятия, улыбнулся бы, сказал бы что-то ласковое и нежное - а может быть, не сказал бы ничего вовсе. Тогда бы Федя подошёл к нему, погладил бы усталые плечи, а потом увёл бы за собой, и ничего бы уже не имело для них значения - ни заморские грамоты, ни здешние челобитные.

Как же Феде этого хотелось... Но мечты его оставались мечтами: Демьян бы, наверное, сказал, что ничего этого вовсе нет. Но Федя считал, что где-то оно, - его таинственное что-то, - есть, пусть и очень далеко, недосягаемо, прозрачно как мираж: стоит только поверить, как оно сразу рассыпается в мелкий зыбучий песок...

И вправду - рассыпалось. Иван Васильевич остался, как прежде, наедине со своими рукописными горами, а Федя - в холодном тёмном коридоре.

А всё же свет этой одинокой свечи и столь же одинокий силуэт, согбенный над грамотами, стали для Феди такими же родными как матушкины сказки, как оконце с цветными стёклышками в её горнице, как печные изразцы с диковинными львами и давно уже не пугающими, а милыми сердцу чудищами... Но всё это - и матушка, и изразцы и калейдоскоп разноцветного мира за окном остались там, в прошлой жизни, куда не было возврата - а до Ивана Васильевича было всего несколько шагов.

Словно почувствовав, что Федя думает о нём, Иван Васильевич утомлённо потёр виски, а потом вдруг ударил по столу кулаком - Федя едва не вскрикнул от неожиданности, но вовремя успел зажать рот рукой. Иван Васильевич молча отложил перо и осторожно взял в руки что-то блестящее, лежавшее до этого на краю стола, в стороне от общего хаоса. Федя стал напряжённо вглядываться в темноту, пытаясь узнать этот таинственно-знакомый предмет: предположения, одно абсурднее другого, вновь запорхали крикливыми птицами в его голове.

Иван Васильевич развернулся к свету, и Феде стало отчётливо видно его лицо: задумчивое, несколько печальное, но вместе с тем и одухотворённое - такое, каким оно редко бывает у людей в зрелых летах. Словно вешний цвет тронул борозды морщин, разгладив их, словно вновь налил золотом редкие меж тёмно-русых посеребрённые волосы - и, что главнее всего, зажёг очи самоотверженным, бессмысленным томлением, безвозвратно утраченнным с годами: глаза Ивана Васильевича точно за птицей, парящей высоко в небе, следили за движением мечты - простой, но вместе с тем недосягаемо далёкой.

«Это же моя серёжка! - озарила вдруг Федю радостная догадка. - Да, точно - та, что Максим украл два дня назад! Должно быть, Иван Васильевич её у него забрал , а мне вернуть позабыл... И хорошо, что позабыл! Вон как разглядывает теперь...»

Иван Васильевич поднёс Федину серёжку ближе к свече: она сверкнула знакомым блеском, точно подмигнув. Иван Васильевич горько и уже без охватившей его несколькими мгновениями раньше юношеской лёгкости усмехнулся и пробормотал:

- Федя-Федя... Что же ты делаешь со мной?

Всего несколько слов, произнесённых чуть слышно Иваном Васильевичем - и Федя уже готов на всё, что бы ему ни приказали. Эти слова пробились в самое его сердце, осели в нём, зарылись между жил и волокон как монетка, закинутая на счастье в морскую пучину или в озёрную гладь: человек, что монетку бросил, быть может, никогда уже и не вернётся - а сама монетка останется на дне вековать веки вечные, и никому её оттуда не достать.

Как зачарованный, Федя всё повторял про себя:

«"Федя-Федя... Что же ты делаешь со мной?" А ты, Иван Васильевич, что со мной делаешь? Сердце бешено заходится, только я вижу тебя, голос твой заменяет мне воздух, а столь редкая улыбка - солнца свет. Но никогда я не посмею сказать тебе это вслух, нет... Мне и думать-то о таком соромно - не то что говорить».

Сказать по правде, Федя и сам с собой не был до конца честен. Думать об Иване Васильевиче ему было вовсе не соромно, а вот если бы кто-нибудь узнал об этих мыслях, то не поверил бы, что неискушённый разум человека столь юного, - почти что ребёнка, - способен выдумать картины, подобные тем, какие рисовал в своём воображении Федя.

Замечтавшись, он забыл о бдительности и облокотился на дверь через чур сильно: раздался короткий, едва слышный скрип - Федя испуганно отпрянул, прижался к стене, словно желая слиться с ней воедино. Происходящего в государевых покоях он не видел, но слышал отчётливо: Иван Васильевич отодвинул своё кресло, потом послышались его осторожные шаги.

Федя в панике стал оглядываться по сторонам, замахал руками, взывая ко вниманию Демьяна, но он и так уже спешил на помощь.

- К себе воротись, Фёдор Алексеич, - прошептал он, подталкивая Федю в спину.

Федя послушно побежал, Демьян занял пост у государевых дверей, поворотившись к ним спиной, чтобы Иван Васильевич не понял, что он - не Митрофан. Замысел был рискованным, но выбирать не приходилось. Демьяну оставалось только надеяться на то, что в темноте Иван Васильевич не приметит чужака у своих дверей.

Так и случилось: то ли удача везде и всегда сопутствовала Демьяну, то ли Ивану Васильевичу было не до разглядывания холопьих затылков - неважно, главное, что обошлось. Иван Васильевич вышел в коридор ровно в тот миг, когда Федя в панике с шумом и грохотом захлопнул дверь в свои покои, чем выдал себя с потрохами. Но, вопреки опасениям Демьяна, который уже было приготовился защищать Фёдора Алексеича от рук самого Грозного царя, Иван Васильевич только улыбнулся, постоял некоторое время, неотрывно глядя на захлопнувшуюся дверь, словно мог отмотать время вспять и увидеть, каким был Федя в то мгновение, когда убегал.

А потом он удалился, не удостоив Демьяна ни словом - в задумчивости прошёл к себе, смотря в пол. Демьян с облегчением выдохнул - теперь дело оставалось за малым: дождаться возвращения Митрофана и вернуться в уютный, спокойный "мышиный закуток", где его ждали тёплая постель и несколько часов безмятежного сна.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Иван Васильевич одновременно и видел Федю насквозь и терялся в нём, как в неведомом лабиринте. Снедаемый одиночеством, он лежал без сна и в который раз убеждался, что одна любовь не может быть похожей на другую, какой бы простой она ни казалась на первый взгляд.

А что Федя любил было Ивану Васильевичу ясно как день - гораздо сложнее оказалось разобраться в самом себе.

Здесь ошибки допустить нельзя, обманешься сам - обманешь и другого. Ивану Васильевичу, привыкшему за всё на свете держать ответ, страшнее всего было именно обмануть другого - тем более такого юного, наивного и отчаянного как Федя. Но даже если бы Иван Васильевич был абсолютно уверен в том, что полюбил, то всё равно бы ещё десять раз подумал, прежде чем сделать первый шаг. Кому, как не самому Ивану Васильевичу знать, какова на деле его любовь - жестокая, беспощадная, горькая и кровожадная. Ещё никто из прежде попадавших в этот стальной капкан не выбирался из него живым, а если и оставался жив телом, то душу - искалеченную, разорванную, безжалостно скомканную и выброшенную вон - всё равно оставлял в руках Ивана Васильевича как назидание: "Вот, мол, посмотри, что ты наделал"... Но Иван Васильевич никогда не хотел никому причинять зла - оно приходило само, обращаясь с ним всего лишь как с одним из многочисленных своих человеческих орудий.

Зло захватило Ивана Васильевича с самого детства - тогда, когда умерла его матушка Елена Васильевна. С тех пор оно было рядом всегда, словно тёмная тень, которую, стоит только солнцу осветить землю, ни от кого не спрячешь. Тень была для маленького Ивана Васильевича слишком большой, она давила на него и таскала за собой повсюду куда только желала. Беззащитными руками маленького Ивана Васильевича злая тень душила ни в чём не повинных дворовых кошек и собак, таскала за волосы холопов, виноватых не больше первых, опрокидывала миски с горячим кушаньем на мамок да нянюшек и совершала ещё множество подобных этим мелких злодеяний.

Тень росла вместе с Иваном Васильевичем, и детские проказы сменились куда более серьёзными - взрослыми. Впрочем, с возрастом Иван Васильевич научился своей тенью управлять, но бывало и так, что тень с прежней силой овладевала им, будто напоминая, что главная здесь всё равно она, как бы он ни старался.

"Но ежели Федя, - думал Иван Васильевич, - ежели Федя действительно избавит меня от неё, ежели он один способен меня спасти? Ведь смогла же Настасьюшка усмирить мой нрав - так может быть, и он сумеет? Чем он хуже? Ему не нужны мои сокровища, не нужна власть, которую я способен ему дать. Он был готов служить мне с самого дня нашей встречи, не требуя ничего взамен - так чего же мне ещё надобно?"

Иван Васильевич засыпал - на душе у него в кои-то веки было спокойно. Он знал, что спокойствие это на следующий же день может испариться и покинуть его - и тогда он снова будет мучиться сомнениями. Но в ту ночь он был готов идти Феде навстречу - и не просто идти, а бежать, лететь со всех ног.

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

Демьян не прогадал, хотя на самом деле не был до конца уверен в том, что на поварне Митрофану удастся раздобыть хоть каплю хмельного. Но, тем не менее, удача сопутствовала ему: Митрофан явился поддатым, шатающимся, но определённо очень счастливым.

Демьян указал ему на место у государевых дверей, похлопал по плечу и безжалостно оставил на произвол судьбы, ничуть не заботясь о том, что несчастного Митрофана ждёт на следующее утро.

Если бы не Фёдор Алексеич, Демьян никогда в жизни не решился бы на то, что устроил. Но долг есть долг, и не важно, какой именно - человеческий или холопский. У каждого свои заботы, у царей - одни, у холопов - другие, и каждому человеку на свете, наверное, кажется, что его заботы - самые важные, самые необходимые, что если он исчезнет - весь мир тоже прекратит влачить своё бренное существование. Но Демьян знал, что всё это - бред оскорблённого людского самолюбия. Без холопа не сможет жить ни один царь, но и холоп сам себе не хозяин, без царя над собой жить не сможет: погибнет где-нибудь, напившись на последние деньги как свинья, и давясь своей свободой... Каждый хорош на своём месте.

Вернувшись в покои, Демьян застал Федю свернувшимся калачиком в углу кровати: он забылся тревожным, но спасительным для себя сном. Едва заметно улыбнувшись, Демьян увидел на полу скомканное одеяло. Тихо, чтобы не разбудить Федю ненароком, он осторожно укрыл его, подоткнув заботливой рукой стёганые края.