•1•
«Тут непременно вы найдёте
Два сердца, факел и цветки;
Тут верно клятвы вы прочтёте
В любви до гробовой доски...»
А.С. Пушкин, "Евгений Онегин"
:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:
Лето от Рождества Господня 1564, апреля день двадцать второй, Александровская слобода
:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:
Стоял апрель - месяц промозглый, но солнечный. Воздух был уже по-весеннему чист и свеж, но земля оставалась ещё морозно-твёрдой, словно камень, и от грохота лошадиных копыт покрывалась трещинами.
Коней было четверо - они держали путь в сторону Александровской слободы. Всадников тоже было четверо: первый - крепкий мужчина средних лет, на лице которого ни единый нерв не выдавал свойственной человеку слабости - нет, это было не лицо, а маска. Вряд ли в целом мире удалось бы найти более храброго и беспощадного воина, чем он, ведь именно в бою такая маска временами спасает лучше щита. Война была его страстью, он искал её везде и во всём, даже там, где её вовсе быть не могло: имя ему было Алексей Данилович Басманов.
Второму всаднику было не больше двадцати лет, и он приходился первому старшим сыном, но был вовсе не так суров, как отец, и смотрел на мир со всё ещё юношеским азартом покорителя и первооткрывателя. Его руки были привычны к оружию, а плечи - к латам и кольчуге: имя ему было Пётр - гордость отца, вечно находящаяся в тени его влияния.
Третий всадник приходился первому и второму сыном и братом по крови, но отнюдь не по духу. Одного взгляда на него оказалось бы вполне достаточно, чтобы понять это: черты его лица были нежны и тонки, полны свежего чувства. Длинные чёрные волосы, стянутые сзади лентой, чтобы не мешали при езде, развевались на ветру, по-девичьи тонкие руки крепко сжимали узду, мечтательный взгляд из-под густых, но ровных соболиных бровей и длинных ресниц смотрел в туманную даль, желая отыскать там столь вожделенное счастье. Ещё большее сходство с девицей придавали ему отсутсвие бороды, длинные женские серьги, вдетые в уши, гибкий тонкий стан, долгая и белая, словно у лебёдушки, шея и розовый румянец: отроду имел он всего четырнадцать лет, и имя ему было Фёдор. Вернее, так звал его только отец, а остальные - просто Федей.
Четвёртый всадник - слуга Феди, Демьян, а по совместительству ещё и его лучший друг. Демьян на первый взгляд был прост, но за этой простотой скрывались хладность ума и рассудительность, которых так недоставало Феде. Слушать Демьян был истинный мастер, а вот о себе говорить не любил, поэтому по-настоящему хорошо его никто не знал. Со своим хозяином он рос с самого рождения и не мог представить себя без него. В детстве Федя не желал дружить с равными себе по статусу боярскими детьми, боясь их, Демьян же понимал его без слов, будто улавливая в воздухе ему одному известные импульсы, и с самого первого дня их знакомства был беззаветно верен своему другу и хозяину: Федя нуждался в настоящем друге, и нашёл его в своём собственном холопе. Брат и отец находили такую дружбу странной и недостойной боярина Басманова, но Федя уже давно не придавал значения их словам и мнениям.
За всадниками, отставая на целую версту, плелась телега, нагруженная сундуками и прочей поклажей. На козлах сидел старый крепостной мужик, погонявший хлыстом гнедую кобылу, у которой от усталости уже заплетались ноги. Насилие въелось в умы этих людей так глубоко, что они едва ли могли себе представить жизнь без него - Алексей Данилович считал, что в этом мире выживают лишь сильные, а значит, милосердие - вещь излишняя. Этими убеждениями он руководствовался и в воспитании детей, и в управлении холопами, и командуя войсками.
На горизонте, будто по волшебству, выросли белые стены и зелёные шпили - Александровская слобода. Сердце Феди сжалось от предчувствия того, что вот сейчас, когда он окажется внутри неё, жизнь больше не будет прежней. Это место должно стать его обителью, его домом - после двух лет скитаний в военных походах это всё, о чём он только мог мечтать. Ему хотелось кричать от необъяснимой радости - уже скоро всё изменится, скоро настанет новая жизнь, в которой больше не будет ужаса войны и смерти.
А какая здесь природа - чего только стоит этот лес, застывший в тумане, это небо - пусть и серое, но дышащее бескрайним простором... Федина душа жила только красотой, только в ней, в её бессмысленности, в её праздности он видел истинный смысл - не в войне, не в силе и даже не в людях, а в единении с природой.
Под ним билась галопом чужая лошадь - своей у Феди не было, несмотря на то, что очень хотелось. Он и сам не знал, как так вышло - просто не было, и всё. У всех была, даже у Демьяна, а у него не было. Наверное, это был один из многочисленных воспитательных методов Алексея Даниловича, целью каждого из которых было одно незыблемое правило: сделать из Феди настоящего мужчину.
А лошадей Федя страсть как любил. До отъезда из родного Елизарова на войну он был самым лучшим наездником не только в Басмановской вотчине, но и на деревне. Секрет его был прост - лошадей он никогда не обижал, не надевал на сапоги шпор, не бил в бока и вообще относился к ним даже лучше, чем к людям - подкармливал морковкой и сахаром, выводил в поле, где позволял вдоволь побегать на просторе, мыл мягкой щёткой и заплетал гривы в хитросплетённые косы. Но на каждую просьбу Феди о собственной лошади у Алексея Даниловича был один ответ:
- Не дорос ещё до своего коня, какого дали - на таком и поедешь.
Правда, когда пришло время Феде первый раз отправиться на войну, - а отец с этим делом затягивать не стал, как исполнилось двенадцать, так и велел собираться - собственный конь у него всё-таки появился, но ровно через восемь месяцев пал в бою, сражённый вражьей стрелой в шею. Федя переживал потерю своего Сивки тяжело, плача по нему так, как иные плакали по родственникам. Ночью, пока отец не видел, они с Демьяном похоронили Сивку в поле за лесом, выкопав глубокую яму, и Федя украсил его могилу цветами. После смерти Сивки собственного коня у Феди больше не было - в бой отправляли на одном из тех, чей хозяин погиб днём раньше.
И сейчас Федя тоже скакал на чужой лошади - её взяли на конюшне в Елизарово, но Феде во владение не отдали, предупредив:
- Это только чтобы доехать до Слободы, а там уж сам себе заслужишь и коня, и всё остальное, коль сумеешь.
В общем, Федя уяснил, что ничего, кроме матушкиных драгоценностей, ему не принадлежит. Но и на единственное его богатство частенько посягал отец, считавший, что "негоже настоящему мужчине бабские украсы на себя вешать".
До Слободы оставалось не больше полуверсты, впереди уже виднелись не только стены со шпилями, но и ворота, ров и перекинутый через него мост, часовые с топориками наперевес... Федя не выдержал и пустил коня рысью, обгоняя всех своих сопровождающих.
- Фёдор, куда несёшься вперёд отца?! - гневно крикнул Алексей Данилович, но его голос потонул в свисте ветра и топоте копыт.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Они прибыли в Александровскую слободу. Федино сердце радостно билось в предвкушении чего-то огромного, значимого и даже великого, чего-то, что наконец-то поменяет его жизнь.
Царский терем покорил его. В родном Елизарове он никогда не видывал ничего подобного: белокаменные палаты были как будто сотканы из тонкого кружева, а люди, бегавшие по лестницам и галереям, были одеты несколько вычурно и вели себя высокомерно. Выросшему подле крестьянских детей Феде всё это казалось пугающим: он тотчас подумал, что никогда не сможет стать частью этого пёстрого, блестящего, неестественного, но такого манящего и притягательного мира. Отряхнув от дорожной пыли свой самый лучший и самый дорогой кафтан, он отдал коня Демьяну, поражённому не меньше. Алексей Данилович с Петром стояли чуть поодаль, будто бы и не замечая Федю: так, пустое место. Федя не стал подходить к ним - всё равно ничего от этого не переменится. Он просто стал ждать, когда они пойдут к царю на поклон.
Царь... Федя видел его лишь однажды, когда брали Полоцк, но деталей не запомнил. Да и как в этом кровавом месиве разглядеть кого-то? Никак. Федя и не разглядел. Помнил только, что сражался государь отважно, наравне со всеми остальными, и это пленило Федю на несколько секунд, которые чуть не стоили ему жизни. Залюбовавшись, он не заметил летящей прямо на него вражеской стрелы, но Господь управил - в последний миг успел увернуться.
- Фёдор, чего стоишь, ворон считаешь? - окликнул Федю Алексей Данилович.
- Прости, батюшка, задумался... - пролепетал Федя и подошёл ближе.
- Задумался он! Было б о чём думать... Пошли, а то опоздаем.
Всё, что ни говорил Алексей Данилович Феде, выглядело так, будто это даётся ему с величайшим трудом. Как будто роль отца он воспринимает как тяжкое бремя и обязанность. Так оно и было - после смерти матушки Федя чувствовал себя в своей семье чужим.
Алексей Данилович и Пётр пошли вперёд, преодолевая ступени, ведущие к широким расписным дверям. Федя тенью семенил за ними, не переставая любоваться видами Слободы. И как они не понимают желания смотреть на прекрасное? Разве можно вот так постоянно бежать куда-то, делать всё с определённой целью, не останавливаясь ни на минуту, чтобы дать душе волю вздохнуть свободно? Федя не понимал этого. Его душа всегда стремилась к прекрасному и чистому. Он любил цветы за то, что они красивы и вместе с тем бессмысленны. Нести людям, зверям и даже летающим мошкам красоту - вот их единственное предназначение. Впрочем, Федя считал и это вполне достойным: красота была ему религией, он видел Бога через чудеса земного мира. Его сердце пылало благодарностью Творцу за его Творение, когда он выходил в поле, вдыхая сладостные ароматы и плетя венки, или сидел на берегу реки, утопая очами в быстрых потоках её вод. Его душа стремилась к красоте, потому что сама была прекрасна.
В царском тереме всё тоже было для него ново и чудно: резные каменные своды, раскрашенные в пёстрые цвета, белёные стены, от которых так и веяло холодом, пол, устланный мягким ковром. Повсюду сновали холопы, рынды, сокольничие, кравчие и стольники - и каждый не преминул одарить Федю надменным взором, дабы показать, что сюда, в их мир, полный суеты, коварства и сплетен, ему нет дороги. Что им был не очень богатый и не очень знатный боярский сынок, приехавший из своей глухой деревни? Совсем другое дело они, служащие верой и правдой самому Великому государю, дышащие с ним одним воздухом и изредка даже видящие его воочию. Федя горел от стыда, сердце его бешено колотилось, пальцы дрожали. Он не знал, куда деть глаза, чтобы перестать встречаться взглядом с этими недосягаемыми, надменными людьми, которым он никогда не сможет стать ровней.
"Главное - не потерять отца с Петром в этой толпе", - думал Федя, не выпуская из поля зрения спину брата в зелёном кафтане. Слава Богу, он не потерялся, и они успешно преодолели путь к дверям царских приёмных палат: настолько успешно, насколько это было возможно в Федином положении.
О них доложили Ивану Васильевичу. Федя и подумать не мог, что ему непременно докладывают о каждом посетителе, это возносило его образ ещё выше, чем раньше, делало его недосягаемым, словно государь - не человек, а божество. Федя так к нему и относился - как к божеству, несмотря на то, что ещё ни разу не говорил с ним и не смотрел ему в глаза.
Они вошли в палаты, полные народа, разряженного ещё богаче, чем те, кого Феде уже довелось увидеть по пути сюда. Знатные бояре и советники сидели по разным сторонам от центра палат, а в центре, на небольшом возвышении - Иван Васильевич. Федя знал об этом, но не смел взглянуть, боялся. Разве можно смотреть в глаза самому царю, властителю бескрайних русских земель, тому, что прозван Грозным?
- Великий государь, позволь представить тебе сыновей моих, Петра и Фёдора, - учтиво поклонился Алексей Данилович, подталкивая застывшего посреди палат Федю вперёд.
И тогда Федя посмотрел на него. Он не знал, как так вышло - просто в какой-то момент глаза сами поднялись от земли, и его взгляд встретился со взглядом Ивана Васильевича. И тогда время остановилось, голоса, шумящие вокруг, затихли, и даже лица стали какими-то размытыми. Все лица, кроме одного.
Иван Васильевич улыбался ему, кивал головой Алексею Даниловичу, внимая рассказам о Фединых ратных победах, а Федя смотрел на него, и прозвище "Грозный" совсем не вязалось с этими добрыми очами, чуть охваченными паутинкой мелких морщин, с этой улыбкой из-под бороды, с этими сильными, но добрыми руками, которые никак не могли никому сделать зла: Федя в тот миг просто не мог в это поверить. Иван Васильевич улыбался так тепло и дружелюбно, смотрел с добрыми искорками в глазах, будто они знакомы давным-давно - страх отступил, а вместо него Федя почувствовал что-то другое, гораздо более приятное. Дыхание словно перекрыли, все мысли вылетели из головы, пальцы зашлись мелкой дрожью, а сердце... Федя не чувствовал его. Оно воспарило в небеса и было так высоко, что солнце обжигало его своими лучами, а ветры заживляли ожоги дуновением прохладного воздуха. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного: разве от одного взгляда на кого-то всё может так перемениться? Разве эти палаты, этот дворец и эти люди, что ещё несколько минут назад казались ему страшными и мрачными, могли вмиг стать светлыми, прекрасными и милыми сердцу?
Но волшебству не дано было продлиться долго - Алексей Данилович одёрнул Федю за рукав, прошипев на ухо:
- Что ты стоишь, олух, будто громом поражённый? Почто на государя вылупился? Кланяйся!
Федя покраснел, отбил земной поклон и больше не смел поднять очей, боясь вновь засмотреться и схлопотать от отца. Иван Васильевич же наоборот, кажется, смотрел на него в упор - Федя не мог этого видеть, но отчётливо чувствовал.
- Ты очень храбр, Фёдор Алексеич. Такого юного и отважного воина мне ещё, признаюсь честно, не доводилось видеть. Ты будешь служить мне лично, ежели сам того пожелаешь. Я сделаю тебя первым кравчим, главою над всеми остальными. Но у тебя есть выбор - ты можешь остаться с отцом и братом и вернуться на военную службу, а можешь остаться здесь, в Слободе. Не торопись с ответом, у тебя есть время, - говорил Иван Васильевич, с каждым новым словом пробираясь всё глубже в Федину душу и всё больше захватывая его доверие.
- Я согласен, Великий государь. Мне не надобно времени, я не жажду для себя большей награды, чем служение тебе, - выпалил Федя на одном дыхании, не думая о последствиях.
И как он только мог принять столь важное решение так быстро, не подумав, не взвесив? Как мог вообразить, что эти люди, эти стены примут его, позволят выжить?
- Алексей Данилович, отдашь мне сына? - шутя спросил Иван Васильевич.
- Как же могу я перечить твоей царской воле, государь, - с несдерживаемой радостью ответил Алексей Данилович, кланяясь ещё раз и принуждая к этому сыновей.
- Ну вот и славно. Встретимся вечером, будьте же моими гостями все трое - к работе Фёдор Алексеич приступит послезавтра, а сегодня пусть будет гостем, - учтиво сказал Иван Васильевич.
Федя не хотел уходить. Он зачарованно смотрел в его серо-голубые глаза и слушал низкий, но такой ласковый и красивый голос, не понимая, что он пробуждает в душе. Федя и не хотел понимать - только чувствовать этот волшебный трепет внутри и быть рядом с Иваном Васильевичем, который, подобно солнцу, теперь светил ему, грел его и возрождал к жизни.
Они покинули приёмные палаты. Новость о только что приобретённой Фединой должности при дворе уже успела разлететься почти повсюду - ему самому оставалось только удивляться подобной быстроте. Снисходительные взгляды стали завистливыми. Федя боялся их, шёл, ссутулившись, будто желая спрятаться куда-нибудь от этих холодных, скользких глаз и змеиного шёпота.
- Глядишь, хоть что-то путное выйдет из тебя, Фёдор - а то всё ходишь, обвешанный побрякушками бабьими, да цветочки в поле собираешь! Теперь ты кравчий государев, если бы мать была жива, погордилась бы тобою! - разглагольствовал Алексей Данилович, вышагивая по коридорам и с силой похлопывая Федю по плечу.
"Матушка и так всегда мною гордилась", - подумал Федя, а вслух сказал:
- Благодарствую, батюшка.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Алексей Данилович и Пётр куда-то ушли, даже не посвятив Федю в свои планы, но он и не думал обижаться - ведь они так делали практически всегда. Зато с ним остался верный Демьян, сразу после выхода из царского терема предложивший:
- Фёдор Алексеич, пошли погуляем в поле - я слыхал, здесь совсем недалече есть, за Слободой.
Федя, немного поразмыслив, согласился:
- А пойдём, чего нам томиться среди этих злыдней - в поле хоть вздохнуть можно свободно, а может, и цветы какие удастся найти - хотя, ещё рано, могли и не зацвести...
- Подснежники с пролесками уж точно зацвели, Фёдор Алексеич - всё ж конец апреля, не зима, - заверил Демьян.
В поле можно было выйти через одну из башень, ту, что на юге. Там же протекала и река, а за ней стояли домики крестьян. Боярские терема строили севернее, далеко от реки - здесь же одни избушки, с первого взгляда напомнившие Феде родное Елизарово. А поле... Поле влюбило в себя и того быстрее!
Как и сказал Демьян, изредка меж сухих трав, переживших зиму, пробивались первые весенние цветы - подснежники, пролески, ветреница и печёночница, низкорослый смешной снеговик... И ещё было поле. Бескрайнее - ни домика, ни церкви, ни избушки не было видно даже в десяти верстах.
- Красиво как, просторно, - восхищённо протянул Федя, чуть толкнув Демьяна плечом.
- Ага, - согласился Демьян, вглядываясь в пустынную даль.
Они прошли вперёд, сели под раскидистым дубом, который каким-то чудом вырос посреди огромного поля, где не наблюдалось ни единого деревца, кроме него. Земля была холодная, но Демьян предусмотрел и это, захватив откуда-то то ли скатерть, то ли покрывало, то ли ковёр.
- Ну, расскажи, Фёдор Алексеич, как тебе государь? - с нетерпением спросил Демьян.
Федя улыбнулся, и с особенной лаской проговорил:
- Он как солнце, Дёмушка... Такой тёплый, добрый, и будто взаправду светится. Его такого невозможно не полюбить, его все-все люди на Руси любят, наверное!
- И ты решил остаться у него служить?
- Да, да, конечно! А как иначе? Ежели б ты его только увидел, Дёмушка, ты бы понял меня... Я век ему служить готов, а коли надо - так и жизнь отдам, не пожалею.
Демьян посмотрел на него несколько удивлённо. Конечно, всякий человек перед царём холоп, но чтобы так восхищаться...
- Ну и славно, Фёдор Алексеич. Тебе покои целые выделят, слыхал?
- Нет, не слыхал. А что, мы тут и жить будем, и служить?
- Да, так и есть. Только не вы, а ты один - ну и я с тобою, разумеется. Алексей Данилович с Петром Алексеичем в Александрове жить будут, а временами возвращаться в Елизарово, чтоб проверить, как там без них хозяйство идёт. А ты теперь главный кравчий, из Слободы просто так не выйдешь.
Федя улыбнулся. Эта новость его очень обрадовала - жизнь менялась на глазах, он наконец-то обретал столь вожделенную свободу.
- Ну и пусть не выйду, на что оно мне теперь? Заживём с тобой спокойно наконец, свободно, и никто больше не станет помыкать мной да говорить: "Это не так, Фёдор, а то не эдак"! Свобода, Дёмушка, вот она, родимая! - крикнул Федя.
Его голос устремился ввысь - туда, где порхали первые весенние пташки и перились, кучились облака... Федя засмеялся, и вновь подумал об Иване Васильевиче, о его улыбке, о его глазах и морщинах-паутинках вокруг них, и мысли эти почему-то оказались такими приятными, что ни о чём другом и думать не хотелось, а почему - Федя и сам не знал.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Возвратившись с поля, Федя и Демьян отправились смотреть покои, которые выделили и обустроили для них царские слуги.
- Как быстро! - удивлённо воскликнул Федя, улыбаясь в предвкушении.
Он уже представил себе свою горницу во всех красках. Там обязательно должно было быть множество ковров, чтобы, проснувшись, можно было идти не по холодному полу, а по мягкому тёплому ворсу, стол, на котором Федя расставит все свои ящички, шкатулки и ларцы, полные драгоценных украс, на постели непременно должна лежать медвежья шкура, чтобы, засыпая, можно было уткнуться в неё носом и представить, что это не вовсе не шкура, а настоящий медведь, живой, огромный, но добрый. Он стал бы охранять Федю от всех врагов... Вот бы на Демьяна шкуру медвежью надеть - и взаправду был бы ручной мишка!
А стёклышки в окне Федя хотел обязательно цветные, чтобы свет, сочась сквозь них, заливал горницу весёлыми бликами как в сказочном сне, и чтобы мир сквозь эти окна был не обычный, а тоже цветной. В Елизарове такие окна были только в трапезной, поэтому он просиживал там часами, заворожённо наблюдая зимой за снегом, падающим не белой, а разноцветной ватой на землю, летом за зелёными деревьями, которые в волшебном окне были совсем не зелёными, а тоже разноцветными, за птичками, как будто нарисованными: золотыми, синими да красными, за лошадьми. Осенью за небом, которое в обычном окне было серым, мрачным и дождливым, а в волшебном вмиг становилось самым красивым небом на свете, будто лоскутное одеяло, что матушка для Феди сшила, пока носила под сердцем - такое пёстрое, уютное, родное... Весной в волшебное окно он наблюдал за кошками, поющими свои пронзительные, ужасные песни, становившиеся, впрочем, гораздо менее противными уху, если слушать их через него, словно в нём и песня становилась не обычной, а цветной.
В который раз представляя убранство своих своих покоев, Федя и не заметил, как Демьян привёл его к заветной двери. Чуть правее от них была другая дверь - массивная и тяжёлая, вся в диковинных узорах. С двух сторон её обступили часовые, безмолвно несшие свою службу - Федя поёжился от одного взгляда на них. Не люди, а куклы, оловянные солдатики.
- Демушка, а что это так охраняют? Неужто нам с тобой придётся жить подле каких-нибудь шумных палат вроде тех, где были мы этим утром? - спросил Федя, уже расстроившись.
- Нет, Фёдор Алексеич. Какие же это палаты? Ведь это самого Великого государя покои! - прошептал Демьян, косясь на часовых и поворачивая ключ в замке.
Федя удивился, обрадовался. Надо же - такая честь ни с того, ни с сего - с государем в соседних покоях жить! Да о таком каждый мечтает, а Федя вдруг и главным кравчим сделался, и царским соседом.
Бросив последний взгляд на дверь государевых покоев и на часовых, Федя почувствовал, как в сердце кроме гордости шевельнулось что-то ещё - непонятное, волнующее, новое. Словно медведь, вышедший из весной из зимней спячки, словно первый цветок, пробившийся сквозь снег. То же самое что-то, которое приметил он и в поле, думая об Иване Васильевиче.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Покои поразили его. Они оказались даже лучше, чем Федя мог себе вообразить - да что уж там, он и представить себе не мог, что такое вообще существует.
Переступив через порог, он замер, широко распахнув глаза: во-первых, он был поражён размером. По дворцовым меркам горница была очень скромной, но для Феди, выросшего в простой обстановке дома боярина средней руки, эти покои выглядели настоящим сказочным чертогом. С западной стороны были окна, выходящие не на шумный двор, а на площадь, окружённую тремя соборами, бывшую всегда полупустынной, тихой. Всего окон было пять, и в каждом, к Фединому восторгу, были цветные витражи из дорогого заморского стекла. Столов было два - один для письма, стоявший у углового окна, чтобы падал свет, другой - для драгоценностей, как Федя и желал. Каменного пола не разглядеть было за коврами - персидскими, османскими и другими, происхождения которых Федя и вовсе не знал. Кровать была такой широкой, что Федя даже подумал, что одному ему на ней будет спать страшно - он очень не любил спать один, постоянно ёжился, сворачиваясь клубком в углу. Сверху над кроватью нависал балдахин, растянутый на четырёх витых столбцах красного дерева, а по бокам тяжёлыми волнами дорогой ткани лежали шторы, которыми можно было закрыться утром от навязчивых солнечных лучей.
В углу горницы была затоплена маленькая, но очень красивая изразцовая печь. Федя тотчас же подошёл к ней, завлечённый орнаментами и нарисованными на глиняных плитах животными: не имея в детстве достаточно занимающих его внимание развлечений, Федя часами сидел у печи в матушкиных покоях, слушая, как потрескивают дрова, и мечтал. Мечтал о разном: о себе, о тех, кто нарисован на печи, о матушке, о брате, о Демьяне - как сложится их жизнь, куда пойдут, кем станут... А вот об отце никогда не мечтал, только страшился его.
Слева от печки была дверь, ведущая в маленькую каморку без окон - для Демьяна. В ней помещались только узкая кровать, сундук да лавка - больше ничего. А с другой стороны - что ещё холопу надо?
- По сердцу ли тебе покои, Фёдор Алексеич? - спросил Демьян, заранее зная, что сейчас Федя изольёт целую тираду, и от этого хитро улыбаясь.
- Ещё бы, Дёмушка! А как не по сердцу могут прийтись такие покои? И светло тут, и тепло, и стёклышки в окнах цветные, и на печке изразцы, и на полах - ковры, и всё, как я хотел! Только вот у тебя какой-то закуток неприметный, тёмный, как у мыши... Ежели желаешь, ложись со мною почивать, а, Дёмушка? Гляди, какая постель широкая, мне одному будет на ней грустно, страшно... Ты же меня знаешь, - улыбнулся Федя.
- Ну уж нет, Фёдор Алексеич, прости, да только я в своём мышином закутке останусь, а ты уж изволь почивать один, - ответил Демьян, усмехнувшись.
- Ну ладно, моё дело - предложить, - беспечно пожал плечами Федя.
Демьян принялся разбирать вещи, Федя отыскал свои драгоценные ларцы, расставил на столе, стал перебирать, вновь разложил по-иному, чем было, несмотря на то, что ещё на минувшей наделе так же вот от скуки сидел и перебирал. Ну и что? Любил Федя перебирать свои богатства, что в этом дурного?
- Дёмушка, ты не забудь матушкины образа поставить в красный угол, они у меня в сундуке меж платьев спрятаны, чтобы не поломались, - не глядя на Демьяна, молвил Федя.
- Не забуду, Фёдор Алексеич, не забуду... Уж скоро до них доберусь, скоро, - пыхтя, ответил Демьян: ведь сундук-то у Феди был не один, а целых восемь, и каждый разбирать - ему.
- Дёмушка... - снова позвал Федя как-то неуверенно.
- Чего, Фёдор Алексеич?
- А государь ведь не шутил, нас зовя на пир вечерний?
- Да вроде не шутил, с чего б ему шутить? Мне холопья передали, что на закате начинают.
Федя вздохнул. Почему-то он очень волновался - и в общем-то понятно, почему: приём у самого царя не каждый день бывает, а у него так и вовсе впервые, но будто бы не только это, будто бы что-то ещё в его душе затаилось, не давая покоя. По одному вздоху его поняв всё это, Демьян вынырнул из сундуков, подсел поближе:
- Фёдор Алексеич, ты какой-то не такой - с самого утра.
- Да отчего же не такой? Просто сердце не на месте у меня от волнений душевных, Дёмушка. Всё ж государя нашего в первый раз вблизи увидел, первый раз с ним заговорил... И Слобода такая вся пёстрая, чинная, чопорная. Страшусь я её, съедят меня здешние люди - ты глянь только, как смотрят на нас, приезжих... Как волки на овец.
- Не съедят, Фёдор Алексеич - ты вспомни, как государь тебе благоволит. Разве где видано, чтоб отроку четырнадцати годов вдруг чин первого кравчего и покои с царём соседние давали, ты подумай? Далеко пойдёшь ты, Фёдор Алексеич, и уж подальше, чем они. А на косые взгляды смотреть - себе дороже, проку-то от этого как от пареной репы, - подбадривающе говорил Демьян.
- Да, государь благоволит мне, это верно, - промолвил Федя и зарделся алым румянцем, а отчего - не понял.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Над Слободой стал сгущаться розовыми перистыми облаками ласковый весенний закат, купола церквей отблесками последних солнечных лучей играли всюду в Фединых покоях: на стенах, на покрывале, на коврах, на печных изразцах и в драгоценных камнях, выглядывающих из шкатулок, будто им интересно, что происходит вокруг. Федя задумчиво сидел у самого последнего окошка справа, что в углу, перед ним стоял фарфоровый таз с водой, в ней плавали нежные розовые лепестки, и сама вода тоже становилась розовой, а он водил по ней пальцем, зачарованно смотря, как бликами в кругах плещется солнце, как лепестки, словно кораблики, покачиваясь, плавают от одного края к другому: Федя вновь погрузился в свои думы. Сначала думал он об отце, о том, как там ему живётся, в Александрове, что они с Петром делали сегодня, разговаривали ли о нём... Но потом, вспомнив мельком утро и царский приём, Федя все мысли плавно обратил к Ивану Васильевичу. Феде постоянно хотелось думать о нём, и он не понимал, отчего так. Конечно, царь - есть царь, его должно почитать, и после Господа Бога он у добросовестного русского человека должен быть на первом месте... Федя решил, что так оно и есть, что мысли и волнения в душе вызваны чистой, трепетной любовью к Великому государю, к Божьему помазаннику и наместнику на земле - других объяснений пока не предвиделось.
- Фёдор Алексеич, а ты чего сидишь? Я же тебе умыться принёс ещё с полчаса назад, поди уж вода давно остыла! Тебе же собираться надо, государь ждёт, и батюшка твой с братцем тоже прибыли уже, наверное, - запричитал Демьян, ворвавшись в горницу с отглаженным кафтаном в руках.
- А ты в прачечной был, Дёмушка? - вынырнув из своих мыслей, удивлённо спросил Федя.
- Да в прачечной, Фёдор Алексеич, в прачечной - вот, кафтанец тебе принёс, тот, что ты сам и велел подготовить, - сказал Демьян и продемонстрировал нарядный кафтан из серебряной парчи, будто сотканный из морозного инея.
Федя кивнул головой, всё-таки умылся - вода действительно была холодная, но это пошло даже на пользу - он приободрился, окончательно выплыв из неги облачных мечтаний на твердь земли.
- Достань, Дёмушка, мне жемчуга, да те, что подлиннее, чтоб можно было в два ряда надеть, перстень с сапфиром да серёжки яхонтовые, - суетливо тараторил Федя.
- Да не беги ты, Фёдор Алексеич - успеешь всё, я же тебя не первый год знаю, всё заранее предусмотрел, - сказал Демьян, одновременно расчёсывая его кудри и застёгивая пуговицы на рубахе.
- Но государь же, государь!.. - с жаром воскликнул Федя, так и не досказав до конца того, что думал, только махнув рукой. - Подай же зеркало, Дёмушка. Ты его уже нашёл в вещах? Оно было в том же сундуке, что и матушкины образа, я сам видел, как ты его туда положил.
- Нашёл, Фёдор Алексеич, нашёл - как не найти, я тебе его на стол положил, сейчас подам.
Приняв из рук Демьяна зеркало, Федя не без удовольствия взглянул на своё лицо, отражавшееся в нём. Кожа от умывания розовой водой похорошела, приобрела пленяющую бледность, чуть розовеющую на ланитах, очи сверкали, будто ночные звёзды в синем небе - тёмные, холодные, как лёд зимою на реке. Изгиб густых чёрных бровей делал их взгляд чуть-чуть лукавым, будто у вальяжного кота или лисы. Федя подумал, как ему должно будет себя вести перед государем, попробовал сделать серьёзное выражение лица, но вышло как-то через чур сурово, попробовал по-другому - получилось смешно... Тогда Федя улыбнулся, но это ему показалось слишком весело, и он склонил голову чуть набок, опустил глаза и улыбнулся совсем легонько, незаметно, и вдруг резко поднял очи от земли, взглянув в зеркало. "Вот это хорошо, и государю тоже непременно должно понравиться... Опять о нём все мысли! Да что ж это такое," - подумал Федя и с досадой зеркало отбросил.
- Всё хорошо, Фёдор Алексеич, ты как всегда всех краше - не серчай на зеркало-то, ведь разобьёшь, - сказал Демьян, видно, по-своему поняв этот порыв.
Он уже успел полностью одеть Федю, застегнул все пуговицы, завязал пояс с длинными кистями и подал нитку жемчуга - украшения Федя любил надевать сам.
- Как лучше, погляди, Дёмушка - чтобы к шее льнуло, или чтобы висело посвободнее? - спросил Федя, одной рукой держа зеркало, а другой оттягивая жемчужные бусы.
Демьян, критически оглядев его, вынес вердикт:
- Чтобы к шее льнуло.
- Хорошо, давай сюда серёжки.
Демьян подал, Федя надел и их, и перстень, в последний раз взглянул на себя в зеркало, отложил его на стол, разгладил полы кафтана, вздохнул и перекрестился на иконы в красном углу.
- Ну что, идём? - спросил Федя, кивая в строну двери.
- Идём, Фёдор Алексеич, - ответил Демьян и двинулся первым.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
"Сейчас, сейчас его увижу снова!", - думал Федя, идя вслед за Демьяном. Солнце уже почти зашло, и за окном стояли сумерки, похолодало, затопили печи посильней. Но Федя ни на что не обращал внимания, только думал: "Вот сейчас, уже почти пришли!"
Он хотел зайти один, без отца с братом, чтоб все - а в особенности Иван Васильевич - видели, что он уже не ребёнок, что он вырос, что служит при дворе и что никто ему теперь не указ, но у дверей в царские палаты поджидали его Алексей Данилович и Пётр. Один в нетерпении расхаживал туда-сюда, хмурясь и бормоча: "Куда ж этот Фёдор запропастился, ирод, одни беды с ним!", второй, будто бы тень, стоял в углу, опустив взгляд в пол и боясь пошевельнуться, чтобы не разозлить отца нечаянно ещё пуще.
Федя вздохнул, сжал кулаки, подошёл ближе - Алексей Данилович его увидел.
- Батюшка, зачем ты здесь? - спросил Федя, пытаясь говорить без раздражения, но выходило у него это не очень.
- Ещё и спрашивает! Тебя жду, Фёдор. Ты бы постыдился так разговаривать со мною, ведь знаю, что прособирался три часа, всё в зеркало смотрел, будто баба, наряды да побрякушки свои примерял, - в гневе выпалил Алексей Данилович, нимало не заботясь о том, что вокруг них сновали холопы, кравчие, стрельцы, иные царедворцы, и все его услышали, а кто-то даже посмеялся.
Федя покраснел от обиды. Зачем, зачем он так? Почему не хочет оставить его в покое, такого непутёвого, а всё ходит по пятам и отчитывает у всех на глазах, как малое дитя?
- Молчит, как истукан - ни извинений, ни объяснений из него не вытащить, - пробормотал Алексей Данилович и двинулся к дверям, Пётр тенью - за ним.
Федя, нахмурив брови, топнул ногою - опять он всё испортил! И ведь ждал, ждал, а дождавшись взял и ушёл, не заметив даже, что Федя остался один в коридоре. Ведь так хотелось государя увидеть, так летел Федя к нему, так стремился - а теперь и показаться стыдно, слёзы вот-вот из глаз польются.
Демьян заметил это, отвёл в закуток под лестницей, заглянул внимательно в глаза. Федя смотрел на него волчонком, тяжело дышал, весь красный он гнева и обиды.
- Фёдор Алексеич, знаю - надоел тебе отец, но ты подумай - ежели ты сейчас заплачешь, сдашься, уйдёшь к себе и государю не покажешься, он своего добьётся, а значит поймёт, что над тобой имеет власть. Не покорись ему, покажи, что боле он не может тобою помыкать, что ты теперь - первый государев кравчий, человек, а не его игрушка, - пламенно говорил Демьян.
Федя кивал, утирая слёзы. Правду Демьян говорит - нельзя под гнётом отцовской воли вечно оставаться.
- Да, Дёмушка, всё так, всё так... А знаешь, возьму и сяду не с ним рядом, а где-нибудь далеко, чтоб видел, чтоб знал! - зло шептал Федя.
- Ну уж нет, Фёдор Алексеич - куда государь тебя посадит, там и будешь сидеть.
"Государь", - пронеслось у Феди в голове, и весь гнев вмиг улетучился куда-то, будто и не было его, а на душе стало хорошо-хорошо, чуть волнительно, словно где-то в груди забилась то ли птица, то ли бабочка, и никак её не унять...
- Идём, идём скорее, - сказал Федя и, схватив Демьяна за рукав, двинулся вперёд.
Но у дверей его остановили. Высокий, сажени в полторы часовой грозно воззрился на Федю и Демьяна и спросил угрюмо:
- Кто таков?
Федя оторопел, будто и собственное имя позабыл. Зачем ему? И почему так грубо, зло?
- Басманов... - прошептал он.
- Много вас тут Басмановых, а я всех по именам помни? Как зовут?
- Фёдор, Басманов Фёдор, Алексеев сын. Мой батюшка вот только-только передо мною заходил.
Отодвинув Федю, Демьян ткнул пальцем в часового и сказал:
- Первый кравчий государев мой хозяин, не знаешь что ли, дурная башка? Вот придёт он сейчас к Ивану Васильевичу, и выпороть тебя попросит, чтобы впредь сразу узнавал!
И часовой посторонился. Федя, удивлённый напором Демьяна, зашёл в палаты, но споткнулся о порог, чуть не упал, покраснел, как рак...
- А, Фёдор Алексеич, это ты, - услышал Федя сладкий и тягучий, словно мёд, голос Ивана Васильевича, - заходи, мы тебя поджидали. Алексей Данилович уж тут как тут, а тебя всё нет - не дело!
Федя встал ровно, поклонился, подумал: "Как же жарко тут, ещё в коридоре было хорошо, а тут так жарко, словно печка не снаружи, а внутри меня".
- Садись ко мне да к отцу поближе, вы сегодня гости почётные, а тем паче ты послезавтра в должность новую вступаешь, - сказал Иван Васильевич так громко, чтобы уж точно все услышали: Федя вступает в должность.
- Благодарствую, Великий государь, - сказал Федя, но получилось как-то очень тихо и смущённо.
Идя к своему месту, Федя шепнул Демьяну:
- Не правда ль жарко тут?
- Скорее душно, - пожал Демьян плечами, - но тоже не слишком.
"Не одному мне жарко, всё духота эта, не может быть так, чтоб вдруг стало так жарко без причины... Или я заболел?", - взволнованно подумал Федя, на отца стараясь не глядеть.
Но долго так не получилось - ведь Алексей Данилович сидел прямо рядом с ним и вовсе не стеснялся смотреть в упор с презрением и осуждением, Ивана Васильевича скрывая за собой - а Федя как вошёл, так и прилип к нему взглядом, и отводить его совсем не хотелось, в голове стало пусто, будто ветер пролетел и все мысли за собой унёс.
Иван Васильевич на Федю поначалу не смотрел, но его взгляд, конечно, видел. Сложно не заметить, когда на тебя пялятся, как на блестящее смотрит сорока. Сам от себя не ожидая, Иван Васильевич кубок поднял, обернулся к Феде, заглянул в глаза - "такие синие, надо же... Никогда не видывал таких" - подумал, тост объявил:
- За Басманова, за Фёдора Алексеича, моего первого кравчего! Ура!
И Федя снова краской смущённой залился, улыбнулся, взгляд наконец отвёл, спрятав за тенью ресниц густых радостный блеск. Алексей Данилович ему на ухо шепнул:
- Чего как девка жмёшься да краснеешь, Фёдор? Веди себя, как подобает воину - встань, крикни что-нибудь да выпей!
Федя в недоумении взглянул на него - что крикнуть? И зачем? А пить зачем? Ведь Федя ещё ни разу хмельного в рот не брал... Вдруг кто-то тронул его легко и осторожно за руку и кубок протянул, наполненный чем-то прозрачным.
- Вода там, Фёдор Алексеич - негоже пьянству волю с малых лет давать, - улыбнулся Иван Васильевич и хитрым глазом подмигнул.
А Федя даже не успел поблагодарить - так быстро он исчез, будто и не было. Но Федя всё равно прошептал:
- Спасибо, Великий государь...
Отца завидев, поднял кубок, и сказал так громко, как только мог:
- Спасибо тебе, Великий государь!
И с Алексеем Даниловичем чокнулся, заверив:
- Водка там - сам царь пожаловал, - и кубок осушил до дна, для верности в конце поморщившись.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Возвращался Федя будто пьяный, хотя не выпил ни глотка хмеля за столом. Всё как-то перемешалось, завертелось в огромный пёстрый ком и захлестнуло с головой. Прийдя к себе в покои, Федя в задумчивости сел у окна, с мечтательной улыбкой на лице расчёсывая локоны - чёрные, что ворона крыло. Демьян его уже раздел, но он и не заметил, ведь в своих думах пребывал там, подле Ивана Васильевича, кубок из его рук принимая или просто смотря на орлиный гордый профиль, в его мудрые, печальные глаза - они у него серо-голубые, точно небо осенью, на то, как один из этих глаз ему подмигивал с хитрецой и лукавством... Го-су-дарь. Слово волшебное, хоть пой его, хоть говори, да хоть шепчи... Особенно шепчи. И Федя прошептал, гребнем в который раз проводя по одному и тому же месту:
- Го-су-дарь.
- И правда, будто опоили тебя, Фёдор Алексеич, - покачал головой Демьян, отнимая у него гребень. - Давай уже, сам расчешу, от твоей возни никакого толку, колтуны одни.
Некоторое время они молчали, Федя изредка вздыхал прерывисто и улыбался, должно быть, что-то вспоминая, Демьян расчёсывал его и наблюдал.
"Должно быть, и взаправду водка была в том кубке... Фёдор Алексеич сам не свой, никогда его таким не видывал! И раньше он мечтал о чём-то своём, далёком, и раньше сиживал у оконца, о времени забыв, но чтобы так краснел и так вздыхал! Нет, такого ещё не было. И шепчет постоянно: "Го-су-дарь", как бы умом не тронулся", - думал Демьян. Тряхнув Федю за плечо, он спросил:
- Фёдор Алексеич, что с тобой? Скажи, может, опоили чем?
- Нет, нет, не опоили, Дёмушка - с чего ты взял? - очнулся Федя, вздрогнув.
- Да потому что ты как пьяный! Что в кубке было, скажи, не лукавя - тебе же лучше, Фёдор Алексеич.
- Вода, Дёмушка, вода была - мне государь подал, сказал, чтобы не пил я хмеля по малолетству. А отец требовал, чтобы я выпил на глазах у всех - я её и выпил, воду эту.
- Точно? - недоверчиво спросил Демьян.
- Да точно, точно!
- Ну ладно. А отчего тогда ты так задумчив?
- Не знаю... Правда, не знаю, Дёмушка. С самого приезда в Слободу что-то со мной не так творится, всё в облаках витаю.
Демьян задумался. Что в Слободе такого могло случиться с Федей? Новая жизнь - понятно, но жизнь же нужно жить, а не мечтать.
- А о чём думаешь?
Федя снова вспыхнул, сердце подпрыгнуло в груди... Да что же это?
- О государе, об отце бывает...
- О государе? - удивился Демьян.
Федя кивнул.
- Ну, раз о государе - хорошо, наверное... Раз ты так им загорелся, значит, будешь хорошо служить. Ты вот что, Фёдор Алексеич - ложись-ка спать, утро вечера мудренее, завтра поразмыслим о твоих мечтаниях.
- Хорошо, - ответил Федя и действительно зевнул. Надо же, ведь не заметил, как устал!
- Доброй ночи, Фёдор Алексеич, - заботливо сказал Демьян, свечу, на столе стоявшую, задув. Его лицо осветилось последним её всполохом, а в следующий миг стало темно, и только лунный свет сочился сквозь щель меж ставень.
- Доброй ночи, Дёмушка! - ответил Федя в темноту.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Долго не мог уснуть Демьян. Вот уже целый час прошёл с тех пор, как загасил он последнюю лучину в своей каморке, как лёг в постель и укрылся одеялом - а сон всё не шёл, не отпускали мысли о Федином наваждении. "Наверное, так и должно быть - Фёдор Алексеич только вернулся с войны, раненный не столько телом, сколько душою," - думал Демьян. - "Алексей Данилович - его тиран, и пока он рядом, Фёдор Алексеич не обретёт свободы. Но вот вчера мы прибыли в Слободу, и жизнь наша разом переменилась: Фёдор Алексеич стал первым кравчим, едва только государь взглянул на него, я - придворным слугою, Алексей Данилович с Петром Алексеичем, вероятно, тоже скоро получат чины и станут служить при дворе - татары разгромлены, Рязань взята, Полоцк осажен - в ближайшее время они будут здесь. Но в собственном дворце жить государь дозволил только Фёдору Алексеичу, его приблизил к себе более всего, не взглянув ни на его юность, ни на пугливость и застенчивость, ни, чего уж таить, на его девичий облик. Фёдор Алексеич, конечно, этим прельстился по неопытности, но никому не известно, что у государя на самом деле на уме".
Демьян перевернулся на другой бок и продолжил размышлять:
"Фёдор Алексеич голову потерял от этой свободы, столь новой для него, и государь ему теперь всё равно что идол, даровавший эту свободу. Но только ли это... Шутки шутками, а с годами Фёдор Алексеич в самом деле всё более походит на девицу, будто законы природы ему и не законы. И это его томление, оно совсем... не юношеское, а будто тоже девичье. Но возможно ли это? Если поразмыслить умом холодным и все чувства оставить в стороне, то вполне. Слобода полнится юнцами, не носящими бороды и даже похожими на него в своей тонкой красоте, но всё же им бесконечно далеко до него. И каждый с первого взгляда поймёт, для чего они здесь и какую службу выполняют - будто поветрие какое у нынешних молодых боярских сынов! Но Фёдор Алексеич не таков, нет... Его душа чиста, словно у ангела, ум свободен от блудных помыслов, взгляд сияет детской доверчивостью и любопытством, а у них каждое движение полнится низменной страстью, взгляд полон похоти. Но природа их тем не менее одинакова, ежели догадка моя верна, а значит Фёдор Алексеич при всей своей нравственной чистоте мог воспылать к государю чистой любовью, ну или, пока что, лишь влюблённостью".
Демьян нахмурился. Как изменилась их жизнь всего за один день - ещё сегодня утром Фёдор Алексеич был в плену у своего отца, а сегодня, высвободившись, тотчас же кинулся в другой плен, причём добровольно. Демьян никогда не думал о том, как изменилась его жизнь и в каком плену он сам - существовала только "их" жизнь, Демьян неотделим от Феди.
"А может быть, это всё лишь мои домыслы? Пусть я и знаю Фёдора Алексеича хорошо, а всё ж могу ошибаться".
Но мысли его прервались тихим зовом из-за полуоткрытой двери:
- Дёмушка... Дёмушка, спишь?
И Демьян тут же вскочил, подобно матери, заслышавшей плач своего младенца. Он и вправду заменил Феде мать, насколько мог, со смертью оной, несмотря на то, что был старше всего на пару лет.
Федя сидел на своей постели бледный, испуганно глядя в темноту - туда, откуда ждал появления Демьяна. Демьян подошёл к нему быстрыми шагами, опустился на колени - Федя схватил его руку.
- Фёдор Алексеич, что стряслось? - устало спросил Демьян.
Федя замялся, вздохнул, не зная, как начать.
- Ты только поклянись, что не скажешь никому.
- Удивительный ты человек, Фёдор Алексеич. Всю жизнь тебе верой и правдой служу, а ты мне всё не доверяешь. Что ж, коли хочешь - клянусь.
Федя смутился.
- Нет, что ты, я тебе верю даже больше, чем самому себе... Ты мне как брат! Но просто я не знаю, что со мной происходит, это всё так... странно, со мной никогда такого раньше не бывало!
Федя потёр свободной рукой висок и добавил:
- Наверное, так никогда и ни с кем ещё не бывало, так вообще не должно быть!
В общем, Демьяну этих слов было достаточно для того, чтобы утвердиться в своих полуночных догадках.
- Не о государе ли ты говоришь, Фёдор Алексеич? - вполне спокойно и твёрдо, в отличие от Феди, спросил Демьян.
В следующий миг он даже в темноте смог различить, как удивлённо распахнулись Федины глаза.
- Как ты понял?
- Догадался. Попробуй тут не догадайся, что с тобой, когда ты сидишь у окна и вздыхаешь: "Государь, государь"! - снисходительно сказал Демьян.
- Но разве так бывает, Дёмушка?
- Бывает, Фёдор Алексеич, с тобой же случилось.
- А с другими бывает? А отчего?
Демьян с недоверием посмотрел на него - неужто действительно не знает? Но, увидев умоляющий, испуганный взгляд Фединых синих очей, понял: да, не знает.
- Не томи, Дёмушка, расскажи! - дёргая его руку, которую всё ещё сжимал в своей, сказал Федя.
- Да что рассказать-то, Фёдор Алексеич? Бывает ли так - да, бывает, но это, сдаётся мне, ты уж и сам уяснил. И не только с тобой бывает. Отчего - не знаю, но по своим размышлениям могу сказать, что это от рожденья и никак не изменить, хоть ты тресни. Таким уж Господь тебя сотворил, Фёдор Алексеич - а супротив Господа идти грех, да и бесполезно.
Федя внимательно слушал его, смотря прямо в глаза, хоть и видел в ночном мраке покоев. Демьян продолжал:
- Ты лучше скажи, Фёдор Алексеич - когда оно к тебе пришло?
- Кажется, сегодня утром - или, уже правильнее сказать, вчерашним, когда государя увидел.
- А понял сейчас, ночью?
- Да, во сне понял.
- Это как?
- Ну... - Федя помолчал, краснея и сминая рукой одеяло. - Приснился мне государь, речи ласковые мне говорил, но больше ничего не было. А проснувшись, я уже всё понял - желанен мне государь, люблю я его!
И только сказав "люблю", Федя наконец успокоился. В одно мгновение к нему пришло простое понимание того, что за один день изменило его жизнь, и всё стало как прежде, снова захотелось смеяться, веселиться, собирать в поле цветы и спать спокойно.
А вот Демьяну было явно не до цветов и не до смеха. Он смотрел дальше Феди и видел все препятствия, все угрозы.
- Фёдор Алексеич, отец твой, Алексей Данилович, будет очень зол, ежели узнает. С самых ранних лет твоих он всё боялся, что с тобой произойдёт вот это... Такая любовь. Нельзя допустить, чтобы он узнал. И Пётр Алексеич тоже. Никто кроме меня не должен знать - и особенно государь!
Федя помрачнел. Он понимал, что Демьян рассуждает здраво и правильно, но понимать - это одно, а подчиниться этому пониманию - совсем иное.
- Но почему государю нельзя знать? Он гневаться будет? - робко спросил Федя.
- Не знаю, Фёдор Алексеич. Но любовь взаимной должна быть, понимаешь? А государь хоть и благоволит тебе, но это пока ничего не значит. Наберись терпения, жди смиренно, молись - а Господь уж по своей воле всё разрешит, - убаюкивающим шёпотом заключил Демьян: Федя засыпал, признание стоило ему немалых сил.
- Да, Дёмушка, ты прав... Как и всегда, - пробормотал Федя, вновь укладывая голову на подушке. Демьян высвободил свою руку из его цепких пальцев, укрыл одеялом, перекрестил и ушёл обратно к себе.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Остаток ночи Федя проспал вполне спокойно, в отличие от Демьяна. Но какой холоп сном избалован?
Наступивший день, последний перед Фединым вступлением в должность, был полностью свободен от всяческих работ, и встречи с государем тоже не предвиделось. Демьян был этому рад - даже короткие встречи с ним приводили Федю в болезненно-возбуждённое состояние, и один день уединения перед чередой ежедневных столкновений точно не помешает.
Проснулся Федя поздно - ласковое апрельское солнце уже стояло высоко над землёй, завтрак стоял на столе, а Демьян уже вычистил и разгладил выбранный им с вечера прогулочный кафтан.
- Доброе утро, Фёдор Алексеич, - сказал он, завидев сонные движения в Фединой постели.
- Доброе утро, Дёмушка, - ответил Федя, лучезарно улыбнувшись и грациозно, словно ленивый, выхолощенный кот, потянулся.
Демьян раскрыл ставни, впустил в покои разноцветные блики от оконных стёкол - Федя радостно, по-детски захлопал в ладоши.
- Знаешь что, Фёдор Алексеич? Отправимся-ка мы сегодня гулять часа на три, осмотрим город, а после - в поле, как вчера, - тоном, не терпящим возражений, сказал Демьян.
- Хорошо, давай, - согласился Федя, принимаясь за щедро политые маслом и мёдом блины.
Демьян вздохнул: Федя и не подумал позаботиться о своей белоснежной рубахе, тут же забрызгав всё жирными пятнами. Несмотря на протесты, Демьян повязал ему вокруг шеи салфетку и принялся заправлять постель.
О вчерашнем ночном разговоре ни Федя, ни Демьян не вспоминали. Федя - потому что в тайне уже решил бороться за это новое, неизведанное, бередящее душу чувство, а Демьян напротив - потому что не видел смысла торопиться хотел мыслить здраво, не совершая ошибок. К сожалению, читать Федины мысли он пока не научился.
Окончив трапезу, Федя встал, позволил Демьяну себя переодеть, попутно выбирая из своих многочисленных украс те, что подойдут лучше всего к сегодняшнему наряду.
- Вот смотри, есть малахитовые, а есть агатовые. Какие лучше сюда? - спросил Федя у Демьяна, показывая две разные серёжки.
- Почём мне знать, Фёдор Алексеич? Я в твоих драгоценностях не разбираюсь, - попробовал возразить Демьян, но это мало озаботило Федю.
- Да кто же просит, чтобы ты разбирался? Просто скажи, что лучше сюда. Кафтан лазоревый, малахит - зелёный, агат - розовый. Вот мне кажется, что агат лучше...
"Кажется - креститься надо", - подумал Демьян, а вслух сказал:
- Да, агат, наверное, лучше, Фёдор Алексеич, давай его.
Федя, к его удивлению, не стал ни спорить, ни обижаться, и даже в общем-то быстро собрался.
"Может, это любовь на него так действует? Тогда и в ней есть свои преимущества", - усмехнулся про себя Демьян, одной рукой закрывая двери покоев на ключ, а в другой держа поднос, на котором Феде был подан завтрак.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Через четверть часа они уже были в Александрове. Покинув Слободские стены, Федя почувствовал ещё большую свободу, чем внутри них - в городе не было не только Алексея Даниловича, но и постоянных завистливых и презрительных взглядов, прожигающих спину - участи каждого новичка в царском окружении.
Чем ближе к Слободе строились Александровские дома, тем богаче были их владельцы. Выйдя в город, Федя первое время то и дело глазел по сторонам, восхищаясь каменными теремами, как ему казалось, сплошь сделанными из разноцветных изразцов. В одном из таких домов жили теперь, наверное, и Алексей Данилович с Петром.
Прохожих на улице, несмотря на ранний час, было достаточно - и в основном богато одетые бояре, боярыни да боярышни. На наряды девиц Федя смотрел с особым интересом, пытаясь понять, что теперь носят в высших кругах знати - но как бы ни были они все разодеты, их чрезмерно выбеленные и нарумяненные лица не могли сравниться с ясным, точно лунный свет, цветом Фединой кожи и живым пурпуром его ланит.
Но, кроме нарядов своих жителей, улицы, близкие к Слободе, ничем не были примечательны. Федя и Демьян отправились дальше - в торговую часть города, центр. Александров был невелик - перейти его вдоль и поперёк можно было всего за час, если не меньше. Только что над головами Феди и Демьяна возвышались изразцовые боярские терема, а в следующий миг - только ясное небо. Они попали в торговые ряды, бывшие центром города и в прямом, и в переносном смысле.
Публика здесь тоже была другая - за прилавками стояли торговцы-крестьяне, а среди покупателей нашёлся бы представитель любого сословия: от царедворцев до челяди. Федя, выросший в тиши своей родовой вотчины, на торжок выезжал в детстве редко, только по праздникам. Тогда они все вчетвером приезжали в Переславль, и матушка водила совсем маленького Федю, не желавшего слезать с рук, и Петра, ещё не захваченного тенью отца, смотреть на дрессированных медведей, кукольные представления и весёлых шутов-акробатов на длинных ходулях... А потом, перед самым уходом, они шли к прилавкам торговцев украсами, покупали что-нибудь для Феди и тут же прятали, чтобы Алексей Данилович не увидел, но всё равно выдавали себя, потому что то и дело хитро переглядывались и смеялись. Федя смутно помнил это время, хотя хотел бы сохранить каждую мелочь, каждый звук голоса матушки, перелив её смеха, но помнил лишь то, как отец по дороге домой отчитывал её за неразумную трату денег и баловство детей.
Теперь он был на таком же торжке, но в другом городе - чужом и далёком от Переславля. Именно здесь, в гомонящей толпе покупателей, пытавшихся сбить цену, и торговцев, расхваливавших свой товар, Федя почувствовал одиночество. Да, у него есть Демьян - друг, брат, пусть не по крови, а по духу, но... Как Феде, такому маленькому по сравнению со всем этим величием Александровской слободы и царедворцев, выдержать на своих хрупких плечах всё то, что свалилось на них столь тяжёлым грузом: смерть матушки, свободу, вместе с которой пришла ответственность и, самое главное, любовь... Слишком большую для него, слишком сильную, чтобы не поглотить безвозвратно.
Верный Демьян, будто бы кожей чувствовавший перемены в настроении Феди, отвёл его в тихий уголок и спросил:
- Фёдор Алексеич, ты, должно быть, притомился? Солнце-то припекает, а ты же будто из снега вылепленный, в лучах его таешь.
Федя, поняв, что Демьян только ищет повод, чтобы вернуться в Слободу, решил этот повод ему дать.
- Да, Дёмушка, наверное, ты прав. Завтра вернёмся, посмотрим всё, ежели будет попрохладней, а сегодня и вправду жарко.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
На протяжении всей обратной дороги Федя молчал, погружённый в свои мысли. Образ Ивана Васильевича - такой пленяющий, величественный и, несмотря на соседство покоев, всё ещё такой далёкий - вытеснил из его головы воспоминания детства, пусть и яркие, но обрывочные и отдающие горечью слёз, пролитых по матушке.
Демьян тоже молчал. Он, разумеется, знал, что дело не в солнце - по небу плыли перистые облака, милостиво скрывавшие землю от знойных лучей, а ветер был ещё совсем весенним, не жарким, а тёплым, наполненным ароматами первоцветов, листьев и травы.
Подойдя уже к самым воротам Слободы, Федя вдруг остановился и сказал:
- Дёмушка, а пойдём лучше в поле, как и хотели? Мне там так хорошо.
Демьян согласился, несмотря на то, что в отличие от Феди ничего не ел со вчерашнего вечера. Но сейчас, заметив, как Федя воодушевился предстоящей прогулкой по полю, Демьян забыл о голоде, забыл о себе, думая только о том, чтобы Федя перестал быть таким, каким стал - печальным, задумчивым, отчуждённым. Ведь раньше, что бы ни случилось, он всегда находил повод для веселья, красота Божьего творения заставляла его жить, была его панацеей, исцеляющей от всех душевных терзаний. В день похорон матушки Федя встал раньше всех, чтобы украсить гроб цветами - знал, что она любила их так же сильно, как и он сам. В ночь после того, как убили Сивку, первого Фединого коня, он похоронил его в поле, потому что знал, что цветы, принесённые на могилу, завянут, а живые, растущие из земли возле неё - нет. Цветы, не садовые, а именно полевые, Федя полюбил всей душою, к ним он стремился в горе и сам с годами всё больше становился похож на цветок - нежный, хрупкий, прекрасный, ещё не обросший острыми шипами. А хорошо бы ему было иметь эти шипы - ведь в жизни они пригождаются гораздо больше лепестков.
Демьян засмотрелся на Федю, пытаясь угадать, что происходит внутри него. Когда они пришли в поле, Федя как будто забыл обо всём, о чём думал раньше. В его душе остались только любовь и восхищение красотой природы, и его тонкая фигура вмиг перестала казаться такой слабой. Ветер дул ему в лицо, подхватывая длинные пряди чёрных волос и играя ими, но Федя и не думал отвернуться от него - наоборот, он прикрыл глаза в блаженстве, чуть улыбнулся, провёл рукой по головкам цветов, доходивших ему по пояса.
- Хорошо, что мы пришли сюда, Дёмушка. Я так люблю цветы, простор и реку! На торжке мне было одиноко, а здесь - нет. Мне кажется, что каждый полевой цветок - это мой друг.
Демьян рассмеялся.
- Чудной ты, Фёдор Алексеич.
Федя направился к тому самому дубу, под которым они сидели вчера. Он не хотел ни говорить, ни думать - только смотреть на поле, реку и домики на другом берегу. Демьян, почуяв это, не стал приставать с расспросами, и молча сел рядом. Федя созерцал красоту природы, Демьян - красоту Феди.
В солнечных лучах его профиль будто бы светился божественным светом - точно нимб святых на иконах. Руки его никогда не лежали спокойно, и теперь он вертел в них подснежник. У другого бы вмиг измялся, сломался, а у Феди, казалось, наоборот - расцветал ещё пуще и краше. На устах его наконец засияла спокойная, блаженная улыбка, которую Федя мог обрести только в единении с красотой, которой дышал заместо воздуха. Лёгкий ветерок дул ему в лицо, заставляя соболиные брови слегка хмуриться, и в сочетании с цветущей улыбкой и задумчиво-мечтательным взглядом тёмно-синих глаз эта нахмуренность придавала его лицу то противоречие, которое есть в каждом человеке, обладающим совершенной красотой, не имеющей в себе ни единого изъяна.
- Вот скажи, Дёмушка - только честно скажи, я достаточно красивый для того, чтобы государь меня заметил? - вдруг спросил Федя.
Демьян усмехнулся. Так вот, значит, о чём он всё это время размышлял...
- Фёдор Алексеич, а ты разве сам не видишь?
- Вижу, но мне нужно твоё мнение. Ты же умнее меня, старше, мудрее... Знаешь, Дёмушка, мне иногда кажется, что ты не на два года меня старше, а на целую жизнь!
- Ну, каждому своё, Фёдор Алексеич: кому - ум, кому - красота, а кому - всё вместе. Зато я красотой особой не одарён, а ты - ещё как. Вот тебе и моё мнение. Ты как только появился в Слободе - тебя сразу все заметили, все до единого стали тебе в спину смотреть. А знаешь, почему? Потому что поняли, что им до тебя как до луны. И правы оказались - государь тебе в первый же день, как только увидел, даровал чин первого кравчего - разве с кем-нибудь другим такое могло случиться?
Заметив воодушевление на Федином лице, Демьян вынес вердикт:
- В общем, вот что хочу сказать тебе, Фёдор Алексеич: государь тебя уже заметил, а вот что у него на уме - одному Богу известно.
Некоторое время Федя молчал, успокоенный и обрадованный словами Демьяна, а потом, набравшись смелости, задал главный вопрос:
- Дёмушка, а скажи... Вот я знаю, что ходят к царю иногда девицы молодые в покои и на ночь там остаются.
- Так... - настороженно протянул Демьян, весьма заинтригованный таким началом.
- А молодцев он к себе зовёт? - спросил Федя гораздо тише, приблизившись к нему.
Демьян увидел, как загорелись его глаза, и немного растерялся.
- Мне-то откуда знать, Фёдор Алексеич? Я у него уж точно не был.
- Дёмушка, ну скажи! Я же знаю, что ты знаешь, тебе меня не обмануть, - обиженно сказал Федя.
- Говорят-то многое, - сдался Демьян, - да не всему верить надобно.
- Значит, зовёт к себе царь молодцев?
- Фёдор Алексеич, я не дольше тебя при дворе живу. Кое-что слышал краем уха, да только однажды - откуда ж мне знать, правда оно али нет? - рассердился Демьян.
Но Феде уже было не до него - он весь засветился надеждой, заулыбался как-то уж совсем блаженно, встал, забежал в море из цветов и колосьев и нырнул под них, скрывшись с глаз Демьяна.
- Может, и вправду помешался он со своей любовью? - спросил сам себя Демьян, качая головой.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя не желал покидать поля до самого вечера. Возвращаясь в последних лучах заката в Слободу, они несли в руках огромные горы цветов: Федя решил "унести всю красоту с собой", как выразился он сам.
Потом они отправились в баню, Демьян хорошенько пропарил и вымыл Федю, проследил, чтобы он оделся и обулся - Федя вполне мог выбежать в вечернюю прохладу босиком и в лёгкой рубахе. От влаги Федины волосы стали совсем кудрявыми, их крупные завитки делали его похожим на нарисованного на стенах храма ангела, покинувшего своё пристанище. Впрочем, поведение у Феди было отнюдь не ангельским: выбежав из бани, он вприпрыжку направился к царскому терему, не замечая Демьяна, всеми силами пытавшегося его остановить. Распевая какую-то весёлую песенку собственного сочинения, Федя уже преодолел почти все ступени крыльца, но стоило ему посмотреть прямо перед собой, как желание петь мигом исчезло.
Иван Васильевич, верно, вышел подышать свежим воздухом, прежде чем отойти ко сну. Без посоха и шубы Федя сначала его даже не узнал, а вот Иван Васильевич был куда более проницателен, но и не думал злиться. Весело смеясь, он сказал:
- Я смотрю, ты и поёшь, и танцуешь, Фёдор Алексеич - какой талант, где ж тебя такого нашли? Прекрасно, прекрасно. Развеселил ты меня, право - развеселил!
Федя покраснел, улыбка вмиг сползла с его уст.
- Я... Я не нарочно, Великий государь. Я не думал, что ты придёшь, прости великодушно, - залепетал он.
- Ничего, ничего, Фёдор Алексеич - если бы меня так радостно все мои подданые встречали, я бы, может, не был так суров, как обо мне поговаривают.
И тут Иван Васильевич сделал то, чего Федя от него никак не ожидал - подмигнул. Федя никогда не умел подмигивать - всегда закрывались только два глаза разом, а один - никогда, а вот Иван Васильевич делал это превосходно.
Федя продолжал испуганно таращиться на него, не двигаясь с места. Иван Васильевич улыбался, и что-то в его улыбке было особенное, как будто предназначенное только ему, Феде.
- Ежели захочешь, государь, то я для тебя буду петь, когда только пожелаешь, - осмелев и запинаясь от волнения, сказал Федя почти шёпотом.
- Хорошо, Фёдор Алексеич - я это запомню, - снова рассмеялся Иван Васильевич. - Ты уже почивать собрался?
- Да, государь, уже...
- Тогда доброй ночи тебе, Орфей, - сказал Иван Васильевич и снова подмигнул.
Федя, конечно, не знал, кто такой Орфей, и поэтому решил, что это какой-нибудь очень красноречивый комплимент. Улыбнувшись и поправив мокрую прядь, упавшую на глаза, он ответил:
- Доброй ночи, государь.
Тут подоспел Демьян, поклонился Ивану Васильевичу, принялся суетливо извиняться. Когда они с Федей зашли внутрь, Демьян принялся с жаром отчитывать его:
- Фёдор Алексеич, ну вот какой бес в тебя вселился? Я же говорил тебе: иди быстрее, простынешь - а тут ещё и государь появился!
Но Федя не слушал увещеваний Демьяна. Чувства переполняли его с головой, не вмещаясь в сердце: мало того, что Иван Васильевич увидел его вот таким: только вышедшим из бани, раскрасневшимся, поющим - так ещё и заговорил с ним, улыбался ему, называл Орфеем...
- Дёмушка, а ты не знаешь, что такое Орфей? - спросил Федя, когда Демьян наконец закончил.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Уснуть ему, конечно, не удалось. Вот уже два битых часа или около того - Федя сбился со счёту - он думал только о вечернем происшествии. Слова, сказанные Иваном Васильевичем, его улыбка, смех и особенно это подмигивание засели в голове глубоко-глубоко.
Потеряв последнюю надежду на сон, Федя тихо-тихо, чтобы не услышал Демьян, поднялся с постели, спустил ноги на пол, на цыпочках прокрался к порогу, взял в руки сапоги, накинул кафтан, взял со стола ключи, три раза провернул их в замке, прислушиваясь к тишине Демьяновой каморки - вроде не проснулся. Просочившись в коридор, Федя прикрыл за собой дверь и на долю секунды заколебался, случайно взглянув на соседнюю дверь. Конечно, туда ему хода нет, но ведь можно просто постоять возле, притронуться рукою, приложить ухо и, может быть, услышать что-нибудь... Но всё же Федя был не настолько безрассудным - вместо этого он натянул сапоги, развернулся и пошёл по безлюдным коридорам вниз.
Напрасно он надеялся, что Демьян спит настолько крепко, что не услышит его ночных перемещений. Вряд ли можно было как-то объяснить эту связь между ними, но стоило Феде только пошевельнуться во сне, как Демьян просыпался и настороженно прислушивался. Поэтому и на этот раз он, конечно, всё слышал, а не вставал только лишь для того, чтобы понять, насколько далеко собрался идти Федя. Услышав, как дверь закрылась, Демьян вскочил, подбежал к ней, дёрнул - не заперта. Но он же слышал звон ключей - неужто почудилось?
Разгадка оказалась весьма простой - с обратной стороны двери Демьян обнаружил ключи, по рассеянности забытые Федей в замке. Усмехнувшись, он закрыл дверь, трижды провернул ключ, спрятал его в карман и направился туда, куда вероятнее всего мог пойти Федя - на улицу.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя шёл прямо вперёд, к дверям Успенской церкви, стараясь не оглядываться по сторонам. Детский страх темноты имел над ним власть с наступлением ночи, и эта прогулка далась Феде с большим трудом. Идея пробраться ночью в пустынную церковь, чтобы усмирить душевное волнение, могла прийти только в его светлую голову, которой всецело управляло юное горячее сердце.
На полпути Федя всё же не сдержался и обернулся назад. Царский терем спал, и все окна, за исключением одного, чернели темнотой. Посчитав этажи, Федя невольно улыбнулся - если он всё же не ошибся, то это окно как раз соседнее с ним - государево.
Интересно, что Иван Васильевич делает в такой поздний час? Неужели дела государства не отпускают его даже ночью? Или, может быть, он занят чтением и не заметил, что всё вокруг уже уснуло?
Позабыв о первоначальной цели своей ночной прогулки, Федя стал искать способ заглянуть в вожделенное окно. Залезть на дерево? Но ведь он этого никогда не делал, а теперь темно... Подняться на колокольню? Нет, там будет слишком высоко, одни только крыши и разглядишь... Значит, всё-таки дерево - тем более к самому окну тянулась массивная ветвь молодого вяза, на которую вполне можно было бы забраться.
Федя подбежал к дереву, опробовал нижнюю ветку на прочность ногой - она не сломалась и даже не прогнулась. Довольный таким результатом, Федя ухватился за ветку чуть повыше, но тут ощутил, как кто-то тронул его за повисшую над землёй ногу и вскрикнул от ужаса.
- Не пужайся, Фёдор Алексеич - это я, Демьян, - донеслось снизу.
Федя шумно выдохнул и кое-как спустился на землю.
- Ты зачем на дерево полез? - спросил Демьян, сурово сверкнув глазами и сложив руки на груди.
- А ты смеяться не будешь? - уточнил Федя.
- Мне с тобой, Фёдор Алексеич, не до смеху.
- На государя посмотреть... Видишь - там, наверху, его оконце горит.
- Истинный сумасшедший! - воскликнул Демьян.
- Дёмушка, но мне до смерти хочется на него взглянуть! Я всё равно полезу, хоть ты повисни на мне.
Демьян посмотрел на Федю, пытаясь понять, говорит он всерьёз или преувеличивает. Нет, не преувеличивает: действительно в лепёшку разобьётся, но полезет.
- Обожди уж тогда, я способ понадёжнее твоего древолазания знаю, - вздохнул Демьян и исчез в темноте.
Федя улыбнулся - какой же у него всё-таки верный друг, ни в какой беде не бросит! Главное, чтобы Иван Васильевич раньше времени не погасил света у себя - вот тогда уж будет совсем глупо.
Через некоторое время Демьян вернулся с приставной лестницей руках.
- Что бы я без тебя делал, а, Дёмушка? - восхищённо сказал Федя.
- По деревьям бы и лазал, - усмехнулся Демьян, устанавливая лестницу так, чтобы не шаталась.
Федя с надеждой и волнением смотрел на заветное окно - пусть только горит, пусть только посидит ещё совсем немного Иван Васильевич!
- Давай, Фёдор Алексеич, готово. Ты только когда на самом верху будешь, не высовывайся слишком сильно, а то упадёшь прямо к государю в окно, - напутствовал Демьян.
Федя представил, что бы он делал, если бы действительно упал к Ивану Васильевичу в окно, и сердце приятно сжалось. Он ступил на первую перекладину лестницы, затем на вторую. Демьян придерживал её у основания, чтобы в случае чего подхватить отважного влюблённого. Когда позади осталось десять перекладин, Федя смог увидеть комнату в окне. Одна из створок была закрыта, и сквозь цветные стёкла было почти ничего не различить, зато вот с другой стороны, нужной Феде, окно было открыто.
Иван Васильевич сидел за письменным столом, сосредоточенно глядя в бумаги. Он явно был чем-то рассержен, его брови сошлись на переносице, а взгляд хаотично бегал по строкам витиеватых букв. Вдруг он отложил документ, отбросил перо в сторону и с грохотом отодвинул кресло от стола, встал, подошёл к окну. Федя затаил дыхание и прижался к стене, всеми силами стараясь не попасть в полосу света, падавшего из окна. Спрятавшись кое-как за веткой вяза, на которой собирался сидеть, - слава Богу и сообразительности Демьяна! - Федя не мог оторвать глаз от Ивана Васильевича.
Иван Васильевич посмотрел в апрельское небо, всё усыпанное звёздами, потом опустил взгляд вниз - на крыльцо, и почему-то улыбнулся. Тогда и Федя тоже улыбнулся, забыв, где он и что он: государь перед ним, да ещё и такой простой, уставший... Федя всё ещё не мог отделаться от предрассудка о том, что Иван Васильевич - это какое-то высшее создание, божество, а не обычный человек, который может уставать, смеяться, улыбаться и, может быть, даже любить... И в такого Ивана Васильевича Федя влюблялся ещё больше, чем в несокрушимый, подобный солнцу образ царя, который рисовал себе раньше.
Иван Васильевич, постояв несколько минут, закрыл окно. Вскоре погас и свет, а Федя всё ещё стоял на лестнице, не в силах заставить себя спуститься вниз. Ему казалось, что он побывал на небе, в Раю, и теперь должен снова вернуться на землю - впрочем, для него так оно и было.
Но Демьян тоже следил за окном, и позвал снизу:
- Фёдор Алексеич, посмотрел - и хватит, спускайся давай и спать пойдём, скоро уж светать будет!
- Иду, Дёмушка, иду, - отозвался Федя и осторожно спустился на мягкую траву.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Иван Васильевич, затушив свечу, всё ещё не мог уснуть - он думал о том, что не давало ему покоя весь вечер. Перед его глазами застыл образ поющего, бегущего вприпрыжку кудрявого мальчика, краснеющего при одном только взгляде на него и, конечно, даже не догадывающегося о том, кто такой Орфей. Ивану Васильевичу, умудрённому годами, было гораздо проще понять, почему все мысли только о нём, потому как не в первый раз он чувствовал томление сердца и желал только одного - спокойного и безмятежного сна вдали от собственных мыслей. Но та же самая мудрость, что открывала ему причину этого волнения чувств, которые Иван Васильевич уже давно почитал умершими и даже похороненными, та же самая мудрость заставляла его сомневаться в них. Это юный отрок, опьянённый первой любовью, может так просто и быстро принять её в себе, а взрослому человеку с разбитым сердцем и загрубевшей душой нужно гораздо, гораздо больше времени для того, чтобы примириться с самим собою.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Они уже почти достигли крыльца, когда Федя вспомнил о первоначальной цели своей ночной прогулки.
- Дёмушка, подожди! Я же не за тем шёл, - сказал он, вызвав у Демьяна усталый вздох. - Мне в церковь надобно, ты иди, а я потом приду.
- Ну уж нет! Ежели идти, то вместе - мало ли, куда ты без меня ещё решишь залезть, - возразил Демьян, даже уже не удивляясь тому, что Феде посреди ночи понадобилось пойти в церковь.
Чуть поколебавшись, Федя сказал:
- Хорошо, пошли. Токмо стой где-нибудь в отдалении, я один хочу.
- Мне лучше всего будет у дверей встать, чтобы ежели кто пойдёт, я мог бы тебя предупредить - а ты будешь внутри один.
Федя кивнул, они развернулись и направились к Успенской церкви. Демьяну оставалось только надеяться на то, что двери окажутся запертыми и вся эта нелепая авантюра закончится, но его надежды не оправдались - то ли стрельцы, которым было поручено совершить вечерний обход храмов и соборов Слободы, сегодня были слишком рассеяны, то ли что ещё, только двери легко открылись от толчка Фединой руки, и тихий, короткий скрип возвестил о приходе незваных гостей.
- Ну что, я пошёл, - сказал Федя, взяв руку Демьяна и с благодарностью сжав её. - Спасибо, Дёмушка. Даже не знаю, что бы без тебя делал.
Демьян чуть улыбнулся, подталкивая его внутрь - он не любил ни похвал, ни благодарных взглядов, обращённых на него. И дело было даже не в скромности, а в абсолютной уверенности Демьяна в бесполезности подобных чувственных жестов.
- Иди уже, Фёдор Алексеич, а то и вправду светло уж станет, а тебе утром государю служить, - напомнил он и закрыл за Федей дверь.
Оказавшись в тёмном, пустом храме, Федя почувствовал, как страх накрывает его вновь. Стараясь не очень стучать каблуками, - слишком жутко было слышать гулкий, одинокий звук шагов в густой тишине - Федя ушёл в правый предел и опустился на колени перед образом, стоявшим у окна, чтобы было хоть немного света, пусть даже лунного.
Федя посмотрел наверх, и сначала даже немного испугался - прямо на него смотрела с Семистрельной иконы Богородица. В темноте изображения оживают, границы стираются, и кажется, что написанные краской веки плавно опускаются, изредка моргая, а уста улыбаются.
Богородица смотрела прямо на него, а Федя смотрел на неё, ничего не говоря и даже не думая. Ему хотелось, чтобы кто-то просто посмотрел на него так, без злобы, зависти, коварства и разочарования. Раньше так на него смотрела матушка, теперь, наверное, ещё и Демьян, но в последнее время Федя заметил, что он стал избегать долгих взоров.
Федя перекрестился, и стал говорить медленно, тихо:
- Пресвятая Богородица, как-то раз матушка, укладывая меня спать, уже затушила свечи, спела колыбельную, а прежде, чем поцеловать, сказала кое-что очень странное, чего я тогда совсем не понял. Всего одну фразу: "Жди, Федюша, жди свою любовь. Пусть много придётся тебе страдать, но, найдя её, ты станешь самым счастливым юношей на свете: иные женятся по расчёту, а ты будешь счастливее их всех в тысячу раз, найдя свою любовь на бранном поле". Сказав это, она не дождалась ответа, быстро поцеловала меня и ушла. Я тогда, конечно, ничего не понял, но теперь... Ведь государя я впервые увидел у стен Полоцка, во время битвы. Неужели матушка мне предсказала это? Но разве так может быть?
Богородица молчала, но её взгляд отнюдь не был безмолвным для Феди. Когда долго на что-то смотришь, невольно придаёшь этому свои собственные смыслы, и вот уже это что-то кажется не таким чужим и незнакомым, и даже наоборот - становится родным и близким сердцу. Вот и Феде почудилось в темноте, что Богородица тоже страдает от своей любви к Богу-отцу, которого не может даже увидеть. Любой правильный православный человек осудил бы себя за такую мысль, но Феде было неизвестно религиозное сознание, и поэтому он понял все по-своему.
- Пресвятая Богородица, молви, - начал он снова, приложив руку к сердцу, - что мне сделать, чтобы любовь перестала быть страданием? В сердце твоё вонзены семь стрел, а мне чудится, что в моё сердце тогда, когда я государя увидел, вонзились тысячи, даже больше, чем тысячи стрел. Теперь ни на минуту не выходит он из мыслей моих, не могу вздохнуть свободно - грудь будто сковали железными тисками, а когда он смотрит на меня, то и подавно... Кажется, вот-вот в замертво упаду. Всего одного дня хватило, чтобы я понял, что больше никогда не смогу разлюбить его, что эти стрелы в моём сердце навсегда... Неужто мне теперь всю жизнь свою терзаться?
Раньше бы он доверился Демьяну, но что-то было в этом чувстве такое, что можно открыть только Божественному, а не земному, каким бы близким и верным оно ни было. Приложившись к иконе, Федя ещё долго что-то шептал - на утро и сам не вспомнил бы, что именно. Усталость сковывала его сознание и тело - от волнения и сердечных переживаний она не могла завладеть им раньше, но теперь, когда он наконец смог вздохнуть спокойно и пролить так легко дававшиеся ему слёзы, она накрыла Федю с головой.
Через четверть часа Демьян вошёл в церковь и обнаружил Федю спящим возле окна. Покачав головой и снисходительно улыбнувшись, он легко поднял его и понёс в своих сильных крепких руках обратно в покои. Первые лучи солнца смещали луну с небосклона, просыпались одна за другой птицы: природа оживала, а у Феди оставалась пара часов спокойного сна перед вступлением в должность главного государевого кравчего.