•4•
«Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нём рано волновали кровь»
А.С. Пушкин, "Евгений Онегин"
:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:
Лето от Рождества Господня 1564, апреля день двадцать седьмой, Александровская слобода
:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:
Ночью Иван Васильевич проснулся оттого, что где-то далеко кто-то кричал. Сначала ему показалось, что крик доносился с улицы.
Поднявшись с постели, Иван Васильевич подозвал постельничьего.
- Митрофан, кто там кричит? Вели дознаться.
- Так вестимо кто кричит, государь, - отозвался Митрофан недовольно: он тоже не мог уснуть из-за криков.
- Кто? Говори ясней, не ходи вокруг да около.
- Так любимец твой за стенкой и кричит. Что там у него стряслось, одному Богу известно...
- Фёдор? - насторожился Иван Васильевич.
- Он самый.
Сон окончательно покинул его. Он велел:
- Поди разузнай, что случилось.
Митрофан, недовольно охнув, встал, отворил дверь и вышел. Иван Васильевич стал прислушиваться, но криков больше не было слышно: всё стихло, и он подумал, что начинает сходить с ума.
Тем не менее, сон не шёл. Иван Васильевич зажёг свечу, подобрался на цыпочках к той стене, что отделяла его покои от фединых, встал на высокий сундук: благодаря своему немалому росту, рукой он доставал до потолка. На стене один из кирпичей был положен неровно, и неопытному взгляду это показалось бы простой халатностью зодчего, закладывавшего стены, но не всё так просто было в государевом дворце. Кирпич этот свободно вытаскивался, и через образовавшееся в стене пространство можно было увидеть всю соседнюю горницу как на ладони, притом находившиеся в ней люди едва ли смогли бы заметить это, потому что отверстие в стене было проделано как раз над небольшой полкой с резными дверцами и было скрываемо ею на половину.
Наверное, всякий бы очень удивился, увидев самого государя всея Руси в таком странном положении, но удивляться было некому, поэтому Иван Васильевич стал осматривать покои и прислушиваться. Он увидел Федю, кажется, уже уснувшего - удостовериться в этом наверняка было невозможно, потому что света было слишком мало - всего одна единственная лучина, стоявшая на столе у изголовья кровати. Вскоре Иван Васильевич разглядел и Демьяна, склонившегося над Федей: он держал в руках что-то белое и осторожно касался фединого лица - тогда Иван Васильевич вгляделся попристальнее и увидел, что всё оно избито и изранено, а волосы влажны от дождя.
В задумчивости Иван Васильевич задвинул кирпич на место и вернулся в постель: мысли его были беспокойны.
Вскоре вернулся Митрофан и сообщил то, что узнал от постовых, которые помогли Демьяну занести Федю во дворец: их сведенья, впрочем, не пролили слишком много света на случившееся, потому что рассказ их был сбивчивым и испуганным. Иван Васильевич отпустил Митрофана, а сам вернулся в постель, надеясь, что там получится отдаться неге сна, но тщетно: в ту ночь ему так и не удалось уснуть.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федин сон тоже был неспокоен. Видения сменялись одно другим, и были среди них очень странные, не имеющие никакой связи с самим Федей и его жизнью, но были и до жуткого оцепенения похожие на явь.
Одно из них запомнилось ему особенно хорошо. Обыкновенно сны забывались Федей в первые же минуты по пробуждении, но этот сон он запомнил на всю жизнь, будучи совершенно уверенным в его пророческой силе.
В этом сне Федя видел себя, но не был собой, то есть смотрел со стороны, словно через прозрачное стекло: всё видел, но не мог никак повлиять на происходящее.
Одет он был в длинную расшитую жемчугом и серебром рубаху, какой у него на самом деле никогда не бывало. Горница вокруг была незнакомая, но Федя точно знал, что это государевы покои, хотя никогда не видывал их. Тот, другой Федя вошёл туда, и настоящему Феде стало жутковато - всё же очень странно было видеть самого себя со стороны. Вдруг в его голову пришла догадка: "Я же внутри царицыного зеркала, а это - моё отражение!"
Догадка эта не была лишена смысла. Федя точно помнил, что окна всего дворца выходили на восток, а здесь - на запад, и дверь была с противоположной стороны.
Зеркальный Федя настоящего не замечал. Было видно, что он кого-то ждёт. Федя присмотрелся попристальнее в темноту покоев, и в дальнем углу различил кресло, а в нём - фигуру высокого человека. Как только Федя посмотрел на него, он заговорил:
- А, это ты, Федя? Здравствуй. Проходи, не бойся - я же сам тебя позвал.
Это был Иван Васильевич. Федя мысленно отругал себя за несообразительность - конечно это он, кто, кроме него, может быть в его покоях?
В эту минуту зеркальный Федя исчез, и Феде настоящему стало страшно: всё же с ним одиночество перед лицом опасности чувствовалось не так сильно. Иван Васильевич продолжал. Голос его был непривычно строгим и низким, говорил он размеренно, как маятник часов.
- Знаешь ли ты, Федя, что ежели кто полюбился мне - тому уж не уйти?
Федя не знал, что на это отвечать: всё было так странно и совсем не сочеталось с тем светлым образом, который он лелеял в своих мечтах и который так любил.
- А очи у тебя дивные, Федя... - сказал Иван Васильевич спустя некоторое время. - Но ведь окромя очей должно быть в человеке что-то ещё.
- Для тебя на всё готов, ежели ты об этом, - наконец пролепетал Федя.
Иван Васильевич, усмехнувшись, протянул ему руку, маня к себе. Федя осторожно подошёл и подал свою руку в ответ, ожидая того нежного обращения с собой, какое Иван Васильевич оказывал ему обыкновенно в последние дни, но стоило только их пальцам соприкоснуться, как Федя почувствовал, что его руку схватило железной хваткой.
Федино сердце быстро заколотилось от страха, а вместо радости он ощутил лишь оцепенение. Иван Васильевич, не обращая на это никакого внимания, силой усадил его к себе на колени и свободной рукой взял за подбородок.
- Будешь служить мне верно, получишь всё, чего пожелаешь, - тихо сказал он.
Федя даже во сне чувствовал, что плачет. Сон этот длился бесконечно, по завершении начинаясь вновь, и ничего в его течении не менялось.
Федя не помнил точно, сколько раз всё это повторилось. На рассвете он проснулся.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Первым, что он увидел по пробуждении, было лицо Демьяна. Покои были залиты солнечным светом, окна были распахнуты, и через них лился потоком свежий утренний воздух. Вся слобода, весь Александров, все лежавшие вокруг просторы, поля и леса оглашались звеневшими на разные голоса колоколами: только что закончилась воскресная обедня. На ветке дерева, росшего прямо перед дворцом - того самого, на которое Федя забирался несколько дней назад, чтобы заглянуть в государево окно - сидели рядом два скворца и распевали свои незамысловатые песни.
- Доброе утро, Фёдор Алексеич, - сказал Демьян, стараясь не выдать своей усталости, но получилось у него не ахти.
Федя слабо кивнул ему головой и попросил шёпотом:
- Зеркало... Подай зеркало, Дёмушка.
Демьян принялся было его отговаривать, но Федя настойчиво, упорно повторял: "Зеркало, Дёмушка, зеркало!". Тогда Демьян подал ему маленькое овальное зеркало с резной деревянной ручкой и на всякий случай отошёл в сторону.
Федя взглянул на себя. По всей левой его щеке расползся фиолетовый синяк, а на правой алела затянувшаяся за ночь рана, кожа была бледной, без нежного, живого розового румянца, который всегда цвёл на его щеках, даже во сне, а тогда, когда поблизости появлялся Иван Васильевич, становился из розового алым.
- Фёдор Алексеич, ты не тревожься - быстро всё заживёт, вчера вечером было хуже, места живого на тебе не оставалось - а сегодня только царапина да синяк, - сказал Демьян, попытавшись забрать у Феди злосчастное зеркало.
Но Федя не слышал его утешений. Взгляд его помрачнел, налился свинцом, в глазах забушевала буря и засверкали тысячи молний. Федя с силой вырвал руку и швырнул зеркало об пол.
В прозрачной тишине весеннего утра звон осколков показался Демьяну оглушительным. Он и подумать не мог, что в Фединых тонких хрупких руках оставалось столько силы.
Федя же будто и не слышал ничего. Он смотрел внутрь себя.
Демьян хотел было отправиться за веником, но потом решил, что оставлять Федю наедине с осколками было бы опрометчиво. Мало ли, что может прийти в его голову.
Поэтому Демьян стал собирать то, что осталось от зеркала, голыми руками. Несмотря на проявленную им осторожность, он всё же получил пару порезов, но даже не заметил этого, потому что наблюдал за Федей, который вышел из оцепенения и громко зарыдал, закинув голову назад и приложив руку ко лбу. Этот жест не был наигранным и неестественным - наоборот, только один Федя, пожалуй, и мог позволить себе так картинно плакать: искалеченное совершенство его красоты казалось ему сейчас величайшим в жизни горем.
- Ты подумай, Дёмушка... Что мне теперь делать? Он разлюбит меня, разлюбит, как токмо увидит! Ведь это ещё хуже, чем родиться некрасивым - быть столь прекрасным, как я, да из-за завистников, из-за бесовского наваждения красу свою потерять навек!
- Полно, Фёдор Алексеич, не надобно. Синяк быстро пройдёт. Ты вспомни, как однажды в детстве пожелал забраться на крышу и расшиб колено, вспомни, как быстро тогда на тебе всё зажило, - сказал Демьян, подав ему мягкий вышитый кружевом платок. Федя утёр им слёзы, но всё ещё не мог успокоиться.
- Ты думаешь, оно пройдёт? - спросил он, захлебнувшись посреди фразы всхлипом.
- Непременно пройдёт, Фёдор Алексеич, - заверил его Демьян.
Федя уже начал успокаиваться, как вдруг с новым потоком рыданий произнёс:
- Но ведь я должен быть самым красивым перед ним! Иди, доложи, что я захворал и не смогу прислуживать Ивану Васильевичу. Иди, так и доложи: «Фёдор Алексеич болен, сегодня и завтра не придёт».
- Ты, кажется, в любви-то ничего и не смыслишь, Фёдор Алексеич, - улыбнулся Демьян. - Неужто ты думаешь, что ежели государь тебя и в самом деле полюбил, так разлюбит из-за того, что у тебя на ланитах синяк да царапина?
Федя с надеждой посмотрел на него.
- Думаешь, не разлюбит?
- Настоящая любовь - она в душе, Фёдор Алексеич. Коли уж любишь, так никакие царапины не страшны.
Федя рассмеялся сквозь слёзы. Надо отдать Демьяну должное: при всей своей серьёзности он оставался единственным человеком, способным заставить Федю рассмеяться не смотря ни на что.
- Это всё Максим виноват, - угрюмо сказал Федя.
- А я говорил тебе, что не стоило с огнём играть.
- Ты сразу догадался, что это он?
- А кто ещё? Никто другой и не посмел бы, и не смог бы. Ведь его сила в том, что он не один, Фёдор Алексеич, что за ним люди идут.
- Я тоже не один - у меня есть ты и Иван Васильевич.
- Ивана Васильевича у тебя пока нет, - усмехнулся Демьян.
- Будет. И Максим мне в этом не помешает! Я ему отомщу!
- Ну уж нет, я тебе этого не позволю, Фёдор Алексеич. Ты уже наделал глупостей, да таких, что на тебя напали. А ежели б убили они тебя? Ты даже об этом и не задумывался.
Федя вздрогнул - Демьян, заметив его испуг, смягчился и сказал куда заботливее, но с прежней волей голосе:
- Я сам всё улажу, Фёдор Алексеич. Тут нужна холодная голова, а у тебя все мысли одним токмо государем заняты.
Федя улыбнулся и кивнул.
- Что правда, то правда, Дёмушка... Делай всё, как должно, по своему уму - только накажи его, пусть он мучается также, как я!
Демьян молча кивнул. На несколько минут повисла тишина: каждый думал о своём. Первым очнулся Демьян:
- Ты бы хоть поел чего-нибудь, а, Фёдор Алексеич? - с надеждой спросил он.
Федя равнодушно пожал плечами - аппетита у него не было совершено, как обычно бывает у юношей отчаянно влюбленных.
- Ну хочешь, я оладьев с мёдом принесу? Али хочешь каши на сливках?
Федя покачал головой: единственное, чего ему сейчас хотелось - это увидеть Ивана Васильевича, но позволить себе появиться перед ним с избитым лицом он не мог.
- Фёдор Алексеич, так не пойдёт. Так и до голодного обморока недалеко, с твоей-то худобой.
- Хорошо: тебе, Дёмушка, виднее. Токмо об одном тебя попрошу: выпроси в девичьей, что в царицыных палатах, хороших белил, - проговорил Федя, ухватившись за его рукав и умоляюще взглянув ему в глаза.
- Белил? А на что тебе белила, Фёдор Алексеич? - нахмурился Демьян.
Федя смущённо потупил взор.
- Ну как... Ежели Иван Васильевич вдруг ко мне придёт, да и не токмо он - кто угодно, ведь негоже мне синяком своим светить.
Демьян невероятно красноречиво вздохнул, закатив глаза.
- Фёдор Алексеич, тебе ли не знать, что намешивают в эти белила... Ядовитой всякой гадости, да и ничего боле. Их на лицо намажешь, так на следующий день проснёшься без кожи вовсе - сожгут дотла.
- Ну и пускай! Главное, чтобы Иван Васильевич не видел моих синяков, перед ним я должен быть всегда красивым, - беспечно отмахнулся Федя.
- И не проси - белил не принесу. А ежели всё ж тебе так приспичило чем-нибудь лицо вымазать, так я тебе лучше муки принесу с кухни. От муки ничего не будет, она из хлебов делается, да и выглядит ничем не хуже твоих белил.
Федя не нашёл в себе сил спорить и отпустил Демьяна на поварню, а сам упал обратно в пышные горы подушек, улыбаясь. Он снова вспомнил об Иване Васильевиче, а странные сновидения, посетившие его этой ночью, стали понемногу забываться, вытесняемые искрами ощущений, чувств и событий вчерашнего вечера.
Вскоре Демьян вернулся, принеся с собой гору блинов, щедро политых маслом и вареньем, плошку малины, неизвестно откуда взявшейся в конце апреля, отвар лечебных трав и банку муки.
- Дёмушка, так обещал же оладушки! - расстроенно воскликнул Федя: видимо, одной любовью всё-таки сыт не будешь.
- Прости, Фёдор Алексеич, что было - то и принёс. Оладьев сегодня не стряпали.
- Ладно, давай уж что есть, - снисходительно сказал Федя, всем своим видом показывая, что выбираться из постели к столу он не намерен.
Демьян подал ему завтрак в постель, хотя обыкновенно не допускал такого - только тогда, когда Федя был болен. Но обстоятельства были вполне соответствующие, так что Федя стал неспешно есть, забрав тарелку в постель и, конечно же, оставляя на шелковых простынях ярко-красные пятна малинового варенья. Демьян, смирившись, скрылся где-то в недрах одного из многочисленных сундуков, чтобы достать чистого белья.
- Дёмушка, ты не забыл сообщить, что я сегодня да завтра служить Ивану Васильевичу не смогу? - спросил Федя, принимаясь за горьковатый травяной отвар и заедая его малиной.
- Не забыл, Фёдор Алексеич, не забыл. У меня связи покрепче твоих, уж я-то надёжных людей знаю.
- И кому ж ты доложил обо мне?
- Царскому спальнику, Митрофану - мы с ним на короткой ноге, - просто ответил Демьян.
Федя изумлённо воззрился на него.
- И когда это ты успел с царским спальником сойтись?
Демьян только неопределённо пожал плечами.
- А что Максим? Ты видал его?
- Видал.
- Ну и что?
- Ничего.
- Как ничего? Ведь ты же обещал, что он будет наказан!
- Будет, токмо не я же буду его наказывать, Фёдор Алексеич. Ты всё хвалился мне, что государь тебя под свою опеку взял - вот и пришла пора воспользоваться его любезным предложением. Когда оправишься и сможешь снова ему служить, всё расскажешь.
Федя заинтересованно взглянул на Демьяна.
- А что, Дёмушка - мысль правильная. Токмо мне так долго ждать не хочется, я сам к Ивану Васильевичу сегодня же вечером приду.
- Фёдор Алексеич, не надобно. Ничего хорошего из этого не выйдет. Как ты себе это представляешь - к самому государю в покои?
- Очень даже представляю, - лукаво улыбнулся Федя.
- Фёдор Алексеич, это тебе не шутки. Одно - это когда государь тебе благоволит, сие дело благое, но совсем иное - когда ты к нему заявишься прямо в покои без предварительного сговору. Во всём меру знать надобно.
- Именно потому, что он мне благоволит, я сегодня к нему и наведаюсь - токмо надо набелиться твоей мукой да приодеться...
Демьян понял, что эта идея овладела Федей всецело, и отпускать его не собирается. Вздохнув, он стал собирать посуду.
- Одни беды с тобой, Фёдор Алексеич, да ничего боле, - покачал он головой. - Вылезай из кровати, я перестелю - посмотри, все простыни вареньем запачкал, да и себя тоже.
Федя послушно вылез, сел у окна и принялся любоваться видами слободы и поля, с каждым днём расцветавшего всё пышнее.
Внезапно в дверь постучали - Федя удивлённо оглянулся на Демьяна.
- Ты кого-то ждёшь?
- Никого. Кого мне ждать, Фёдор Алексеич?
- Отвори.
Демьян отворил. За дверью стоял высокий холоп с необычайно надменным выражением лица.
- Гостинцы Фёдору Алексеичу от государя для скорейшего выздоровления. Заносите, - сказал он.
- Гостинцы? Нам не сообщали ничего... - удивлённо, но радостно проговорил Федя, подбежав поближе.
Демьян, вспомнив, что запачканную вареньем рубашку Федя сменить так и не успел, поспешил закрыть его собой от посторонних глаз.
- Токмо что государь распорядился. Как ему доложили, что болен ты, Фёдор Алексеич, так он и велел из казны передать тебе соболей да лисиц, а на поварне выделить чаю горячего, сколько надобно, да меду цветочного, - пояснил холоп.
Федя высунул голову из-за плеча Демьяна, с интересом посматривая на вносимые холопами вещи. Чего только среди них не было: соболья шкура, горностаи, шуба из лисицы с пушистым хвостом на воротнике, чёрная норковая накидка с драгоценной алмазной застёжкой, поднос с чайником тонкой восточной работы, расписанный золотыми жар-птицами и алыми цветами, из носика которого шёл пар, плошка варенья - а последним внесли небольшой кованный ларец из серебра и драгоценных камней - он привлёк федино внимание сильнее всего остального.
- А это государь просил передать лично с пожеланиями поправляться и восхищением вчерашним твоим нарядом, Фёдор Алексеич, - сказал главный из холопов, указывая на ларец.
- Благодарствую... Ивану Васильевичу поклон и восхищение моё его подарками передай, - не в силах держать лицо перед гонцом, трепещущим от волнения голосом сказал Федя.
Когда холопы покинули покои, Федя засмеялся и на радостях слишком крепко обнял Демьяна, так что тот еле мог дышать.
- Дёмушка, Дёмушка! - щебетал Федя, накинув на себя соболью шкуру: она была настолько велика по сравнению с ним, что мохнатым шлейфом волочилась по полу. - Ты погляди токмо, какова шубка! Я её, пожалуй, на кровать постелю. Накидку стану на улице носить... Жаль, что сейчас не зима: уж я бы в ней пощеголял, то-то бы все обзавидовались! А горностая я стану просто так носить, он ко мне будет очень идти, ежели в волосы вплести жемчугов да чего-нибудь ещё...
- Ох и легко же тебя задобрить, Фёдор Алексеич, - скептически ответил Демьян на его речи. - Хороша твоя любовь, ежели у тебя от мехов да драгоценностей глаза разбегаются во все стороны.
Федя смутился.
- Ты всё переиначиваешь, как всегда - ничего у меня глаза не разбегаются... Просто я рад, что Иван Васильевич так обо мне заботится.
Но тут федин взгляд зацепился за ларец, и все дальнейшие попытки чем-то отвлечь его внимание были бы тщетны. Прерывисто дыша и даже немного дрожа, Федя откинул крышку. Изнутри ларец был обит синим аксамитом, а в середине было сделано углубление. В нём лежал перстень, каких Федя при всей своей любви к драгоценностям никогда ещё не видывал и даже не мог себе вообразить: он был не слишком велик, но и не слишком мал, и все детали его были выполнены так изящно и невесомо, будто не из серебра, а из хрусталя. В центре перстня сиял, переливаясь множеством граней, невиданной красоты тёмно-синий - точно федины глаза - сапфир, а вокруг него - множество цветов, отлитых из серебра, но не отличимых от живых, и у каждого в середине светилось по маленькому лазоревому алмазу.
Федя долго не мог решиться не то что надеть столь дорогой подарок, но и даже просто взять его в руки.
- Дёмушка, это, должно быть, какая-то ошибка... Ведь не может же это быть мне!
Демьян заглянул через его плечо.
- Да уж вряд ли государь ошибся, Фёдор Алексеич.
Федя всё же решился наконец взять перстень в руки. Он оказался чуть тяжеловатым, и Федя некоторое время держал его в руках, привыкая к холоду серебра и камений, а потом, чуть усомнившись, всё-таки надел его на безымянный палец правой руки - перстень пришёлся точно впору, как будто был сделан по фединой руке.
- Фёдор Алексеич, ты ж не невеста, надень на левую руку, - с укоризной заметил всевидящий Демьян.
- Верно, Дёмушка - не невеста. Но такой перстень просто так не дарят, это знак! Иван Васильевич хочет, чтобы я стал его... Как это назвать? Впрочем, неважно. Я чувствую, что это её перстень...
- Чей "её"?
- Царицы Анастасии! Никто, окромя её, не мог носить такого перстня - не кабардинская же княжна, сам подумай!
- Фёдор Алексеич, чей бы он ни был - это ничего ещё не значит. Пока государь тебе всё напрямую словами не скажет - нечего и думать о взаимности.
- Да куда уж прямее? Он мне перстень подарил, а перстень когда дарят? Когда сватаются! Очевидно же, Дёмушка, - взволнованно лепетал Федя, не отрывая глаз от своей руки, на которой поблёскивал в солнечных лучах драгоценный перстень.
На фединой руке он смотрелся удивительно хорошо, словно всю жизнь там и носился. Ни один сапфир из фединых богатств не был так похож по цвету на синий омут его очей, не видывал он серебра столь благородного и тонкого. Судя по чернению и небольшой затёртости, какая бывает на старых камнях, перстень этот был старинным, и до Феди успел повидать долгую вереницу хозяек, но вряд ли хоть на одной руке он мог смотреться так хорошо, как смотрелся на фединой.
- Ну ты и придумал, Фёдор Алексеич: государь к тебе сватается. Постыдился бы хоть, - проворчал Демьян.
- Я не говорил, что сватается, я говорил, что ежели перстень подарил - так уж в любви его сомнений нет, - упрямо возразил Федя.
- Садись лучше чай пить с вареньем, всё одно больше пользы будет, - сказал Демьян, накрывая на стол.
Федя послушно сел, но, держа в руках чашку, всё равно не мог удержаться и рассматривал свой перстень со всех сторон, в результате чего, разумеется, чай пролился прямо на него.
- Фёдор Алексеич, это уже никуда не годится. А ежели бы ошпарился? Слава Богу, что чай остыть успел.
- Дёмушка, мне некогда думать про чай! Когда ты влюблён, всё вокруг перестаёт существовать, понимаешь?- мечтательно проговорил Федя.
- Ну-ну. Для чего токмо нужна эта любовь - не понятно.
- Любовь нужна сама для себя. Без неё никак не можно жить!
- Очень даже можно.
- Ну, может быть, и можно, да то будет не жизнь, а так - существование. Понимаешь, Дёмушка, я вот раньше жил будто бы в тумане, и смысла в моей жизни никакого не было - а теперь туман рассеялся, и смысл тоже появился.
- Смысл можно и в другом найти. Ты бы лучше переоделся, Фёдор Алексеич.
- А ты сперва скажи, Дёмушка - вот в чём смысл жизни? Скажешь - тотчас же переоденусь!
- Фёдор Алексеич, не торгуйся.
- Не скажешь - и не подумаю переодеваться!
Демьян вздохнул: он явно был не в лучшем расположении духа для того, чтобы размышлять о смысле жизни.
- У каждого этот смысл свой, Фёдор Алексеич, да и не каждому дано его найти.
- Ну я же нашёл.
- Вот и молодец, что нашёл. Всё, иди переодеваться.
- Нет, ты сперва скажи, нашёл ли ты сам смысл жизни?
- Нет. Я считаю, что смысл жизни и есть в его поиске - а коли ты его нашёл, так и жить уж незачем.
Федя с восхищением и гордостью посмотрел на Демьяна.
- Какой же ты, Дёмушка, умный!
Демьян промолчал, чуть нахмурившись. Похвалы, пусть и заслуженные, всегда смущали его и даже раздражали: они мешали ему двигаться вперёд. Он жил внутри своего крошечного мирка, ограниченного размерами "мышиного закутка", как говорил Федя, но в этом закутке горел огонь пока что не гениального, но уже необычайно одарённого и трудолюбивого творца. В этом закутке не было окон, и поэтому свет никогда не наполнял его - только скромная лучина освещала его день и ночь. Так и похвалы никогда не проникали в душу Демьяна, потому что он привык работать при лучине - солнечный же свет ослеплял его. Только в своём тёмном закутке Демьян мог двигаться вперёд, оценивая результаты своего труда единственно своим умом - а истинный творец сам себе самый строгий судья и самый требовательный начальник.
- Иди уже переодеваться, Фёдор Алексеич.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Всё оставшееся до вечера время Федя коротал за рассматриванием подарков и питьём чая с мёдом и малиновым вареньем, леча свою мнимую болезнь. Мысли его были всецело заняты выбором наряда для вечернего посещения Ивана Васильевича. Наряд этот должен был быть составлен в самом тонком вкусе, быть одновременно и непринуждённо-скромным, и изысканно-богатым.
Если в выходном наряде, предназначенном, к примеру, для пира, Федя мог позволить себе множество крупных и витиеватых украс, диковинных орнаментов и фасонов, то этот случай представлял собою нечто совершенно иное. Это ведь не просто царский приём, это - личная встреча с Иваном Васильевичем, что в федином представлении было куда важнее.
Одеться нужно было так, чтобы со стороны было невозможно и предположить, как долго этот наряд придумывался, составлялся и переделывался, Федя должен был выглядеть так, словно только что вышел из своих покоев, не утрудившись даже окинуть беглым взором своё отражение в зеркале.
Все эти требования были предъявлены Демьяну. Он, впрочем, ничуть не растерялся и даже нашёл, что добавить:
- А ещё не надевай никаких украс, окромя государевого перстня, чтобы сразу бросался в глаза. Это государю непременно придётся по нраву.
- Точно! - закивал головой Федя. - Дёмушка, выручи меня, придумай всё, как ты умеешь - а я только сверху на плечи горностайчика накину, коего Иван Васильевич подарил, да синяки мукой засыплю.
После этого диалога Демьян с головой погрузился в горы фединых нарядов, и ничто уже не могло привлечь его внимания: он ничего не слышал и не видел, кроме кафтанов, ферезей, червчатых сорочек и рубах да аксамитных портов. Федя, не переставая улыбаться, снова и снова перебирал свои подарки, одновременно размышляя о том, что будет говорить Ивану Васильевичу, когда без предупреждения явится в его покои.
Как на зло, Феде вспоминался кошмар, увиденный этой ночью. Конечно, всё это не более, чем фантазия воспалённого ума, но Федя был в некоторой степени суеверен, и поэтому ему в странном видении виделось нечто пророческое. Промучившись около двух часов, Федя хотел было позвать Демьяна в надежде на то, что он уже закончил или хотя бы не так занят, но, бросив унылый взгляд в сторону слабо копошащейся горы одежды в углу, Федя понял, что эта гора не способна сейчас внимать его душевным переживаниям.
Напряжение росло в Феде всё сильнее и сильнее, но рассказать о нём Демьяну было страшно. Во-первых, он сейчас поглощён нарядами, а во-вторых, даже Федя при своём полном отсутствии аналитического мышления мог предположить, что получит в ответ на свои откровения. Разумеется, сначала Демьян скажет, что никаких пророчеств не существует и что всё это бред, а потом прочитает лекцию о том, что Иван Васильевич - действительно опасный человек и лучше держаться от него подальше. "Если он и вправду так думает, то зачем сейчас придумывает мне наряд?" - с лёгкой обидой подумал Федя.
Спустя ещё некоторое время лёгкая обида переросла во вполне себе существенную. Уж если Федя решил вбить в свою ангельскую головку какую-нибудь мысль, то засядет она там прочно и надолго, а вытравить её будет весьма непросто.
Так случилось и на этот раз: когда Демьян с торжествующим видом вышел наконец на середину горницы, чтобы продемонстрировать плоды своих трудов, Федя окончательно убедился в том, что и в ночном кошмаре, и во всех остальных мелких неудачах виноват Демьян со своими нравоучениями.
- Фёдор Алексеич, взгляни, - скромно сказал Демьян.
Федя, безупречно войдя в выдуманный только что самим же собой образ, с негодованием повернулся к нему и смерил холодным взглядом, чуть приподняв заломленную посредине бровь, но весь эффект был испорчен, потому что никакие убеждения не могли воздейстовать на Федю сильнее, чем с тонким вкусом подобранный наряд, который Демьян уже преподнёс ему и разложил на постели.
На первый взгляд, ничего особенного в наряде не было. Состоял он из трёх простых деталей: ситцевых портов ярко-синего, как морская волна, цвета, сорочки с васильками, вышитыми шёлковой нитью, и светло-голубого суконного кафтана с длинными, до самой земли полами и пуговицами из маленьких жемчужин. Каждый предмет его по отдельности не представлял из себя чего-то выдающегося, но именно в их сочетании заключался весь секрет очаровательной простоты и скромности, коими дышало всё - от воротника с васильками до самой последней жемчужинки.
- Я об сапогах было думал, Фёдор Алексеич, да потом решил, что их вовсе не надобно - иди в шёлковых своих черевичках, чтобы казалось, что ты едва сошёл с одра болезни, - добавил Демьян.
- Дёмушка, это же настоящее чудо, а не наряд! В твоих руках всё спорится, и даже такая пустая вещь, как все эти, становится чем-то особенным, - восхищённо проговорил Федя, напрочь забыв о своей обиде.
- Да что уж там, Фёдор Алексеич. Вот ты говоришь "пустая вещь", а я считаю, что пустых вещей нет, и что каждая, пусть даже и самая простая, самая неказистая тряпица, ежели её верно к чему-нибудь приладить, станет, как ты сказал, "чем-то особенным".
Федя, не сдержав бурлящих в нём восхищения и благодарности, прыгнул на Демьяна с разбегу, будучи совершенно уверенным в том, что он поймает. Демьян, хоть и не ожидал подобного проявления чувств, разумеется, поймал, в очередной раз подметив, что стоит кормить Фёдора Алексеича побольше, потому что весу в нём, кажется, не наберётся и трёх пудов.
- Спасибо тебе, Дёмушка, спасибо! - щебетал Федя, не особенно заботясь о безопасности Демьяна и обхватив его ногами и руками так, что редкому богатырю удалось бы устоять.
- Полно, Фёдор Алексеич, полно... Слезай, а то не успеешь приготовиться, - через силу проговорил Демьян.
Одной рукой Федя его обхватил за шею, а другой - за голову, не вполне, кажется, понимая, что волосы - это часть Демьяна, а не его одежды.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Несмотря на то, что наряд был куда проще, чем обычно, Федя прособирался столько же времени, сколько и всегда. Видимо, дело тут было вовсе не в сложности наряда, а в его необычайной щепетильности в вопросах собственной внешности.
Около получаса Федя пудрил лицо, и ещё столько же ругался на Демьяна за то, что он всё-таки не достал белил, а принёс свою дурацкую муку, которая никак не хотела ложиться на лицо: синяк проступал сквозь белую дымку, не желая сокрыться за нею.
- Никуда я не пойду с этим синяком окаянным! - воскликнул Федя, отбросив кисточку для белил: она закатилась под кровать, успев дважды с весёлым бряканьем отскочить от пола.
Демьян со вздохом полез за ней. Федя молчал, верно, чего-то ожидая, но Демьян никогда не понимал молчаливых намёков - то ли дело когда говорят прямо, как есть, без утайки, но не таков был Федя! Возможно, именно это обстоятельство и было причиной их частым ссорам, а вернее истерикам Феди.
- Дёмушка, сходи за белилами, прошу! - наконец сказал Федя. - Мочи нет с твоей мукой, ничего с нею не выйдет...
- Фёдор Алексеич, тебе своей красы не жаль, что ли? Не всё то золото, что блестит - так и белила лица не красят, а токмо уродуют да старят прежде времени.
- Ну один-то раз можно! - взмолился Федя. - Дёмушка, ты мне друг, али как?
В его голосе снова заслышалась обида, и Демьян сдался, вновь обещая себе, что больше никогда не позволит так легко помыкать своей волей и впредь непременно станет проявлять больше твёрдости.
- Ещё и дружбу сюда приплёл. Где это видано, чтобы дружба с белилами вязалась? - устало пробормотал Демьян, обуваясь и отсчитывая полтину серебра из кожаного кошелька.
- А деньги тебе зачем? - удивился Федя.
- Неужто ты думаешь, что они бесплатно мне белил твоих дадут? Бесплатно ничего и никогда не бывает, запомни, Фёдор Алексеич.
- Ну отчего же прямо ничего... Любовь вот бесплатная, - мечтательно улыбнувшись, сказал Федя.
- А за белила придётся заплатить. Ты бы времени зря не терял, пока я на царицыной половине - оденься пока да умойся, а то всё лицо в муке, будто ты не кравчий, а поварёнок.
Федя спрятал смешок в ладони, быстро кивнул и отпустил Демьяна. К выполнению данных им указаний он, впрочем, приступил не сразу - сначала повалялся на кровати, ещё раз продумывая наперёд слова, которые собирался говорить Ивану Васильевичу, потом полюбовался немного своим "перстнем с синим камушком", как мысленно прозвал драгоценный государев дар, и только после этого принялся умываться уже изрядно остывшей водой - но для Феди и это было похвально.
Умывшись, Федя стал одеваться. Без Демьяна это было ему несподручно, и он несколько раз запутался в длинных рукавах и застёжках, но кое-как всё же сумел справиться с ними, предварительно хорошенько отругав каждую. Потом расчесался, уложил волосы - это он, к счастью, умел хорошо, и стал ждать.
Демьян вернулся быстро, принеся с собой обещанные белила и опустошённый кошелёк.
- Ну? Принёс? - обеспокоено поинтересовался Федя, едва завидев его в дверях.
- Принёс. Сказали, что от этих никакой беды лицу не будет, но и взяли немало.
- Вот и славно, Дёмушка - давай же их сюда, я поскорее набелюсь да пойду к Ивану Васильевичу, - деловито сказал Федя.
Демьян осмотрел его критическим взглядом и покачал головой.
- В таком виде не то что к государю, но и на поварню даже совестно идти, Фёдор Алексеич. Ты бы хоть в зеркало на себя взглянул - рукава все перекручены, измяты, завязки на сорочке в три узла повязаны, а пуговицы на кафтане застёгнуты через одну.
Федя осмотрел себя и с удивлением заметил всё, о чём говорил Демьян. И отчего только его взору открываются все эти узлы да пуговицы, а от фединого прячутся?
- Я всё делал так, как ты сказывал, и даже причесаться успел, - попытался оправдать себя Федя.
Демьян на это ничего не ответил и принялся за дело. В его шустрых, проворных руках все эти шнурочки-пуговки будто сами собою занимали положенные им места и завязывались между собой так как надо, а складки ткани тотчас исчезали как по волшебству: меньше чем за минуту Демьяну удалось исправить все недочёты.
Заметив, что Федя приуныл, Демьян сказал, желая его приободрить:
- Ничего, Фёдор Алексеич - каждому своё. Тебе нечасто приходится самому одеваться, вот и не получилось с первого раза, ты тут ни при чём.
Вполне успокоенный этими словами, Федя сел у зеркала и принялся белить злосчастный синяк. Демьян, увидев, что и это занятие даётся ему с горем пополам, вздохнув, сказал:
- Фёдор Алексеич, не трать времени зря, лучше я сразу всё сам сделаю.
Федя не сопротивлялся и послушно отдал деревянную коробочку и кисточку Демьяну. Дело усложнялось тем, что и одному, и второму держать в руках нечто подобное приходилось впервые.
Демьян осторожно, тонким слоем нанёс белый порошок - сурьму - на едва заметный синяк, потом растёр пальцем, подул, избавляясь от лишнего. Вышло вполне неплохо - тем более для первого раза.
- Всё, гляди, Фёдор Алексеич - не видно больше твоего синяка.
Федя осмотрел своё лицо в зеркало и остался вполне доволен.
- Ты на все руки мастер, Дёмушка! - сказал он, с благодарностью заглянув в светло-голубые глаза Демьяна, которые никого и никогда не впускали вглубь себя дальше дозволенного.
Так было и сейчас: Федя смотрел в эти глаза, но не видел в них внутреннего мира Демьяна, его изнанки - только холодную, исполненную непреодолимой, нескончаемой силы наружность. Где-то там, в глубине, может быть жил совсем другой человек, но если с ним и был знаком кто-то из земных людей, то только лишь сам Демьян - такой, каким он был во внешнем мире, никому не доверяющий, всегда спокойный, рассудительный, человеческий разум во плоти.
- Полно, Фёдор Алексеич - не велик труд. Ты лучше подумай хорошенько о том, чтобы глупостей государю не наговорить: о Максиме Григорьиче всё выскажи, не таясь, но и не приукрашивая, за дары поблагодари да перстень невзначай как-нибудь покажи.
Федя слушал его и кивал, стараясь запомнить всё до последнего слова, потому что его собственные мысли уже блуждали где-то очень далеко и были неспособны соединиться в связные фразы.
- Хорошо, я не забуду, Дёмушка. Жди меня ввечеру, а ежели не дождёшься, так спать ложись: значит...
- И не думай, Фёдор Алексеич, - прервал его Демьян. - Ты о своих летах совсем забывать стал с этой страстью. Помни, что ты всегда можешь отказаться. Тот, кто действительно любит, будет согласен ждать столько, сколько потребуется.
Федя пристыжено покраснел, схватил пушистого горностая и обернул им шею, сокрыв пылающие щёки. Как шёл ему мех! Он будто бы был рождён для того, чтобы кутаться в блестящие лоснистым блеском соболя и прятать спесивую улыбку в черноту норки.
- Я понял, Дёмушка, - тихо сказал Федя, а потом, чуть помедлив, добавил ещё тише: - Знаешь, мне кажется, что матушке было не страшно умирать - она знала, что оставляет меня в надёжных руках.
Демьян молча кивнул. Федя обнял его, а потом легко и неслышно, словно ночной зверь, выпорхнул в своё первое свободное плаванье.
Демьян, не до конца затворив дверь, смотрел через узкую, едва различимую щель, как Федя просит доложить о своём приходе Ивану Васильевичу и как стоит у входа в соседние покои, сосредоточенно рассматривая перстень на правой руке. Когда караульный вернулся и кивнул ему головой, Федя зашёл в государевы покои: его поглотила темнота, дверь закрылась. Демьян вернулся в свою тихую, уютную обитель, и занялся сложной, но лучше всего приводящей мысли в порядок работой - он вышивал на новом федином кафтане, который должен был быть готов к Пасхе, золотые крашенки - каждую своим особенным, неповторимым орнаментом. В этих узорах растворялись все его волнения и сомнения, они спасали его от мирской суеты и гама многолюдной толпы.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя несмело вступил во мрак государевых покоев, воображая, что переступает через порог новой жизни, где его ждут прекрасные, доселе невиданные наслаждения и радости. И вот она - главная его радость, Иван Васильевич - сидит в своём массивном кресле, точно на троне, и улыбается ему, Феде.
- Здравствуй, Иван Васильевич, - сказал Федя, поклонившись величаво и степенно.
- Здравствуй, Федя. Я рад тебя видеть, - ответил Иван Васильевич.
Знал бы он, как много для фединого чуткого сердца слилось в этих простых словах "Я рад тебя видеть"! Хотя он, конечно, знал - иначе бы не сказал.
Федя стал осматриваться. Царские покои раза в четыре превосходили по размерам его собственные. Стол был шире и длиннее, на нём высокими горами покоились бумаги и книги, то тут, то там валялись белые пушистые перья с остро наточенными концами. В рамах окон были всё те же разноцветные квадратики, ромбики и треугольники, но из-за того, что комната была угловая, окна выходили не только на восток, но и на север - туда, где раскинулось поле.
- Ты любишь гулять там? - спросил Иван Васильевич, проследив федин взгляд, и было не вполне понятно, было ли это вопросом или утверждением.
- Люблю. Я собираю цветы, плету венки, а иногда, ежели Демьян уступает мне своего коня Ветерка, катаюсь верхом, - проговорил Федя чуть слышно, так, что слова его едва можно было различить даже в густой тяжёлой тишине, царившей в покоях.
Они снова замолчали. Федя старался не смотреть в тот угол, где стояла кровать под огромным, словно шатёр, балдахином, но его взгляд как на зло тянуло туда сильнее всего, точно магнитом - от этого его щёки, спрятанные в мехе горностая, рдели румянцем стыда.
Пол был весь устлан коврами - такими же, какие были в покоях у Феди. В красном углу было расставлено и развешано множество икон в богатых серебряных и золотых окладах с драгоценными камнями и самоцветами, а с крюка на потолке свисала на золотых цепях лампада из красного стекла, и в ней теплился, играя в прятки с причудливыми тенями, огонёк в смешной оранжевой шапочке. У стен, по углам, стояли сундуки. Холопов в покоях не было - видно, Иван Васильевич, догадываясь о приходе Феди, велел им оставить его одного.
На западной стене висело большое овальное зеркало, и в нём отражалась вся горница. Федя стоял на том же месте, где остановился, когда вошёл. Иван Васильевич сидел всё там же, в своём кресле, и смотрел на Федю - а Федя на него не смотрел. Каждый раз он обещал себе, что больше не станет бояться поднимать очей - и каждый раз боялся, как в первый.
Правда, теперь было зеркало. Оно стало для Феди спасением, он устремил свой взор туда, и через него мог рассматривать Ивана Васильевича без страха. Иван Васильевич, конечно, видел это, и принял правила выдуманной Федей игры, позволяя ему любоваться собой без соприкосновения взглядов.
Вспомнив о наставлениях Демьяна, Федя будто бы невзначай поправил волосы правой рукой, блеснув в мерцании свечей драгоценным царским перстнем. Иван Васильевич это заметил, улыбнулся и спросил:
- По сердцу ли тебе пришёлся мой подарок, Федя?
Тут ему пришлось оторвать взгляд от Ивана Васильевича зеркального и встретиться глазами с Иваном Васильевичем настоящим: оказалось, что это вовсе не страшно. Сердце на мгновение замерло, но потом продолжило биться, как ни в чём не бывало.
- По сердцу, Иван Васильевич... Мне никогда ещё не дарили таких дорогих подарков. Не стоило так, я ведь просто захворал немного.
- Воистину ли захворал? Сегодня на обедне тебя не было, - нахмурился Иван Васильевич.
Федя покраснел, и на выдохе сказал:
- Вообще-то, нет... Я не захворал.
- Не стой же, сядь подле меня - я тебя так совсем не вижу.
Федя послушно подошёл к столу, сел и стал говорить:
- На меня напали, Иван Васильевич. Вчера, по окончании вечерни, я вышел из храма и стал искать Демьяна, но не нашёл и решил обойти на всякий случай храм кругом. Тут-то меня схватили...
- Распознал злодея? - строго спросил Иван Васильевич, но Федя не испугался этой строгости, понимая, что адресована она не ему, а нападавшему.
- Да. Это был Максим Скуратов, он давно уж зуб на меня точит. Вместе со своими дружками он меня и побил, а после ещё и серьги с перстнями украл - ожерелье только оставил, в темноте не приметив.
- Они ответят за содеянное по всей строгости, Федя: даю тебе своё царское слово.
Федя, до этого смотревший на свой перстень, поднял взгляд на Ивана Васильевича и благодарно улыбнулся. Что-то в его душе шевельнулось от заботы и уверенности в государевом голосе, от твёрдого, но доброго взора серо-голубых очей.
- Знаешь, Иван Васильевич, они меня так отделали, что у меня на скуле синяк остался!
Иван Васильевич присмотрелся, но никакого синяка, разумеется, не обнаружил. Во взгляде его Федя различил испуг, и поэтому поспешил смущённо добавить:
- Теперь не видно, потому что я его белилами замазал, прежде чем к тебе идти.
Иван Васильевич по-доброму расхохотался.
- Где же ты их добыл? Али ты всё это время от белил мне таким красивым казался?
- Нет, - ответил Федя, тоже тихо смеясь, - я Демьяна послал в царицыны палаты, он мне их и принёс. Я прежде ни разу не белился, никогда!
- Я верю тебе, верю. Такой красы, как у тебя, белилами не нарисуешь.
Федя поалел и спрятал румянец в пушистом горностае.
- Тебе мех к лицу, Федя. Он не каждому пойдёт, для этого надобно иметь кровь благородную.
- Моя-то кровь совсем простая, мой дед ещё и боярином даже не был, токмо к концу жизни сие звание получил за ратные заслуги.
- А ты думаешь, что ежели боярин - так сразу благородный? Ведь и Скуратовы бояре, а толку от этого нисколько, всё одно кто был псом, тот псом и останется вовек.
Федя звонко захохотал, и его смех отразится от оконных стёкол, от зеркала и даже от круглых боков лампады. Как давно ухо Ивана Васильевича не слышало такого беспечного, простого смеха!
Набравшись смелости, Федя заговорил о том, что вертелось у него на языке с самого начала разговора:
- Иван Васильевич, дозволь завтра утром служить тебе.
Иван Васильевич тяжело вздохнул, потянулся к его руке, лежавшей на столе, и то ли осторожно погладил её, то ли потрепал.
- Извини, Федя, не могу, хотя и желаю оченно - завтра я с царицей еду на богомолье в Троице-Сергееву лавру, молить Господа о даровании нам наследника.
Федя вмиг помрачнел от злобы на ещё и в лицо не виданную царицу. Она важнее. Она, поди, не краснеет от случайного взгляда. Как же можно было так сглупить: забыть о том, что жена у Ивана Васильевича - молодая кабардинская княжна, о красоте которой в народе говорит чуть ли не каждый встречный? Все мечты на глазах рушились, из сказочных замков превращаясь в облака пыли.
Иван Васильевич видел Федю насквозь, как будто он весь был сотворён из хрупкого прозрачного стекла. Все его мысли, чувства и волнения были Ивану Васильевичу знакомы и понятны: он помнил, что такое любить, не зная, любят ли тебя в ответ - ведь и в его сердце творилось то же самое. Федя пробудил в нём давно забытое младое чувство: Иван Васильевич влюбился, влюбился как мальчишка в очаровательного ангела с чистой душой и горящим сердцем.
Но между ними стояло, словно нерушимая стена, одно препятствие. Всего одно: Федя не понимал, чего так сильно желает. Не понимает, что такое любить Ивана Васильевича, взрослого, закостенелого в своих взглядах и убеждениях человека, которого уже не изменишь. Человека, который свыкся со своим одиночеством и со своей печалью, которого оставили стремления и надежды юности, а вместо них охватили страсти и пороки.
Но у Ивана Васильевича не хватило сил остановить то, что ещё не началось. Ему стало казаться, что этот ангел, этот робкий мальчик и есть его спасение, что его хрупкие плечи более всего подходят для того, чтобы взвалить на них бремя накопленных обид, ошибок и несбывшихся надежд. Какими глупыми бывают взрослые! Федя не знал, что его ожидает, и оттого так рвался вперёд, в мир любви и новых ощущений, а Иван Васильевич знал, но всё равно шёл вперёд за Федей следом, вполне отдавая себе отчёт в том, что тянет и его, и себя в неизбежную темноту, беспросветную бездну, откуда выхода нет.
- Не печалься, Федя. Не тот любим мной, кто женой моей зовётся, а тот, кто сердцем воспылал ко мне да чист душою.
Сказав это, Иван Васильевич наклонился к нему через стол, заглянул в огромные напуганные глаза, в которых было так много наивной надежды, слепой веры и трепетной любви, что хватило бы на целое море отчаявшихся людей. Эти глаза, эти васильковые очи были преданы ему гораздо больше, чем тысячи непобедимых войск.
Иван Васильевич, отбросив все сомнения и опасения, позволил себе сделать то, чего так неустанно просило сердце: он осторожно поцеловал Федю в лоб скорее поцелуем отеческим, чем поцелуем, коим одаривают возлюбленного, но для Феди этого было достаточно: в сочетании со словами, что минутой раньше сказал Иван Васильевич, поцелуй этот значил для него, такого маленького и беззащитного, слишком много.
- Уже поздно, Федя - пора спать. Заутра будет новый день, и в нём ты будешь счастлив да спокоен, - сказал Иван Васильевич тихо, почти шёпотом, и этот шёпот пробрался сквозь федины одежды, пробежал мурашками по спине и груди, просочился под кожу, подкравшись осторожными шагами к самому сердцу.
- Да, конечно... Я буду ждать твоего возращения, Иван Васильевич.
Федя встал, и Иван Васильевич проследовал вместе с ним к дверям. Уже на пороге он сказал:
- Это её перстень, Федя.
Федя вздрогнул и невольно посмотрел на свою руку, а потом улыбнулся. Вот, значит, как...
- Доброй ночи, Федя, - тихо и ласково сказал Иван Васильевич, едва коснувшись его рукавом: быть может, даже случайно.
- Доброй ночи, Иван Васильевич, - ответил Федя, цепляясь за него взглядом, желая запомнить каждую деталь, малейший его жест, искорки в глазах и добрую улыбку, чтобы потом каждую ночь во сне память воскрешала этот вечер, этот образ, лампадный отсвет, зеркало и мягкий ворс ковров.
Прежде чем затворить дверь, Иван Васильевич ему подмигнул. Как же Федя полюбил эту его привычку!..
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Когда Федя вернулся спустя всего час или около того, Демьян с облегчением выдохнул. Он очень боялся, что этой ночью Федя не вернётся.
- Ну что? - спросил Демьян.
- Ох... Даже не знаю, с чего начать, Дёмушка! Столько всего произошло, да всё разом...
- О Максиме Григорьиче доложил?
- Доложил. А он мне в ответ знаешь что сказал?
- Кто "он"?
- Ну Иван Васильевич, кто же ещё? Так вот он сказал, что Максим и все его пособники ответят за содеянное по всей строгости - слово царское дал.
- Хорошо, ежели и взаправду так станется.
- Но это всё было не сразу. Сначала я боялся, всё стоял, осматривался. Знал бы ты, Дёмушка, как велики царские покои! Да мои в сравнении с ними ничто, тёмный чулан. Потом Иван Васильевич меня пригласил сесть, я сел, он перстенёк мой с синим камушком тотчас заметил, я его поблагодарил, после мы о Максиме поговорили, а потом я ему вдруг зачем-то сказал, что синяк белилами пришлось замазывать...
- И надо тебе было для этого меня гонять на царицыну половину? - вяло возмутился Демьян. - Ладно я, мне себя не жалко - но ты посыпал-таки этой гадостью лицо.
- Да ты послушай, что дальше было! Иван Васильевич, шутя, наверное, спросил, всегда ли я лицо белю и оттого ли такой красивый, я ответил, что впервые и токмо из-за синяка, а он мне в ответ: "Такой красы, как у тебя, белилами не нарисуешь"! Ну до чего красиво сказал, а, Дёмушка?
- Легко тебя прельстить, Фёдор Алексеич - всего несколько приятных слов, и ты уже во власти его, - явно подтрунивая, сказал Демьян.
- Да нет же! - возмутился Федя. - Ты ничего не понял и, видно, не поймёшь. Я ведь не оттого во власть ему отдался, что он мне такие речи говорит и красоту мою превозносит, а оттого, что так уж устроена любовь... Не выбираешь ведь, кого любить, Дёмушка.
- Я понял, понял. Ну, что дальше было?
Федя помрачнел и грустно произнёс:
- Дальше я просил его, чтобы он служить дозволил завтра поутру, но он сказал, что они с царицей едут на богомолье в лавру...
Но, тотчас просветлев, Федя добавил:
- А потом он мне сказал так вкрадчиво, Дёмушка, с такой любовью в голосе: "Не тот любим мной, кто женой моей зовётся, а тот, кто сердцем воспылал ко мне да чист душою". Он обо мне это сказал, точно обо мне - больше не о ком!
- Тут уж ни тебе, ни мне знать не дано, Фёдор Алексеич, об ком государь говорил. Ты всё торопишься, летишь вперёд, а в этом деле надобно иметь терпение и всё делать осторожно, шаг за шагом.
- Да зачем медлить, ежели всё ясно как день? И ты не дослушал, что было после. Сказав сии слова, он ко мне через стол наклонился, заглянул в самые очи, а потом в лоб поцеловал... Я даже не ожидал! И столь нежным, столь горячим был поцелуй его... Меня никто ещё не целовал, и я никого тоже, тут не описать словами.
- Ещё как целовал, а тем паче в лоб. Вспомни, сколько раз тебя твоя матушка, Екатерина Васильевна, - Царствие ей Небесное, - тебя по вечерам, перед сном, крестила да целовала в этот самый лоб, который сейчас так пуст от любви? - подражая мечтательной и вдохновенной манере речи Феди, сказал Демьян.
- Но это же не то! Совсем не то, Дёмушка. Одно дело, когда тебя целует кто-то родной, близкий, матушка али брат, но совсем иное, когда тот, кого ты не от рожденья любишь, а так, как я Ивана Васильевича.
- То есть всего пять дней? - продолжал шутить Демьян.
- Да не в днях дело... Это совсем другая любовь. Вот посмотри - ежели я тебя поцелую, пусть даже и в самые уста, то ты ничуть не взволнуешься, потому что я твой друг, а ты мне даже более, чем друг - и мать, и старший брат, и наставник... Да много кто, у меня окромя тебя никого нет. А вот когда ты влюбишься в какую-нибудь девицу, и она тебя вот так же, как меня Иван Васильевич, в лоб поцелует вдруг, то всё в тебе перевернётся... Потому что разная бывает любовь.
Демьян чему-то усмехнулся, хотя Федя не понимал, чему тут можно усмехаться.
- Мне с тобой не до девиц, Фёдор Алексеич, - сказал он. - Ты всё поведал? Поздно уже, тебе бы умыться да лечь спать, хотя, сдаётся мне, что ты с такими мыслями не уснёшь.
- Не всё... Чуть-чуть осталось. Когда я уже выходил, он вдруг остановился и сказал, что перстень с синим камушком принадлежал Анастасии Романовне. Ты всё говорил, что я выдумываю, а я-то прав! Кому, как не ей, носить было такой перстень, и кому, как не мне, унаследовать его?
Демьян покачал головой.
- Иди уже, наследник, умываться - ночь на дворе, а ты ещё не до конца оправился от вчерашней драки.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Иван Васильевич сидел у себя в покоях один. Все холопы, не исключая даже спальника Митрофана, были отпущены и сейчас наверняка отмечали где-то столь внезапный выходной.
В душе Ивана Васильевича творилось невесть что. Сильнее всего была сводящая с ума влюблённость, из-за которой и луна за окном светила ярче, и ночной холод из окна не пробирал до костей, а только освежал. Было и зудящее чувство того, что всё это неправильно, грешно, что нужно остановиться, пока не стало слишком поздно. Был и добрый, ласковый смех, заставлявший Ивана Васильевича невольно улыбаться всплывающим в памяти отрывкам фраз и образам - словом, всё это сплеталось в нём, рвалось наружу, распирало сердце небывалой силой.
Иван Васильевич предполагал, что Федя его непременно отыщет, чтобы поблагодарить за подарки и раскрыть тайну своей мнимой болезни, но никак не мог подумать, что у него хватит смелости и пыла явиться прямо в покои.
Когда Ивану Васильевичу доложили о приходе Феди, он только улыбнулся и сказал: "Проси". Он думал, что спокойствие будет его маской и защитой, как прежде, и поэтому ничуть не был взволнован - до тех пор, пока Федя не вошёл к нему в покои. Как только Иван Васильевич увидел его, такого простого, не убранного многочисленными украсами, в огранке которых красота его становилась величественной, но холодной, когда он увидел в нём новую черту - красу застенчивую, нежную, тихую, спокойную - тогда он взволновался как юноша, забыв о своих зрелых летах. Этого Федю он полюбил ещё больше, чем того, с кем ему приходилось видеться прежде: его неслышную поступь, его тихий голос, неубранные волосы, раскинувшиеся по плечам, сияние глаз, не затмеваемое мёртвым блеском драгоценных камней, простой наряд и перстень на безымянном пальце десницы... Иван Васильевич, конечно, заметил это. "Он уже в своих мечтаниях со мною обручился, чистый, непорочный ангел!" - подумал он, когда Федя поправил правой рукой выбившуюся на глаза прядь - разумеется, нарочно, чтобы привлечь внимание. Но его наивная актёрская игра была Ивану Васильевичу милее грубой непринуждённости - напротив, она его забавляла и влекла.
В тот вечер впервые Иван Васильевич почувствовал, что его сковало стеснение, что он не может смотреть на Федю прямо. Спасло их зеркало - Федя устремил свой взгляд туда, робея ещё сильнее Ивана Васильевича, а Иван Васильевич смотрел на него, чувствуя, что сердце бьётся всё сильнее, а дыхание замирает. Всё это было для Ивана Васильевича ново, странно. Обычно другие застывали на месте и дрожали от любви, когда он смотрел, но теперь дрожали они оба...
И даже гнев на Максима не остудил его любви - а это была она, уже не легкомысленная слабая влюблённость, а именно любовь. И пусть в душе его горела ненависть к тому, кто посмел оставить на правильности фединых черт кровавый след, Иван Васильевич не хотел думать о мести, о расправе, о наказании - всё завтра, только не сейчас. А когда Федя, краснея от смущения и смеха, рассказал ему историю о белилах - как он от души смеялся!
И все эти слова о том, что Фединой красоты белилами не нарисуешь, - они вырвались сами собой. Иван Васильевич даже обдумать их не успел, как уже сказал. Но разве в его силах было их сдержать?..
А когда Федя просил дозволить служить, его охватила досада на ни в чём не повинную Марию, которой это богомолье тоже даром не сдалось, на советников, которые каждый день твердили: "Наследник нужен, Великий государь, наследник!", а на себя самого пуще всего. И как найти в себе силы отказать ему - просящему о службе, смотрящему своими тёмно-синими очами, полными надежды и любви, в самую душу?
Пришлось найти. Но слова утешения оказались для Феди ещё радостнее, чем если бы Иван Васильевич разрешил ему назавтра служить - этого нельзя было не заметить. А потом... Иван Васильевич и сам не знал, что на него нашло. Он помнил, как взгляд невольно остановился на тонких, белых, точно схваченных кромкой льда фединых устах, искусанных в кровь и испещрённых мелкими трещинками. Едва остановив себя от того, чтобы припасть к ним со всей преданностью и мольбой одинокого сердца, он поцеловал вместо них бледный, высокий федин лоб. И Бог свидетель - в Иване Васильевиче всё трепетало от этого поцелуя не меньше, чем в Феде.
Уже стоя у дверей, Иван Васильевич внезапно для самого себя решился открыть тайну перстня - Настасьюшкиного перстня. Он подарил ей его в день помолвки, в тот день, когда объявил её перед всем миром своей невестой.
Но по тому, как улыбнулся Федя, услышав это признание, Иван Васильевич догадался, что он давно уже всё понял сам.
Теперь же Иван Васильевич сидел один в ночи, не думая о сне. Как ему не хотелось, чтобы приходил завтрашний день с его разочарованиями, холодностью, резкостью и спесью Марии Темрюковны, богомольем и, что главнее всего, разлукой с Федей, пусть и краткой.
Но близился рассвет, и первые его лучи уже пробивались сквозь ночную мглу. Иван Васильевич со вздохом лёг в постель, чтобы забыться тревожным, зыбким сном на несколько кратких часов, оставшихся до утра.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Утро настало. Федя мирно спал, самозабвенно улыбаясь во сне: он слышал ласковые речи, видел огонёк лампадки и большие руки, ощущал мягкое прикосновение горячих губ ко лбу. Демьян пробудился уже с час назад, и теперь наслаждался спокойствием и тишиной, нарушаемой только неспешным шероховатым звуком нитки, протягиваемой вслед за иглой то вверх, то вниз. Весь сегодняшний день, казалось, обещал быть таким тихим и спокойным, потому что весь двор был отпущен из-за царского отъезда в лавру. Кто-то собирался кутить в городе, кто-то отправлялся навестить семью в окрестностях Александрова, а те, кому некуда и незачем было идти, оставались в слободе, бесцельно убивая свободное время. Федя с Демьяном не относились ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Демьян предполагал, что Федя, как обычно, пожелает гулять в поле, скакать верхом и, может быть, пойти на ярмарку. Что ж, пусть: Демьяну было всё равно, где быть, как быть, главное - чтобы Фёдор Алексеич был спокоен, счастлив и в безопастности, а если холодно - то обязательно в шапке.
"Только бы Фёдор Алексеич проспал подолее, - думал Демьян, - и не пошёл государя провожать. А ежели пойдёт, то тогда невесть чего ждать придётся: ведь там царица, он, чего доброго, вздумает чем-нибудь ей показать, что государь ему благоволит. Да и ему самому нехорошо там будет, токмо сердце своё зазря истерзает".
В тот же миг из Фединых покоев донесся протяжный вздох, потом смешок. Демьян вздохнул, но шитьё отложил.
- Доброе утро, Фёдор Алексеич, - несколько обречённо проговорил он.
- Доброе-доброе, Дёмушка! Ох, знал бы ты, что мне сей ночью снилось...
- И слава Богу, что мне сие неведомо. Что-то ты рано сегодня, Фёдор Алексеич - поспал бы ещё, а?
- Не-е-ет, никак не могу я больше спать, Дёмушка - Иван Васильевич меня будет ждать, я должен его проводить. Да и царицу надобно бы увидать, а то как-то даже нелюбезно с моей стороны выходит, - непринуждённо рассуждал Федя, легко поднявшись с постели и играя отсветами солнца в своём перстне, что уже успело стать у него привычкой.
- Фёдор Алексеич, этот замысел неразумен, - сказал Демьян вслух и мысленно добавил: "Как и все, что посещают твою светлую голову".
- Ещё как разумен. Во-первых, я должен показать Максиму и его разбойничьей шайке, что я жив, здоров и как всегда неотразим. Во-вторых, я должен увидеть царицу, а она должна увидеть меня - может быть, она и вовсе не ревнивица да меня токмо благословит.
- Что ты мелишь, Фёдор Алексеич?
- Я не мелю, а посвящаю тебя в свои намеренья. Ежели не желаешь - можешь не слушать, - обиделся Федя.
- Нет уж, лучше я послушаю - хоть знать буду, что ты собрался натворить.
- Ну и в-третьих, - заключил Федя с нежностью, - и это главное: мне хочется снова увидеть его...
- Ясно. Но прежде, Фёдор Алексеич, стоило бы позавтракать.
- У меня нет времени! Они рано выезжают, я после поем.
- Никаких сил нет уже с тобой бороться, - обречённо вздохнул Демьян.
Федя победно улыбнулся и сказал:
- А бороться и не надобно. Ты лучше мне наряд подбери, а, Дёмушка? Ты же так хорошо это умеешь! Но токмо такой, чтобы все, меня завидев, ослеплены были бы сверканьем драгоценных камней и парчи.
- Тебе мало было одного раза, Фёдор Алексеич? Они тебя ещё раз с удовольствием побьют, пока государь не вернулся - и хорошо, ежели в живых оставят.
- Да ладно тебе, Дёмушка, брось! Не посмеют они боле, Иван Васильевич их так накажет, что мало не покажется.
Федя подошёл к зеркалу и стал внимательно осматривать щёку, на которой прежде был синяк.
- Смотри-ка, да синяка почти нет! Сегодня ещё придётся белилами присыпать, а назавтра уже и не надобно будет.
Демьян не нашёлся, что на это ответить, и ушёл выбирать кафтан.
Федя же погрузился в свои ларцы. У него разбегались глаза от обилия самоцветов, камней, жемчугов и прочих украс, а пальцы так и тянулись к хладному металлу, желая схватить всё разом. Выбор свой Федя остановил на перламутровом ожерелке с голубыми шёлковыми лентами, опаловых серебряных серьгах и хрустальных бусах, которыми он думал украсить волосы.
Вскоре подоспел и Демьян, принеся с собой кафтан молочно-белого шёлка. Повсюду он был расшит мелкими жемчужинами и льдинками горного хрусталя. Издалека казалось, что весь он покрыт морозным инеем, но этот иней не таял, а только переливался на свету. Заказывая Демьяну этот кафтан, Федя изъявил желание, чтобы цвет его был похож на чистый снег, сверкающий в солнечных лучах холодными искрами замёрзших капелек воды - и желание это было исполнено с изумительной точностью.
- Смотри, Фёдор Алексеич, плохо всё это закончится.
- Не унывай, Дёмушка: вот добьюсь я его любви, и заживём мы с тобой на широкую ногу, да так, что отец ещё станет завидовать и прощения просить будет, - самодовольно высказался Федя, позволяя Демьяну расправиться с мудрёными серебряными застёжками.
- Ты сначала одеваться сам научись, а уж потом вступай в бои за государеву любовь.
- А мне одеваться и не придётся, - ухмыльнулся Федя и покраснел от своих же слов.
Демьян, в отличие от него, не покраснел, а нахмурился.
- Ты это брось, Фёдор Алексеич - на срамных помыслах счастья не построишь.
- Да знаю я, знаю... Что уж, и пошутить нельзя?
Так и не сумев до конца согнать краску стыда с ланит, Федя стал запудривать то, что по его мнению ещё было синяком. После этого он стал закреплять на голове хрустальные бусы, словно диадему, а Демьян в страхе представлял, что будет, когда он во всём этом убранстве появится перед царицей.
Но даже Демьяну пришлось признать, что Федя был, по собственному его выражению, "жив, здоров и как всегда неотразим". Даже больше, чем как всегда.
В завершение всего Федя накинул на плечи вчерашнего горностая, и от этого совсем стал похож на слепленную из хладного снега красавицу-Снегурочку, о которой больше всего любил слушать в детстве матушкины сказки. Теперь же он, будто явившийся из морозного января, смотрелся очень странно в окружении только что проснувшейся на деревьях молодой зелёной листвы, но этим достиг главной своей цели - выделиться на общем фоне. Уж что-что, а не заметить его было невозможно. С ног до головы Федя был усеян слезами хрусталя и переливчатым жемчугом, но царский перстень горел своим синим огнём ярче и сверкал заметнее всего. Каждому, кто видел царицу Анастасию Романовну при жизни, этот перстень был хорошо знаком: и они непременно его узнают.
- Ну что, пошли? - спросил Федя.
- А я-то тут причём? - удивился Демьян.
- Ты тут при мне! - рассмеялся Федя, а потом добавил умоляюще:
- Дёмушка, ну пойдём вместе, прошу тебя! Я Ивану Васильевичу столько про тебя рассказывал, а показать всё никак не могу, да и страшно мне будет одному... Перед Максимом. Ежели он вздумает на меня напасть вновь, ты сможешь меня защитить.
"А Фёдор Алексеич впервые прав, - подумал Демьян. - Ежели я буду рядом, навряд ли он решится вновь".
- Хорошо, пошли, - угрюмо согласился он.
- Спасибо, Дёмушка, - благодарно сказал Федя и крепко обнял его.
- Полно, Фёдор Алексеич, - привычно сказал Демьян, - идём уже.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Когда они вышли на слободскую площадь, Ивана Васильевича с Марией Темрюковной ещё не было - зато был Максим, окружённый своей свитой, и некоторые приближённые к царю бояре. Федино появление произвело желаемый им эффект: все взгляды тотчас же обратились на него, и все были ослеплены - во всех смыслах этого слова.
Демьян совершенно не понимал, зачем он здесь нужен. Федин аргумент о том, что присутствие его требуется для охраны и защиты, трещал по швам: Максим же не дурак, чтобы нападать средь бела дня. Но до этого Демьян додумался слишком поздно, и теперь был обречён стоять истуканом позади Феди и наблюдать, как стрелы завистливых взглядов летят в их сторону.
Вскоре появился Иван Васильевич. Он, конечно же, сразу стал искать взглядом Федю, и найти его не составило труда. Когда Федя был найден, Иван Васильевич уже ни на что больше не смотрел и ничего не замечал, и только восхищённо - "Как дурак", - подумал Демьян, - смотрел на Федю, а Федя смущённо прятал взгляд и стискивал руку Демьяна, видно, для того, чтобы не волноваться, но совершенно забывая о том, что рука - это не инородный предмет, а часть Демьяна. Демьян стойко переносил все невзгоды и утешал себя тем, что всё это ради Фёдора Алексеича - а значит, не зря.
Потом подогнали возок, запряжённый шестёркой вороных коней, и Ивану Васильевичу пришлось оторвать взгляд от Феди и сесть туда. Обстановка всё более накалялась: с минуты на минуту должна была выйти Мария Темрюковна и, кажется, не для одного Феди её приход имел значение: Максим тоже стал нервно поглядывать в сторону царицыных палат. Федя удивлённо следил за ним.
Но вот наконец она вышла, и своим появлением произвела фурор чуть ли не больший, чем Федя - и дело было отнюдь не в одежде. Мария Темрюковна не знала ни смущения, ни робости, ни скромности - то есть всего того, что следовало бы иметь женщине, а тем более царице. Она смотрела прямо перед собой, шагала твёрдо, брови её были всегда немного нахмурены, она не носила ни украшений, ни парчовых одежд - наряд её был прост и удобен, и только на поясе висел тонкий кинжал с рукоятью в виде головы орла, а правой рукой она опиралась на посох, что было совершенно недопустимо: посох был исключительно царским атрибутом, и никто, кроме самого государя, не мог себе позволить иметь его. Но Марию Темрюковну это, кажется, совершенно не беспокоило: она невозмутимо сошла с крыльца, на миг оглянувшись назад и кивнув кому-то головой с ласковой улыбкой, а затем, не удостоив никого взглядом, прошествовала твёрдой поступью к возку. Холоп учтиво подал ей руку, предлагая помочь взобраться, но Мария Темрюковна бросила на него холодный строгий взгляд - острый, точно кинжал, что висел у неё на поясе, - и с лёгкостью бывалого ездока впрыгнула в возок сама, без посторонней помощи.
Федя был необычайно удивлён и оскорблён. Он ожидал увидеть перед собой боязливую дочь Кавказских гор, стыдливо прячущую очи в пол, черкесскую черноокую красавицу, ходящую поступью легконогой лани, но не её... Это была не робкая лань - это был кровожадный, свирепый орёл. Ростом Мария Темрюковна была немногим ниже Ивана Васильевича, в плечах была широка, черты лица её были правильны, как кавказские уступы, но лишены женской чувственности и нежности: лоб её был высок, брови густы и прямы, скулы так остры, что под ними пролегла тень, а челюсти всегда крепко сжаты, острый подбородок выдавался чуть вперёд, тонкие губы с чуть опущенными уголками плотно стиснуты. Нос с небольшой горбинкой придавал ей ещё большее сходство с вольным горным орлом, глаза были чуть узкими, чёрными, как графит, как земля, на которой она родилась, и только необычайно длинные стрелы ресниц выдавали в ней женщину.
Как только Федя заметил её, то тотчас же принял горделивую позу, спесиво улыбнулся и с вызовом посмотрел ей в глаза, но Мария Темрюковна даже не заметила его, как будто он был надоедливой мухой или чем-нибудь похуже. Она вообще никого не замечала и не видела, а её замечали все: большинство смотрело с боязнью, но Максим и Федя выделялись из общей толпы: они смотрели с ревностью. Федю это не на шутку встревожило: отчего вдруг Максиму смотреть на неё именно с ревностью?
"Точно! Вот я дурак! - вдруг с ужасом подумал Федя. - Он тоже увивается за Иваном Васильевичем! Экий бесстыдник, да как он токмо посмел, с такой-то рожей? И из-за этого он меня избил вчера, потому что понял, что Иван Васильевич меня, а не его любит!"
Но Демьян смотрел не Марию Темрюковну, не на Ивана Васильевича и не на Максима: он был куда наблюдательнее. Когда Мария Темрюковна оглянулась через плечо назад, он заметил, что на лице её возникла совершенно не сочетающаяся с тем, как она себя подавала, улыбка. Демьян проследил направление её взгляда и увидел в окне второго этажа царицыных палат силуэт девицы. Черт её лица было не различить, но Демьяну это было и не нужно, потому что движения девицы были вполне различимы: в руках у неё был платок, и им она пару раз кокетливо махнула Марии Темрюквне вслед - ровно в тот момент, когда уста оной озарились столь неожиданно мягкой улыбкой.
Царский возок с перезвоном колокольчиков и мерным топотом лошадиных подков о твердь земли унёсся за слободские ворота. Федя смотрел ему вслед, и не зря: Иван Васильевич в последний момент обернулся и подмигнул правым глазом: Федя точно знал, что это было для него. Мария Темрюковна продолжала держаться холодно, сидела на почтительном расстоянии от Ивана Васильевича, смотрела прямо, в затылок кучеру, и ни на кого не оглядывалась.
Первым площадь покинул Максим - хмурый, свирепый и ещё более сутулый, чем обычно. В Феде одновременно и гремела торжественная радость оттого, что наконец-то он повержен и покидает "поле битвы" первым, но вместе с тем и тревожное чувство, пришедшее вместе с озарением к нему в голову, отказывалось покидать его. Демьян тронул Федю за рукав, прошептав чуть слышно:
- Фёдор Алексеич, пойдём, нечего тут больше нам стоять.
И Федя послушался его: они вернулись в царский терем.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
- Дёмушка, он непременно за Иваном Васильевичем увивается, я тебе точно говорю! - с жаром доказывал Федя, когда они снова оказались в покоях.
- Фёдор Алексеич, ну что за глупости? Тебе показалось.
- Да нет же! Ты видал, как он на царицу смотрел? Со злостью!
- Максим Григорьич на всех смотрит со злостью, Фёдор Алексеич - а вот ты перед государыней отличился.
- Конечно отличился - токмо это ничем не помогло! Она меня даже не заметила, чешет со своим посохом, ни на кого не смотрит, руки не принимает!
- А тебе-то что? Ты для царицы наряжался, что ли?
- Больно надо мне для неё наряжаться! Я токмо для Ивана Васильевича... Но ей на всех всё равно, и не ревнует даже!
- Ты ещё ничего такого не сделал, чтобы можно было государя уличить в измене.
- Ну как сказать... Он меня вчера, между прочим, в лоб поцеловал.
- Фёдор Алексеич, могу тебя утешить: государыне, кажется, на государя наплевать.
- Да так уж ей и наплевать! Кабардинская вертихвостка, вот она кто!
Демьян понял, что переубедить Федю невозможно, и решил на время отложить эту дискуссию.
- Фёдор Алексеич, тебе бы поесть да проветриться - ты весь бледный.
- Подавай, - сердито буркнул Федя, продолжая мысленно поносить Марию Темрюковну на чём свет стоит.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Женская половина дворца стояла особняком и была окружена садом. В сад этот попасть снаружи было практически невозможно, потому как день и ночь у его ворот несли свою нелёгкую службу постовые.
Из сада доносились весёлые девичьи голоса и звонкий смех. Младая княжна Сицкая, царская племянница, забавлялась в кругу своих подруг, пользуясь тем, что никто не запрещает ей бегать, залезать на деревья, кувыркаться через голову - кувырки запрещались ей особенно строго. И главное - она видела солнце, ловила бледными руками золотистые лучи, подставляла ему лицо, и никто не кричал, чтобы она немедленно ушла в тень.
Местами ограда сада покосилась, и между её досок образовались щели - слишком узкие для того, чтобы мог пролезть человек, но вполне достаточные для того, чтобы можно было наблюдать за происходящим в саду.
Одна из щелей была очень удачно прикрыта веткой яблони. У этой щели притаилась незаметная, уродливая тень - со стороны никто бы даже не заметил её. Максим знал об этом, и умело пользовался своей незаметностью, своей прозрачностью: он не человек, а тень. Есть он, нет его - неважно, никому нет до него дела.
Сюда, к этой ограде, он приходил каждое утро. Подкрадывался на цыпочках, затаив дыхание припадал к доскам, щурился, пытаясь разглядеть среди листьев яблони тоненькую фигурку - тоже словно тень, но, конечно, не такую, какой был сам Максим. Она заливисто смеялась, улыбка не сходила с её уст, тонкие белые руки неспокойно теребили кончик снежно-белой косы, а быстрые босые ноги неслышно бегали по траве.
Когда Максим видел её, то всегда улыбался - но не так, как обычно, не криво и не зло, а с удивительной добротой, которая преображала всё его лицо до неузнаваемости. Переставали скалиться острые зубы, глаза больше не были пустыми, и даже спина переставала горбиться так сильно - у него будто вырастали крылья, стоило только звонкому голосу княжны донестись из глубины сада.
Максим был там и сегодня. Он был зол на Марию Темрюковну, ему хотелось, чтобы её не было на свете: чем она лучше его? Но стоило только припасть к ограде сада, как злость пропала, и он забыл обо всём на свете.