•2•
«Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри чёрные до плеч»
А.С. Пушкин, "Евгений Онегин"
:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:
Лето от Рождества Господня 1564, апреля день двадцать четвёртый, Александровская слобода
:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:
На утро Федю, разумеется, пришлось будить. Демьян после возвращения из церкви не стал ложиться спать - всё равно бы не уснул, мысли не отпускали, да и наряд Фёдору Алексеичу нужно было готовить, раньше начнёшь - раньше закончишь. Федя же спал так крепко, что не пошевелил и ухом, когда Демьян принялся его расталкивать.
- Фёдор Алексеич, проснись наконец, опоздаешь!
Но Федя только вяло отмахнулся от него рукой как от назойливого комара. Тогда Демьян решил использовать главный рычаг воздействия на его нежное сердце:
- Государь будет сидеть, ждать тебя, - он особенно выделил слово "тебя", - а ты всё проспишь. Кто знает, на кого он там будет смотреть... И чин главного кравчего с тебя в миг низложит.
Такие слова не могли оставить Федю равнодушным: он открыл глаза, сонно потёр их, зевнул...
- А нечего было вчера ночью вставать да залезать в государево окно, - ехидно заметил Демьян.
- Я до окна не долез... - разочарованно ответил Федя, видно, восприняв его слова всерьёз.
Демьян усмехнулся и подумал про себя: "Какой он всё-таки дурак, этот Фёдор Алексеич. Сейчас же закатит мне истерику из-за того, что всё лицо в полосах от подушки, будет бежать, торопиться, но всё равно не опоздает, потому что у меня-то всё просчитано".
- Иди умываться, Фёдор Алексеич, потом я тебя одену, украсы выберешь и пойдёшь на поварню. Там тебе дадут винный кубок, что ты государю понесёшь, после отправишься в палаты, - наставлял Федю Демьян, подавая на стол пряники и медовый взвар.
- А отчего токмо пряники? Вчера же настоящий завтрак был... - капризно спросил Федя.
- Потому что не положено кравчему прежде государя пищу вкушать. А пряники я тебе с трудом, между прочим, раздобыл, сказал, что для себя.
- А... Ну тогда спасибо, - сказал Федя, пробуя пряник.
Видно, он оказался достаточно вкусным - Федя улыбнулся и пробубнил, жуя:
- Ты самый лучший на свете друг!
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Быстро расправившись с завтраком, Федя погрузился в недры своих ларцов. Демьян терпеливо ждал в стороне, считая про себя минуты.
- Дёмушка, вот скажи...
- Я не знаю, Фёдор Алексеич. Я же говорил тебе: в драгоценностях ничего не смыслю, - сердито оборвал его Демьян.
Федя удивлённо посмотрел на него.
- Да я разве о них? Я спросить хотел, надобно ли государю что-нибудь говорить, али молча кубок подать и отойти?
- А... Знаешь, Фёдор Алексеич, лучше ничего не говори - неизвестно ещё, что тебе в голову взбредёт. Ведь ты и на дерево чуть не влез ради государя, а он тогда токмо в окне виден был. Что же с тобой будет, когда ты его вблизи увидишь - ума не приложу.
Федя не сдержал смешка.
- Ну ты и расфилософствовался, Дёмушка, словно этот, как его... - Федя наморщил лоб. - Стихотворец эллинский, Гомер! И ничего я не собираюсь такого вытворять, я же не совсем дурак.
Демьян усмехнулся, отметив про себя, что насчёт дурака готов поспорить, но вслух решил подыграть Фединому самолюбию, чтобы не расстраивать его перед столь важным событием:
- Дюже ты учёный, Фёдор Алексеич. Ты бы лучше с государем поговорил об этом самом стихотворце - он у нас и мудр, и умён, да и тебе польза немалая - какое-никакое, а внимание с его стороны.
Уловка Демьяна подействовала: Федя призадумался. А чем не мысль? Иван Васильевич наверняка книги эллинские читывал.
- А толк от тебя немалый, Дёмушка! - сказал он уже гораздо бодрее, чем несколькими минутами раньше. - Ну что, одеваться уже пора, да?
- Да уж пора бы, Фёдор Алексеич.
Демьян вынес самый подходящий ко вступлению в должность - по Фединому мнению - кафтан из тёмно-сиреневой парчи со множеством серебряных пуговиц и пышными рукавами, делавшими плечи шире, а талию уже. Оправляя его на Феде, он продолжал увещевать:
- Не устоит пред красой твоею государь наш, ох не устоит, Фёдор Алексеич! Краше любой боярышни будешь!
Несмотря на то, что прозвучало это несколько фальшиво, Федя повеселел и даже слегка улыбнулся. Демьян, почуяв его слабые места, запомнил их, отметив про себя: "Ох и погубит же лесть Фёдора Алексеича, ох и погубит! Хотя, что тут лукавить - он и взаправду сегодня особенно хорош. Впрочем, как и всегда".
Когда приготовления были окончены, Федя критическим взглядом окинул своё отражение зеркале.
- А ну, убери кушак, - приказал он Демьяну.
- Как же без кушака? Никак нельзя без кушака! Срам-то какой, Фёдор Алексеич, постыдился бы - подпоясанного бес боится, а тут их знаешь сколько, бесов этих? Целый дворец, - пытался воззвать к благоразумию Демьян, опасаясь отнюдь не бесов, а гнева со стороны Алексея Даниловича.
- А сейчас увидишь, как красиво будет, - сказал Федя, не обращая внимания на его речи.
Злосчастный кушак упал на ковёр, полы кафтана раскрылись, обнажая Федину тонкую лебединую шею и аккуратную впадинку у ключицы, рубашка свободно струилась по его стройному стану, будто бы её и не было вовсе, позволяя угадывать каждый изгиб.
- Ну, как я тебе? - самодовольно спросил Федя.
Демьян вздохнул.
- Спору нет, Фёдор Алексеич, красиво, но не стоит... Ты же перед всем двором предстанешь, подумай только: это же вызов им всем, прямо в лицо.
- Да, так и есть - вызов, - кивнул Федя, самодовольно улыбаясь.
Ох уж этот бунтарский нрав! Демьян закатил глаза, обещая себе, что допускает подобное в первый и последний раз.
- Побьют тебя, Фёдор Алексеич - так и знай. Подкараулят в подворотне да побьют, и хорошо, ежели только кровь из носу пустят и оставят, а могут ведь всё лицо целиком так разукрасить, что не видать тебе будет государя, как своих ушей.
- Не болтай чепухи, не осмелятся они первого кравчего бить. И тем паче я по подворотням не хожу, - отмахнулся Федя, пристально рассматривая свой лоб в зеркале.
- Беды с тобой, Фёдор Алексеич, беды - да и только! Хватит уж на себя любоваться, пора тебе идти на поварню, - сказал Демьян, бесцеремонно отнимая у Феди зеркало.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Как бы Федя ни храбрился перед всем царским двором, ему всё равно было очень, очень страшно. Но боялся он не самого вступления в должность, а того, что уже через считаные минуты увидит Ивана Васильевича на расстоянии вытянутой руки, не думая об осуждении со стороны отца и брата, сможет смотреть на него не украдкой, а прямо. Интересно, как станет себя держать Иван Васильевич - так же, как вчера вечером, словно они давным-давно знакомы, или станет чинно-холодным, как и подобает царю в отношении кравчего? И как следует вести себя Феде? Как перестать думать о том, что он увидел вчера в окне государевых покоев? Как не проболтаться, если в голове застыл, въевшись в каждую извилину, образ Ивана Васильевича, стоящего в тёплом облаке света и смотрящего вниз, на крыльцо, с улыбкой на устах?
Вспомнив всё это, на поварню Федя отправил Демьяна - очень уж не хотелось нарушать своего одухотворённо-волнительного душевного настроения духотой печей и руганью поварих с судомойками. Демьян, не задавая лишних вопросов, отправился по его поручению, Федя встал тёмном уголке коридора один, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. В палаты друг за другом длинной вереницей входили все царские приближённые. По правую и по левую сторону выстроились в ряд, презрительно перешёптываясь, стольники и кравчие, то и дело незаметно кивавшие головами в красных шапках с меховой оторочкой на Федю, и не без причины: виданное ли дело, чтобы за один день мальчишка, пусть и дивной красоты, но всё же мальчишка, сделался над всеми ними главным? Нет, этого они ему просто так не простят.
Федя старался не обращать внимания на своих новоявленных подчинённых, но это было не так-то просто. Он не привык к такому пристальному вниманию к своей персоне, но теперь, кажется, оно должно стать для него обыденностью. Федя метался между желанием спрятаться ото всех и желанием подойти вплотную к этим нахалам и объяснить им, кто тут главный, а кто - нет. К счастью для него самого, смелости не хватило ни на одно, ни на другое.
И всё же Федя не мог найти себе места, ходил по пустому коридору взад и вперёд. Заглянул в палаты, мельком заметил, что все - и Алексей Данилович, и брат, и многие другие, кого он видел вчера и чьи лица запомнил - уже собрались в ожидании. Тогда он подбежал к тому месту, где коридор поворачивал вправо, высунулся из-за стены, чтобы посмотреть, не идёт ли Иван Васильевич - пока не шёл. Тогда Федя, отвернувшись к стене, прошептал так тихо, что не услышал бы даже стоящий рядом: «Пресвятая Богородица, помилуй! Помоги рабу твоему огонь сердечный унять!».
Но, видимо, Иван Васильевич выучился слышать всё и вся, опасаясь заговора против себя.
- И ты огнём любви терзаешься, Фёдор Алексеич? - сказал он, выходя из-за злосчастного поворота и чуть наклонившись к Феде: как только успел?
Федя же выглядел не самым лучшим образом. От испуга его и без того большие глаза стали шириной в пол-лица, а щёки стали не алыми, как обыкновенно бывало при встрече с государем, а бледными, как у мертвеца.
- Не бойся, Фёдор Алексеич, не зверь я. После поговорим об этом, - ласково улыбнулся Иван Васильевич, еле сдерживая смех, вызванный столь детской реакцией: будто Федю поймали за кражей сладостей или за игрой с дворовыми собаками.
Сказав это, Иван Васильевич ушёл восвояси, даже не попрощавшись. Федя неожиданно для себя почувствовал обиду и подумал: "Мог бы хоть знак какой-нибудь подать, или подмигнуть, как вчера... Но нет, ушёл так, словно меня тут и не стояло".
От этих гневных дум его оторвал Демьян, быстрым шагом поднявшийся по лестнице снизу, оттуда, где располагалась поварня. Он торопился, преодолевая за один раз две ступени, но не разлил ни капли вина из кубка: таков уж был Демьян.
- Фёдор Алексеич, не опоздал я? Бежал, что есть сил... - на удивление даже не запыхавшись, сказал он.
- Не опоздал. Поди в мои покои, сам справлюсь, - рассерженно сказал Федя, видимо, решив спустить всю свою обиду на ни в чём не повинном Демьяне.
Впрочем, Демьян и не удивился. В покои - значит в покои, в палатах ему всё равно делать нечего, а Фёдор Алексеич как туда войдёт, так ни на никого, кроме Ивана Васильевича, смотреть не станет, и при всём желании Демьян в случае чего не смог бы ему помочь.
Проследив за тем, что Федя вошёл в палаты, Демьян отправился в покои. Открыл дверь, закрыл её за собой, не издав ни единого лишнего звука, положил ключ на стол, застелил Федину постель, прибрал то, что осталось от завтрака, поднял брошенный Федей на пол кушак, аккуратно свернул его, открыл сундук, положил в ровный ряд со всеми остальными кушаками, которых у Феди была целая коллекция. Во всём должен быть порядок - этим правилом Демьян руководствовался во всём.
Каждый в этом мире на самом деле находится на своём месте, просто не каждый может с этим смириться. Может быть, того, что делает каждый день Демьян, никто и не замечает, и дела эти, разумеется, в сравнении с тем, что делают сидящие в царских палатах люди - всего лишь копошение и приземлённая суета, но без этой суеты Федя бы не возвращался каждый день в чистую, уютную комнату, не ложился бы в мягкую тёплую постель, не одевался бы в безупречно выглаженные кафтаны и не просыпался от запаха вкусного завтрака, принесённого ему в постель. Всё это - Демьян, Демьян, твёрдо уверенный в том, что свою любовь, преданность и благодарность нужно выражать не в словах, а в делах.
Демьян прекрасно знал, что в уме и здравомыслии с ним вряд ли сможет сравниться хоть кто-то из живущих во дворце - возможно, даже сам Иван Васильевич не смог бы. Но именно поэтому он только молчал и думал, думал, думал... Тот, кто мало говорит и много думает, может оказаться вторым Сократом, но он будет молчать, потому что говорить - удел глупцов.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Холодное золото кубка жгло Федины пальцы, несколько минут ожидания обратились в часы. "И это же надо было так нелепо попасться, и зачем только вслух говорил? Ведь теперь Иван Васильевич спросит, обязательно спросит", - думал Федя, чтобы хоть как-то занять время пустого ожидания. - "А что ответить? Что в девицу влюбился? Да, это само собой, но он же непременно спросит, кто она... Можно сказать, что из Елизарова. Да, точно: скажу, что крестьянка, и поэтому нельзя нам быть вместе. Получается даже похоже на то, что есть на самом деле...".
Вдруг кто-то тронул Федю за плечо.
- Ты Фёдор Алексеич? - спросил тот же самый высокий детина, что не пускал его позавчера на пир.
- Я, - ответил Федя, всеми силами пытаясь придать своему голосу уверенность и непринуждённую небрежность.
Приняв на себя надменный и снисходительный вид знатока, детина стал объяснять с напускной усталостью в голосе:
- Когда войдёшь, поклонись государю в пояс, да токмо вина не расплескай. Как поклонишься, передай кубок так, чтоб ненароком руки государевой не коснуться - это знак неуважения, заруби себе на носу. Как вино отдашь - поклонишься и отойдёшь в сторонку. До конца пиру стой смирно, не двигайся, только ежели государь подзовёт ему ещё вина налить - но это вряд ли, он с утра не очень-то хмельное жалует. Как государь уйдёт, убери его кубок - токмо кубок, остальное уберут стольники - и на поварню снеси. А дальше можешь возвращаться к себе, до обеда ты здесь не понадобишься. Иди, государь готов, - закончил он и кивнул головой, чуть не ударившись о потолок, в ту сторону, куда следовало идти Феде.
Федя сначала хотел ничего ему не отвечать, но потом решил, что свои люди рано или поздно ему понадобятся, так что хорошо бы начать ими обзаводиться.
- Спасибо, - сказал Федя и изобразил нечто на подобие улыбки. Детина никак не отреагировал.
Занеся ногу над порогом, Федя мысленно разносил его в пух и прах за невоспитанность и чрезмерное самомнение, но, перешагнув, забыл обо всём, и даже на мгновение дышать перестал. Вот он, главный момент Фединой жизни. Если сейчас он совершит ошибку, то всё падёт крахом - по крайней мере, так казалось Феде, когда он стоял одной ногой ещё там, за порогом, а другой уже в новой должности первого кравчего. Вдруг в его голову пришла шальная мысль: а что, если сделать шаг не вперёд, а назад? Может быть, тогда и не нужно будет проходить через это испытание, через это унижение - а ведь унижение непременно будет. Все будут смотреть только на него и мечтать о том, чтобы он споткнулся, упал и разлил вино.
Но без этого не будет и Ивана Васильевича. Сказать по правде, Федя сомневался в том, что Иван Васильевич вообще может у него быть, но сдаться без боя... Нет, не на того напали. Ради Ивана Васильевича Федя бы сейчас и в настоящий бой отправился.
Собрав всю волю в кулак, он сделал первый шаг, потом второй... Взгляд его был устремлён в пол, длинные ресницы слегка подрагивали от волнения, щёки снова вспыхнули алым заревом. Федя представил, как радуются сейчас все его завистники - а ведь он сам-то их ещё в лицо не знает, не говоря уж об именах.
Пройдя положенное расстояние до стола, покрытого ослепительно-белой скатертью и заставленного постными яствами, Федя остановился и поклонился. Все его мысли были только о том, чтобы кубок оставался в вертикальном положении.
Все замерли, разговоры утихли: внимание бояр было привлечено грациозным поклоном, которым Федя одарил Ивана Васильевича. Природное изящество лишало Федю возможности быть незаметным - всего за два дня, что он провёл в Слободе, его имя стало известно практически каждому её обитателю, он притягивал к себе взгляды: восхищённые, завистливые, полные ненависти и разочарования. А как ему иногда хотелось сделаться прозрачным, чтобы никто не обращал на него внимания!..
Дрожащей рукой Федя подал Ивану Васильевичу кубок, держась лишь у самого основания, чтобы не дотронуться случайно до государевой руки, как и было предписано. А сердце, сердце ведь просило о другом! "Интересно, каковы его руки наощупь?", - думал Федя.
И в тот же миг по его пальцам - большому и указательному - проскользнуло что-то тёплое, в сравнении с холодным металлом кубка почти горячее. Федя даже и не понял сначала, что это было, до того мимолётным было прикосновение: его рука по-прежнему была у основания кубка, а рука Ивана Васильевича поверх. Он коснулся Фединой руки: наверняка случайно, но Феде хотелось верить, что нарочно. Их руки лежали совсем рядом, и Федю словно током прошибло, сердце упало вниз, все мысли разом вылетели из головы.
Ещё не успев разогнуться от поклона, Федя непроизвольно поднял голову и встретился испуганными синими очами со взглядом Ивана Васильевича: он улыбался, смотрел прямо, ничуть не смущаясь. На Федю ещё никто и никогда так не смотрел, и он не смог бы объяснить, как это "так", но понял, чего в этом взоре было больше всего: восхищения.
Их руки всё ещё держали вместе один кубок, ставший чем-то вроде проводника, соединяющего три звена: рука-металл-рука, цепь, по которой тепло передаётся без соприкосновения.
Кто-то кашлянул. Федя вздрогнул, отдёрнул руку, алая капля вина упала на белую скатерть, всё волшебство исчезло, растворилось в наэлектризованном воздухе.
- Прости, Великий государь, я нечаянно... - сказал Федя очень-очень тихо, истратив всю смелость на то, чтобы не оторвать от Ивана Васильевича испуганного взора.
И это возымело действие: Иван Васильевич поставил кубок на стол, закрыв им пятно, выражение его лица стало серьёзным, он смотрел на Федю пристально, словно пронизывая насквозь.
- Ничего, Фёдор Алексеич. Ни одна скатерть не стоит красы очей твоих.
Тишина вокруг стала звенящей. Все взгляды были прикованы к Феде, но ему было всё равно: сказанные Иваном Васильевичем слова врезались в память остро заточенным клинком, они останутся там навсегда.
- Отложим наши дела до обеда. Оставьте меня одного за завтраком: надобно успокоить мысли, да и вот, с Фёдором Алексеичем познакомиться, - сказал Иван Васильевич, обращаясь уже к боярам. - Каждого слугу мудрому правителю знать надобно вдоль и поперёк, со всеми потаенными мыслями.
При упоминании "потаенных мыслей" Федя вздрогнул: остаться наедине с предметом своих странных и пока ещё не до конца понятных мечтаний он не был готов. Но Иван Васильевич, видимо, решил иначе, а его слово - закон. Поэтому бояре как никогда дружной толпой стали покидать палаты, и Федя смотрел каждому из них вслед, мысленно крича: "Останьтесь!".
Но они не оставались. За боярами ушли и его подчинённые - кравчие и стольники. Иван Васильевич и Федя остались одни.
Федя вспомнил свой сон в прошлую ночь: в нём Иван Васильевич сидел близко-близко и расспрашивал его о доме, о детстве, об ушедшей, дослободской жизни. Федя рассказывал, не чувствуя ни смущения, ни робости: правильные слова сами собой находились в нужный момент, ноги твёрдо стояли на земле, а руки не дрожали. Но теперь... Теперь всё было по-другому.
- Фёдор Алексеич, изволь разделить со мной трапезу. Насколько мне известно, главному кравчему запрещается есть до царя - ты, стало быть, голоден, - сказал Иван Васильевич, и Федя уловил в его голосе заботу. Как давно он не слышал её в голосе незнакомого человека, как затрепетало сердце!
Но тут же стало страшно - ведь сердобольный Демьян раздобыл ему еды до назначенного срока. Первой мыслью было скрыть это от Ивана Васильевича, но Федя тут же передумал: разве можно врать такому, как он? Нет, раз уж любишь, то должно говорить правду.
- Вообще-то, государь, я сегодня уже ел... Понимаешь, у меня есть друг, его зовут Демьян, и он очень обо мне заботится, не выпустил бы меня без завтрака из покоев - у меня случаются иногда голодные обмороки, особливо перед святым причастием. В общем, он мне принёс два пряника и стакан медового взвару, - сказал Федя и покраснел ещё пуще.
«Всё время краснею, как надоело! Ведь все страхи мои напоказ! Стыдоба, да и только... ", - думал он. Иван Васильевич, впрочем, вопреки его опасениям, рассмеялся.
- Всем бы таких друзей, Фёдор Алексеич! А что ты сыт, так это ничего, даже лучше. Голодный кравчий хуже голодной собаки, как у нас поговаривают.
"А государь всё меня по батюшке зовёт Фёдором Алексеичем, будто я взрослый. От этого только страшнее», - пронеслось в голове у Феди. Он всё ещё стоял посреди палат, а Иван Васильевич сидел на своём прежнем месте и читал какой-то документ. Феде стало неловко: "Может, он и вовсе позабыл о том, что я здесь?" .
Документ, видно, был не самого радостного содержания, потому что Иван Васильевич, читая его, хмурился и мял тонкую бумагу - должно быть, заграничную, потому что Федя такой никогда раньше не видел.
- Чем так опечалила тебя грамота эта, государь? - осмелился спросить он.
Иван Васильевич поднял глаза, прекратив читать, и отложил грамоту. Кажется, Федя всё-таки интересовал его больше.
- Это не простая грамота, Фёдор Алексеич, а письмо от перебежчика и врага моего, Андрея Михалыча Курбского. Убёг в Литву от гнева моего, и давай письма мне строчить. И вот что примечательно: всё ему известно о делах государства Московского, словно он и не покидал первопрестольной столицы. А знаешь, чего такая осведомлённость верный признак?
Федя покачал головой. Ему очень хотелось ответить, показать свою смекалку и острый ум, но, как на зло, никаких догадок в голову не приходило.
- Это значит, Фёдор Алексеич, что кто-то ему сообщает все государственные тайны. Предателей уж больно много развелось, а ведь всех разом не казнишь, сразу обвинят в тирании и душегубстве. Да только вот ежели от предателей не избавляться, может страна осиротеть, без государя самодержавного остаться. Анастасию Романовну, жену мою возлюбленную, что им неугодна была, мигом отравили, - сказал Иван Васильевич, помрачнев.
Федино сердце кольнула ревность. Пусть Анастасия Романовна уже давно мертва, но от того, с какой нежностью и горечью произносил её имя Иван Васильевич, Феде сразу же захотелось во всём стать лучше её.
- Так я найду предателей, всех до единого найду, ты только прикажи! - воскликнул он, заставив Ивана Васильевича снова улыбнуться.
- Ты найдешь? Что ж, изволь, Фёдор Алексеич. Запалу молодецкого в тебе, я погляжу, не меньше, чем красы.
Комплименты, подобные этому, выбивали Федю из колеи. Он застенчиво улыбнулся, потупил взор, продолжая стоять посреди палат, как дурак.
- Что же ты стоишь, Фёдор Алексеич? Сядь вот здесь, - сказал Иван Васильевич и указал на место справа от себя. - Узнать мне хочется, кто ты таков, откуда родом. Про батюшку твоего я уже всё знаю, а про тебя - ничего.
Федя прерывисто вздохнул, не веря своему счастью, и прошёл к указанному месту, нисколько не утратив от волнения своего врождённого изящества.
Так близко он ещё никогда не видел Ивана Васильевича. Они сидели совсем рядом, будто Федя не кравчий, а царевич, наследник престола, или даже царица... От такого сравнения он улыбнулся, но тут же сделал серьёзное лицо, чтобы не вызвать лишних подозрений.
Иван Васильевич щедрым, гостеприимным жестом обвёл стол и сказал:
- Угощайся, Фёдор Алексеич. Не знаю, держишь ли ты пост в свои юные лета, но потому как я держу - не обессудь, все блюда без мяса и без молока.
Федя скромно кивнул, сказав:
- Спасибо, государь. Пост я держу, отец приучил. При матушке не держали, а при нём стали держать и я, и брат мой, Пётр.
- Вот как... Впрочем, я бы не стал дитя насильно приучать к посту. Любовь к Богу и веру в Него нужно мягко прививать, - сказал Иван Васильевич.
Заметив, что перед Федей стоит кувшин с вином, он отодвинул его. Федя, вспомнив, как Иван Васильевич спас его от сумасбродства Алексея Даниловича, заменив водку на вино, улыбнулся.
- Я так и не поблагодарил тебя, государь, - сказал он.
- За что?
- За то, что мне заместо водки воды подал за столом позавчера.
- А, помню, помню! Удивительный человек твой отец, Фёдор Алексеич: первый раз вижу, чтобы кто-то своего собственного сына спаивал, - покачал головой Иван Васильевич.
- Он считает, что так из меня получится настоящий мужчина, - смешно и весьма похоже пародируя интонации Алексея Даниловича, сказал Федя.
И тогда они рассмеялись вместе, и их смех слился из двух разных в один. Федя осмелел и посмотрел Ивану Васильевичу прямо в глаза: в них искрилось солнце, плескалось золотистым морем посреди серой радужки. Они смотрели друг на друга долго, Федя и счёт времени потерял. Иван Васильевич, наверное, не потерял, и поэтому вовремя прервал это смотрение - и как умело! Ещё бы секунда, и Федя бы точно знал, как этот взгляд истолковать, но теперь он был в растерянности. Случайность? Или просто интерес царя к слуге? Или именно то, до чего не хватило одной-единственной секунды?
- Ты угощайся, Фёдор Алексеич, угощайся, - сказал Иван Васильевич без тени смущения, словно такие долгие взгляды для него в порядке вещей, как пылинку смахнуть.
Федя, наоборот, был чрезвычайно взбудоражен. Кивнув, он схватил первое, что подвернулось под руку - пирожок с капустой - и затолкал в рот, чтобы не задать вслух ни одного из тех вопросов, что роились в голове:"Почему государь так смотрит? Почему говорит о моей красе? Почему разрешил остаться? Почему хочет знать обо мне всё?".
Иван Васильевич тоже взял кусок пирога, откусил, прожевал и приступил к расспросам:
- Скажи, Фёдор Алексеич, откуда родом ты? Далеко ли отсюда дом твой?
Вопрос был, однако, с подвохом. Разумеется, место Фединого рождения ему было известно от Алексея Даниловича, но у Ивана Васильевича было две причины принять на себя вид несведущего: во-первых, он хотел проверить Федю на честность, а во-вторых - почувствовать по интонациям его голоса, как ему жилось подле отца.
- Не шибко далеко, государь. Елизаровский я, там и отец мой родился, и дед... Давно род Басмановых там обосновался, я уж и не ведаю, когда, - ответил Федя, конечно же, подвоха и не учуяв.
- Любишь Елизарово своё?
Федя грустно улыбнулся и покачал головой.
- Само место люблю за красу его, но в остальном не за что мне любить его, государь. Как матушка моя Богу душу отдала, так жизнь моя чернее ночи сделалась, только сейчас вот получше стало, как из дому уехали сюда.
- Неужто батюшка твой строг с тобою?
- А как же без строгости? Без розог не одно дитя не можно воспитать, - сказал Федя, снова подражая голосу отца, только на этот раз смешно не было, а было печально за него.
- И часто ли бил тебя батюшка?, - нахмурившись, спросил Иван Васильевич.
- Каждый понедельник - для послушанию, да по провинности ещё случалось нередко. Бывало, найду я украсы матушкины, запрусь в комнате у себя, наряжусь, на следующий день спускаюсь к завтраку - а батюшке уже всё ведомо, будто ему кто доносил на меня...
Иван Васильевич тепло улыбнулся, услышав о его детских забавах, и от этого Федя почти перестал волноваться. Вот он, оказывается, какой, Грозный царь... Совсем не грозный.
- Давно ли ты матушки лишился?
- Давно, ежели ты о летах, государь, а ежели о душе - то будто вчера. Как восемь лет исполнилось мне, так она нас и покинула...
- На все воля Божья, Фёдор Алексеич, - сказал Иван Васильевич, положив свою руку поверх Фединой и сочувственно сжав её. - Мне и пяти лет не было, как бояре-душегубы матушку мою, Елену Васильевну, отравили. Ты хоть запомнил свою, и то повезло. Я и лица-то уж не помню.
От прикосновения его руки Федя вздрогнул, но не так сильно, как раньше: он почти перестал бояться. На минуту они замолчали: вот, оказывается, как похожи - а по первому взгляду и не скажешь.
- Мне свою вовек не забыть, государь, - нарушил молчание Федя. - С каждым годом всё больше и больше на неё становлюсь похожим.
- Так вот в кого ты столь лицом прекрасен - а я всё гадал, не в Алексея Даниловича же. Знаешь, Фёдор Алексеич, признаюсь, как тебя увидел впервые, хотел было рассердиться, что девку привели ко мне на поклон, да ещё и простоволосую, а мне вдруг говорят, что де это ты.
Сердце радостно сжалось в груди, Федя улыбнулся, снова осмелился посмотреть Ивану Васильевичу в глаза и в который раз заметил, как странно он смотрит, так, будто пытается найти что-то, узнать прежде знакомое лицо.
И, будто услышав эти мысли, Иван Васильевич, не отводя от Феди зачарованного взора, сказал:
- Ты мне всё кого-то напоминал, я и понять не мог, кого, а сегодня, когда ты пришёл, понял: похож ты зело на Анастасию Романовну, голубку мою, загубленную врагами.
Федя удивился. Уж что-что, а на всенародно любимую царицу он никак не чаял быть похожим.
- Неужто? А мне говорили, что государыня была златовласа да румяна.
- А я разве про это? Очи у тебя дивные, будто озёра бездонные, такие и у Настасьюшки моей были. Бывают очи голубые, бывают серые, ещё реже - синие, но вот таких, какие были у неё и какие есть у тебя, почти нигде не встретишь: словно ночное небо али полевой василёк.
От этих слов Федя снова растерялся, и не нашёл ничего лучше, чем закусить ещё одним пирожком. Иван Васильевич печально вздохнул, но вдруг оживился:
- Ну, рассказывай, Фёдор Алексеич, кому такая краса неземная достанется, о ком сердце твоё терзается?
Федя поперхнулся, закашлялся и испуганно уставился на него, пытаясь придумать, что ответить.
- Ни о ком не терзается, государь... Отчего ты так подумал? - пробормотал он.
- Так ты сам мне сказал, вспомни: когда я шёл к боярам, ты вознёс молитву: «Помоги рабу твоему унять огонь сердечный!». Не могло мне послышаться, я точно всё до последнего слова помню.
На Федю было жалко смотреть: он был подобен загнанной в ловушку лани, которую держит под прицелом охотник. Иван Васильевич же походил скорее на лису, с хитрым прищуром смотрел на Федю, будто говоря: "Вот я сейчас полюбуюсь, как ты выкрутишься!".
- Ну, есть один... одна... девица. В Елизарове живёт, деревенская, не боярышня, - выдал Федя заранее выдуманную историю своей любви. - Она никогда не посмотрит на меня, мы встречаемся каждый день, но она видит во мне лишь преданного слугу и, возможно, друга.
- Какая ж девица устоит пред такой красой, как твоя, мой милый друг? - улыбнулся Иван Васильевич, особенно выделив последнее слово.
Федя вздрогнул. Друг... "Он сказал "друг". Совпадение? Или я чем-то себя выдал?", - пронеслось у него в голове.
- Не знаю... Она не раз говорила мне о моей красоте, но я, кажется, ей неинтересен.
- Скажи её имя, я подсоблю, Фёдор Алексеич, - как будто издеваясь, сказал Иван Васильевич.
- Не могу, государь, прости Христа ради... То не в моей власти, - взмолился Федя.
- Загадками говоришь! Что ж, воля твоя, насильно пытать не буду, - сжалился Иван Васильевич.
Федя не знал, что сказать, и поэтому на долгие несколько минут повисла неловкая тишина. Иван Васильевич, впрочем, не чувствовал себя неловко, по крайней мере ничем этого не показывал. Феде же хотелось провалиться сквозь землю, он весь пылал, заламывал пальцы рук и не смел поднять очей.
Не сильно задумываясь о том, что говорит, и вспомнив утренний разговор с Демьяном, Федя спросил:
- Государь, а ты читывал творения эллинского стихотворца Гомера?
Иван Васильевич удивлённо посмотрел на него, но всё же ответил:
- Ты, верно, об "Одиссее" и "Илиаде" молвишь?
- Да, о них, - с показной уверенностью сказал Федя, на самом деле вовсе ничего не понимая в древнегреческих посланиях.
- Читал, как же не читать. Любой правитель должен в учении быть прилежен.
- И... Кто тебе полюбился больше всех? - неловко продолжил Федя, лишь бы не заканчивать разговор.
- Из героев эллинских?
- Да...
- Сейчас уж и не припомню... Наверное, тот, что главный - Одиссей. Он похож на наших богатырей из былин - умён, силён, в бою честен.
Лукаво улыбнувшись, Иван Васильевич спросил:
- А тебе, Фёдор Алексеич, кто больше всех приглянулся?
Этот вопрос поставил Федю в тупик. Глупо было бы называть того же героя, что и Иван Васильевич - ведь так хотелось показаться умным, но увы, показаться умнее, чем ты есть на самом деле, невозможно. Поэтому Федя решил быть хотя бы честным:
- Не знаю. Я не читал творений Гомера, государь. Да и в других учениях тоже не был прилежен - отец принуждал из-под палки, и я больше боялся его, чем желал учиться.
- Это ничего, Фёдор Алексеич - научиться уму-разуму всегда можно, а честность человеку от рождения даётся. По твоим рассказам батюшка твой прямо-таки зверь! - усмехнулся Иван Васильевич. - Ежели ещё раз руку поднимет, не бойся: сразу говори мне. Сам помню, как страшно в отрочестве секли меня, как помыкали мною - и никому того не пожелаю.
Подумав и в первый раз за всё утро показавшись не таким уж уверенным, он добавил:
- По нраву ты пришёлся мне, Фёдор Алексеич. Честность - лучшая черта отрока, а у тебя вдобавок к этому ещё и краса дивная есть.
В ушах у Феди зашумело, в глазах всё поплыло - только Иван Васильевич оставался отчётливо виден. Да, он выставил себя дураком, но ведь по нраву пришёлся, по нраву! А уж сколько красноречивых слов Иван Васильевич сказал по поводу его красоты, очей и даже сходства с покойной царицей...
- Благодарствую, государь, за слова добрые, - выдавил из себя Федя.
На миг повисла тишина, но она больше не казалась пустой: ведь теперь-то им было, о чём помолчать.
Внезапно в дверь постучали, и волшебство рассыпалось, разлетелось куда-то, словно унесённое лёгким ветерком, Федя вздрогнул и выпрямился по струнке, почему-то подумав, что это может быть Алексей Данилович.
- Войди, - громогласно отозвался Иван Васильевич.
Вошёл молодой стольник. Он весьма удивился, увидев Федю сидящим за государевым столом, но быстро опомнился и сказал:
- Не вели казнить, государь, да у Григория Лукьяныча до тебя дело важное есть - просит разговора.
- Что ж, раз дело важное, то вели пожаловать ко мне. Иди, Фёдор Алексеич, к себе, отдохни: ты, верно, устал. Спасибо тебе за беседу, и повеселил, и юность вспомнить помог. Завтра снова приходи, я ещё не всё о тебе узнал, - тепло улыбнулся Иван Васильевич и снова подмигнул, так же, как вчерашним вечером.
Федя радостно закивал, поклонился, выбрался из-за стола, просеменил к выходу и уже стоя у дверей вспомнил:
- Государь, ты меня по имени-отчеству не зови - не дослужился я ещё! Зови просто Фёдором.
Иван Васильевич рассмеялся.
- Добро, Фёдор, добро! Скромность украшает молодость. Тогда уж и ты зови меня не государем, а по имени-отчеству: будем с тобой о равных правах.
Федя радостно закивал и, ещё раз поклонившись, пулей вылетел из палат. Его переполняла радость от благоволения Ивана Васильевича, от его взглядов и жестов, от намёков, но в глубине души ледяным комом затаился стыд за разговоры о таинственной «возлюбленной». Врать нехорошо, а там более нехорошо - врать царю. И уж вовсе ужасно врать тому, в кого влюбился.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Обратно Федя не шёл и даже не бежал, а летел. Именно летел - он не чувствовал под ногами пола, не ощущал вокруг себя стен: ему казалось, что он поднялся высоко-высоко в небо.
В свои покои он ворвался подобно урагану: с разбегу распахнул дверь и крикнул во весь голос, даже не подумав о том, что его могут услышать:
- Получилось, Дёмушка, получилось! Государь всех отослал, а меня оставил подле себя, и всё это время мы разговаривали, а ещё он мне сказал, что у меня очи такие же, как у Анастасии Романовны, а совсем в конце он разрешил мне завтра снова приходить!
Демьян, впрочем, не был удивлён столь стремительным Фединым появлением. Он вышел из своей каморки, прикрыл за Федей дверь и невозмутимо сказал:
- Поздравляю, Фёдор Алексеич. Садись, расскажи всё от начала до конца, да не утаивай ничего, даже ежели глупость какую сотворил.
Федю его тон немного обидел: уж слишком много было в нём строгости и серьёзности. Но самым обидным было то, что Демьян в который раз был прав, будто насквозь Федю видел: ведь глупостей было как минимум две, разговор о Фединой "возлюбленной из деревни" и о творениях Гомера.
- А с чего это ты взял, что я глупостей натворил? Государь расспрашивал меня о детстве, об отце.
- Нет уж, Фёдор Алексеич, давай по порядку. Ты взял у меня вино для государя, зашёл в палаты: так?
- Так, - неуверенно протянул Федя.
- Ну, а дальше что было? И ведь всё из тебя клещами приходится тянуть, - нахмурился Демьян, заставив Федю сесть и нависнув над ним, как сердитый коршун над добычей.
- Я подал государю вина, мне было велено до этого ни в коем случае не касаться его руки - я и не касался, да только вот он сам...
- Сам коснулся? - отчего-то испуганно уточнил Демьян.
- Да. А потом, когда на скатерть пролилась капелька вина из кубка, государь сказал, что ни одна скатерть не стоит красы очей моих.
Демьян помрачнел и спросил:
- А дальше что было?
- Не скажу, ежели ты будешь над душой стоять. Сядь рядом со мной, тогда расскажу, - обиженно проговорил Федя.
Демьян вздохнул, но всё же сел.
- Дальше он всем велел разойтись, а мне одному остаться. Я ведь ещё долго, дурак эдакий, стоял посреди палат и глазел на него, да только не оторвать мне было от него взгляда, Дёмушка: нет сил противостоять велению сердца, - мечтательно и немного пафосно провозгласил Федя.
- А лучше бы были у тебя таковые силы, Фёдор Алексеич, - резонно заметил Демьян, но Федя не обратил на него внимания.
- Когда все ушли, он пригласил меня за стол, стал расспрашивать о Елизарове, об отце, поведал мне о том, что много вокруг него предателей, а я сказал, что всех их убью ради него, - гордо сказал Федя.
Демьян закатил глаза.
- А потом государь меня спросил, кому я сердце своё отдал. Ну я сначала отпирался, говорил, что никому, а потом...
- Токмо не говори, что открылся ему, - усмехнулся Демьян.
- Нет, что ты! Мне бы смелости не хватило, я выдумал девицу из Елизарова, крестьянку. Мне кажется, что он поверил.
"А вот мне так совсем не кажется, не дурак же государь, в самом деле", - подумал Демьян.
- А потом он сказал, что я всё ему кого-то напоминал, и он не мог понять, кого, а тогда, за столом, понял, что я похож на покойную царицу Анастасию Романовну.
- Да разве похож? Я её, конечно, не видывал, но описывали мне её совсем на тебя не похожей, - скептически отметил Демьян.
- Эх, ничего-то ты, Дёмушка, не понимаешь - глаза у меня, как бездонные озёра, такие же, какие у неё были. Так государь сказал! - гордо ответил Федя.
- А, вот оно что. Понятно.
- А потом я вдруг зачем-то спросил, кто из эллинских героев государю больше всего по сердцу пришёлся. И вот зачем только спросил! Ведь он назвал, ну и меня в ответ тоже спросил - а я что ему отвечу? Решил правду сказать, что не читал. А он знаешь что мне на это сказал?
- Нет, Фёдор Алексеич, не знаю, - изображая удивление, сказал Демьян.
- А он ответил, что главное - это честность, и что знания можно с годами приобрести, а честность - нет, - зачарованно сказал Федя, улыбаясь и краснея.
Демьян, увидев это, всё же сжалился над ним и сказал:
- Ну что, Фёдор Алексеич, не так уж много дров ты наломал, молодец. Но не торопись, прошу тебя. Погоди, я сейчас объясню, - сказал Демьян, увидев, что Федя собирается ему возразить. - Ты его не знаешь, тебе токмо так кажется, что знаешь, потому что ты ослеплён своей любовью. Не воспринимай всё всерьёз, государь ведь может просто забавляться, или тебе может казаться, что он оказывает тебе знаки внимания, а на самом деле всё это придумало и дорисовало твоё воображение. Настоящая любовь умеет ждать и никогда не торопится.
Федя задумался. Улыбка сползла с его лица. Через несколько секунд он сказал:
- Да ты и впрямь философ, Дёмушка. И ведь всё так, как ты сказал... Я об этом и не подумал.
Но вскоре Федя вновь улыбнулся, по-доброму посмотрел на него и вдруг крепко-крепко обнял, прошептав на ухо:
- Ежели б не ты, я не решился бы вовек на то, что сегодня случилось. Ты мне не просто слуга, ты мой самый верный друг, Дёмушка.
Демьян от удивления не сразу нашёлся, что сказать. Зато в голове сразу пронеслось: "Да ведь он сущий ребёнок ещё, какая ему любовь! Поберёг бы себя, искалечит она его, и ничего больше".
- Да что там, Фёдор Алексеич... Полно.
Осторожно отстранив Федю от себя, Демьян решил перевести тему разговора в другое русло: уж очень не нравилось ему говорить и слушать о себе самом.
- Забыл сказать, Фёдор Алексеич: я нашёл украсы, которые твоя матушка на свадьбу надевала и тебе завещала. В дальних сундуках, что ещё не разобрали, сегодня отыскал.
Федя воодушевился и потребовал показать их. Демьян принёс, показал, у Феди загорелись глаза, он повертел в руках серьги, перстень и ожерелье, положил обратно в ларец, вернул Демьяну, чтобы унёс обратно.
Уйдя в свою каморку, Демьян засел за очередной кафтан, который следовало подготовить к вечернему пиру, где Феде предстояло прислуживать. Каждый погрузился в свои мысли, и покои заполнила уютная тишина.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Иван Васильевич возвращался к себе. Малюта испортил настроение, и он уже, откровенно говоря, даже не помнил, чего тот хотел и о чём рассказывал: все мысли были об этом удивительно-красивом юном отроке, Фёдоре.
С тех пор, как впервые его увидел, Иван Васильевич стал замечать за собой незнакомую прежде рассеянность. Во время чтения документов и писем его ум путался в словах, а глаза невольно закрывались, чтобы показать отрывочные воспоминания коротких встреч с Фёдором.
Сегодняшнее утро, начавшееся с нечаянно подслушанной пламенной его молитвы, отменило все сомнения: да, этого мальчика, прекрасного в своей свежей, молодой красе, угораздило влюбиться в него - по сравнению с ним самим старого, жестокого тирана. Впрочем, сердце у этого тирана было куда ранимее и мягче, чем думалось многим, а ум его полнился опытом, который подсказывал ему каждый шаг наперёд.
Конечно, Иван Васильевич не поверил ни единому слову сочинённой Федей сказки о Елизаровской красавице-крестьянке. Он понял всё с самого начала, а спросил лишь затем, чтобы увидеть, насколько хорошо Федя умеет лгать: оказалось, что очень плохо.
А этот кафтан! И как только решился он кушака не надеть? Иван Васильевич всеми силами старался не смотреть на проглядывающие сквозь тонкую рубаху линии, но всё равно заметил, какой Фёдор худой: каждое рёбрышко, поди, можно разглядеть, если... Нет, никаких если.
Комплименты же Иван Васильевич отпускал Феде для того, чтобы быть точно уверенным в том, что его влюблённость - не плод воображения, а реальность, факт. А ещё - потому что все слова Ивана Васильевича о красоте Феди были правдой, и слетели с языка сами.
Последний раз Иван Васильевич чувствовал, что в него кто-то влюблён, когда Анастасия Романовна была его невестой. Семнадцать лет назад. Что уж говорить: сердце успело загрубеть, а сам Иван Васильевич - забыть, что в таких случаях полагается делать.
Всю предыдущую ночь он вспоминал, как ухаживал за юной своей Настасьей, но её образ затёрся, померк, и хотя был ещё слышен из чащи деревьев её звонкий смех, черты лица сделались нечёткими, замутнёнными. Зато вот Федя представал в его воображении живым, точным до последней линии. Постепенно Иван Васильевич перестал различать, где воспоминания об ушедшей Настасье, а где мечты о Феде, спящем в это же самое время в соседних покоях.
Но мысли о сближении с ним в реальности Иван Васильевич пресекал на корню. И дело было отнюдь не в поле Феди, - ему не суждено было стать первым юношей в покоях царя - но в его возрасте. Расчёты были неумолимы, как и все цифры: их отделяло друг от друга ровно двадцать лет. Нет, Иван Васильевич не мог и подумать о взаимной любви с Федей.
Но, вопреки собственным моральным устоям, думал, и думал много, часто, почти всегда, поставив себе лишь одно условие: ни в коем случае не заходить дальше этих мыслей. Иван Васильевич старше, сильнее, мудрее, он должен удержать себя от соблазна, и если не убить, то хотя бы заглушить уже поселившееся в нём, но ещё не пустившее корни чувство. Игривый тон, неоднозначные слова, взгляды - всё это практически ничего не значило для Ивана Васильевича, но он понимал, как много значит всё это для Феди. Он наблюдал, анализировал, ждал, молил Бога даровать ему ясность ума и здравомыслие.
"Фёдор не будет счастлив подле меня. Я не тот, кто даст ему то счастье, ту любовь, которой он так пламенно желает. А у него самого это пройдёт - помучается немного, и пройдёт. Все забывают, и Фёдор тоже забудет", - думал Иван Васильевич, вернувшись в свои покои после проведённого с Федей утра и выгнав всех холопов.
Сегодня вечером должен был состояться пир, где Федя поставлен прислуживать. За всё время до вечера Иван Васильевич не сделал ни одного из намеченных дел - только молился, а в перерывах между молитвами, когда мысли о Феде одолевали с головой, сдавался им и мечтал, мечтал, мечтал.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя убивал время, оставшееся до пира, бесцельными разговорами с Демьяном и метаниям между синим и лазоревым кафтанами.
- Синий дороже и богаче расшит, да вот только мне кажется, что он меня полнит. А лазоревый простоват, хоть и красив - на выход не годится. А ежели к нему приладить брошь, а поверх ожерелье надеть? Матушкино, со свадьбы. Точно! И серьги с перстенёчком, тогда, верно, будет уже хорошо...
- Фёдор Алексеич, что там тебя полнит? - насмешливо донеслось из Демьяновой каморки.
- Кафтан синий, Дёмушка, полнит. Но я уже лазоревый решил надеть, унеси синий, - ответил ему Федя.
Демьян вышел к нему, усмехнулся, подумав, что Фёдора Алексеича ничего не может полнить - хоть ты тресни, худой, как ветка, во чтобы ни был одет, в холщовый мешок али в дорогой кафтан.
- Скажи на милость, Фёдор Алексеич, куда ты так торопишься? Времени ещё невпроворот, успеешь нарядиться, лучше бы поспал - ты же прошлой ночью изволил древолазанием страдать, а сегодня гулять небось до утра собрался, - весьма по делу заметил Демьян, унося отвергнутый синий кафтан.
- Не спится мне, Дёмушка, не спится! Всё о государе думаю, только глаза сомкну - сразу вспоминаю утро сегодняшнее да все другие наши встречи. А особенно моё, как ты говоришь, древолазание, - сказал Федя с той нежностью и мечтательностью, с какой всегда теперь говорил об Иване Васильевиче.
Демьян ничего не ответил, хотя услышал всё до последнего слова. Федя умолк, и стал играть лучами света, отражавшимися в камнях матушкиного ожерелья: солнечные зайчики забегали, заплясали по покоям. За окном уже пустил первые розовые брызги закат, напоминая о приближении вечера.
- Как неудобно, что нет у меня здесь большого зеркала, чтобы можно было в полный рост себя рассмотреть! - воскликнул Федя.
- Тебе грех на жизнь жаловаться, Фёдор Алексеич - ну нет зеркала, и нет - чем твоё нехорошо?
- Тем, что я в нём себя токмо по пояс вижу, а мне надобно, чтобы можно было целиком.
- Зато я тебя всего вижу с ног до головы, и уж поверь, ежели будет какая оплошность в твоём наряде, я её найду не хуже зеркала.
Сказав это, Демьян взял гребень и принялся расчёсывать и укладывать по плечам волны Фединых волос. Федя надулся, и поглядывал на него с явной обидой и неодобрением, но Демьяну всё было не почём. Закончив с волосами, он велел Феде подняться, одел его в свежую шёлковую рубаху и бархатные шальвары, подал лазоревый кафтан. Федя от злости и досады запутался в рукавах, скомкал злосчастный кафтан и бросил его на пол, потом сел там же и зарыдал.
Демьян несколько мгновений простоял в изумлении, но потом взял себя в руки, опустился перед Федей на колени и стал его утешать.
- Фёдор Алексеич, ну что ты себя изводишь? Я же говорил, что надобно тебе поспать, это всё от недосыпа, от усталости.
Федя только всхлипнул и, поколебавшись - ведь официально он Демьяна ещё не простил - всё же прижался к нему и уткнулся в плечо.
- Полно, полно, Фёдор Алексеич, не плачь. Сам подумай, придёшь зарёванным на пир - что о тебе все скажут? А государь? Ведь он о тебе волноваться будет.
Демьян сказал это специально, зная, что Федю такой довод непременно убедит, и оказался прав:
- Волноваться? Обо мне? - спросил Федя, всхлипывая, но уже не плача.
- Конечно. Ты же не хочешь, чтобы государь волновался?
- Нет, не хочу... Давай собираться скорее, а то опоздаю ещё.
Демьян улыбнулся, поднял Федю под локоть с пола, сам надел на него кафтан, застегнул мелкие пуговицы, подпоясал серебристым кушаком. Федя, оставшись вполне довольным своим внешним видом, за исключением, конечно, заплаканных глаз, надел на шею ожерелье, на палец - драгоценный перстень, в уши вдел серьги.
- Ну что, хорош я, а, Дёмушка? - сказал он уже без тени печали.
- Хорош, Фёдор Алексеич, хорош, - ответил Демьян - и не соврал.
Закат за окном уже во всю пылал алыми лучами, а этажом выше уже собирались приглашённые на пир гости. Федя, на прощанье быстро обняв Демьяна и сказав ему беззаботное и радостное "спасибо", скрылся за дверью.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Иван Васильевич пришёл на пир с твёрдым намерением ничем не показывать Феде своего расположения. Нельзя позволить ему обрести надежду.
Когда Федя вошёл в палаты, держа в руках поднос с вином для царя, Иван Васильевич сделал вид, что слишком увлечён разговором с Малютой, и обернулся к нему лишь тогда, когда он подошёл совсем близко, почти вплотную. От этой близости у Ивана Васильевича перехватило дух, и он покраснел от стыда за самого себя. Его порочность и развратность способны погубить даже самое невинное, юное, влюблённое в него существо, такое, каким был Федя.
А Федя смотрел на него полными надежды глазами, тут же зарделся от смущения и поклонился, поставив вино на стол. Сам того не желая, Иван Васильевич отметил, что сегодня он особенно красив. Наверное, целый вечер старался, прихорашивался...
- Благодарствую, Фёдор, - глухо сказал Иван Васильевич.
Федя, видимо, воспринял это как-то по-своему, улыбка сошла с его уст, он поспешно ушёл в какой-то дальний угол и встал там.
Некоторое время Иван Васильевич пытался на него не смотреть, вступал в разговор со всеми, пил и ел, но внутренний голос настойчиво повторял: "Посмотри туда, посмотри на него".
И в итоге Иван Васильевич, конечно, посмотрел. Удивительно: на поле боя сила воли не изменяла ему никогда, он видел только цель и шёл к ней, преодолевая все препятствия на своём пути, но, оказалось, этой силы воли было недостаточно для того, чтобы заставить его не смотреть на Федю.
Их взгляды встретились: всё это время Федя неотрывно глядел на Ивана Васильевича. Так вот почему так нестерпимо хотелось посмотреть в ответ!
Федя просиял, вновь улыбнулся, но долго смотреть не посмел и кокетливо скрыл свои дивные синие очи за длинными ресницами. Если бы Иван Васильевич только знал, как долго Федя репетировал это перед зеркалом! Но он оставался в счастливом неведении, и поэтому утонул в Федином очаровании с головой. Впрочем, если бы Ивану Васильевичу даже и стало бы известно о том, что каждое Федино движение выверено и задумано заранее, он бы, наверное, только рассмеялся и проникся им ещё больше.
Всего за несколько минут Иван Васильевич успел изменить все свои намерения. Федины очи - вот, что заставило его сделать это. И не только потому, что они так похожи на Настасьины - это уже и позабылось, смотря на Федю, он не мог помнить даже её. Иван Васильевич понял, что не сможет противиться ему, что не устоит, как бы не старался. Именно сейчас, в душных палатах, полных пьяного люду, а не тогда, когда впервые увидел Федю и не тогда, когда был с ним наедине этим утром, Иван Васильевич признался себе в том, что влюбился вновь. И как же легко ему стало от этого! Оказалось, что духота была не снаружи, а внутри него. Теперь же воздух был чист и свеж, а среди всех людей в этих палатах он видел только Федю.
"Должно быть, Господь сжалился надо мной и послал мне этого ангела, зная, как пусто и холодно стало мне без Настасьюшки. А может быть, это она сама послала мне его с небес, одарив своими дивными очами?" - думал Иван Васильевич. Он словно помолодел, расцвёл с новой силой: плечи расправились, глаза загорелись влюблённым огнём, уста оживились улыбкой.
Оставшееся время пира прошло для них обоих как в тумане. Они смотрели друг на друга почти неотрывно, и только Федя иногда опускал взор, смущаясь, а Иван Васильевич совсем забыл об осторожностях и приличиях. А зря...
Всё это не могло остаться незамеченным. Несколько молодых людей с одинаково суровыми лицами наблюдали за ними весь вечер. В самом центре, окружённый ими, сидел рыжий сутуловатый юноша с тонкими бледными губами, сжатыми от злости, и сверкавшими яростью зелёными глазами. Каждому, за исключением Феди, который, увлекшись Иваном Васильевичем, забыл и думать о том, чтобы изучать своё окружение, было известно его имя. Это был сын царского палача, Малюты Скуратова, Максим. Внимание Ивана Васильевича к Феде вызывало у него зависть, но ещё больше его разозлило то, как быстро Феде удалось заполучить должность главного кравчего, о которой мечтали все, включая самого Максима.
Но Иван Васильевич ничего не подозревал. Если бы только верный, внимательный к деталям Демьян мог оказаться здесь! Но увы, холопам путь на пир заказан.
А Иван Васильевич думал о том, как показать Феде своё расположение. Разумеется, это должен быть подарок, но какой? Украшения? Нет, это, пожалуй, слишком. Одежда? Тоже не то. Это должно быть что-то символичное, что-то, что сможет без слов сказать о его чувстве, о его любви.
Вещи Анастасии Романовны были неприкосновенной святыней для любого. Её покои были заперты, и только иногда туда заходил сам Иван Васильевич - ключом от дверей владел только он.
Но, кажется, ключами от его сердца завладел кое-кто другой. Кое-кто очень отважный, необычайно красивый и прекрасный душою.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Демьян никогда не ложился спать до возвещения Феди. И пусть за окном уже глубокая ночь, пусть десятая лучина почти догорела - Демьян всё равно будет ждать.
Скучать ему никогда не приходилось: этой ночью, например, пошёл дождь, забарабанил по краше - Демьян его слушал. Хилый огонёк плясал оранжевым всполохом, отбрасывая причудливые тени на стены, Демьян наконец-то добрался то тех дел, которые постоянно откладывал на завтра. Игла и нитка в его проворных руках мелькали быстро-быстро, и вряд ли бы нашлась девица, которая сумела бы вышить что-то большим вкусом и тонкостью, чем он. У каждого свои таланты, каждый хорош на своём месте - Демьян был в этом твёрдо убеждён.
Шитью его научила Федина матушка, Екатерина Васильевна. Своей родной матери Демьян не помнил, а доброй и чадолюбивой боярыне он, видать, чем-то приглянулся, и она забрала его к себе. Детство Демьяна прошло в барских хоромах, и пусть за хозяйский стол ему садиться не дозволялось, ночи он проводил в горнице маленького Федюши, сторожа его сон и уже тогда просыпаясь по первому его зову. Екатерина Васильевна вырастила его, как собственного сына, и, была бы на то её воля, дала бы ему фамилию Басманов, но Алексей Данилович был против смешения бояр с холопами. Вот уж кто больше всех обозлился на маленького Демьяна - так это он.
Но Алексей Данилович из-за своей злобы оставался за пределами их маленькой, но крепкой и уютной семьи, состоявшей тогда ещё из четверых человек: Екатерина Васильевна, Пётр, Федя и Демьян. Петра Екатерина Васильевна учила грамоте и чтению, Федю - красоте, изяществу и чему-то ещё, что было ведомо только им двоим, а Демьяна - шитью. Уже тогда он шил, прял, ткал и вышивал лучше других, его работа продавалась в считаные минуты и приносила Елизарову немалый доход. Вскоре Демьяна полюбили все, стали говорить, что он кормилец всего села и что у него золотые руки. Но этих похвал Демьян не ждал и не желал, они его только смущали. Похвала Екатерины Васильевны, состоявшая всего из двух слов, заслуженная похвала наставницы была ему куда важнее: "Молодец, Дёмушка!".
Большинство кафтанов из Фединого гардероба сшил собственноручно Демьян, и эти кафтаны были любимы Федей больше тех, что ему дарили или заказывали у других портных. Во-первых, они отличались исключительной оригинальностью: таких не было больше ни у кого, Демьян не боялся экспериментировать ни с фасоном, ни с узором, ни с украшением. Во-вторых, надевая сшитый Демьяном кафтан, Федя чувствовал на себе его заботу и защиту, прятался в него, будто птенец под тёплое крыло птицы-мамы.
Демьян шил по трём причинам: то, что он создавал, нравилось Феде, процесс создания нравился ему самому, а ещё шитьё Демьян воспринимал как дар от Екатерины Васильевны. Каждому из своих детей она подарила что-то от себя: Петру, или Петеньке, как она его звала, ум и мягкость характера, которую ему впоследствии пришлось прятать от отца, Феде - красоту, грацию и любовь к прекрасному, а Демьяну - ремесло портного, которое он сделал своим призванием и искусством.
Вот и сейчас он сидел, склонившись над тонкой работой, вышивая юркой иглой бисер и камни, щуря глаз и сосредоточенно морща лоб. В дверь постучали, но Демьян встал не сразу, потому что знал, что это не Федя - он стучать уж точно бы не стал.
Между тем стук становился всё настойчивее. Демьян поднялся, подошёл к двери, открыл её: на пороге стоял царский спальник, Митрофан. С ним Демьян успел сойтись ближе всех, потому что, во-первых, Митрофан был очень открытым, дружелюбным и всегда сам проявлял инициативу, а во-вторых - без новых знакомств на новом месте не обойтись, как ни крути.
Впрочем, оказалось, что Митрофан заявился не один. За его спиной стояло ещё трое холопов, а в руках они держали что-то длинное и, судя по их напряжённым лицам, очень тяжёлое.
- Здравствуй, Митрофан Кузьмич, - удивлённо проговорил Демьян, - а ты по какому поводу к нам в такой час? Хозяина нету, и до рассвету, думаю, не будет.
- И тебе не хворать, Демьян Лукич, - отозвался Митрофан. - Так и хорошо, что хозяина нет - мы ему подарок от Великого государя принесли, он велел всё тайно проделать, пока Фёдор Алексеич не вернётся с пиру. Представляешь, он через стольников нам передал, чтобы мы вынесли из покоев покойной царицы-матушки зеркало, принесли к Фёдору Алексеичу и там оставили, чтобы ему по возвращении нечаянную радость сотворить. Вот ведь затейник наш государь, ей-богу!
В процессе своего монолога Митрофан вошёл в покои, по-хозяйски огляделся и махнул рукой холопам, несшим тяжёлый драгоценный груз.
- Вон туда, в уголок ставьте, там самое место зеркалу стоять, - со знанием дела велел он.
Демьян, поборов изумление, принялся за расспросы:
- Государь же сам на пиру сидит, как он вам поручение это передал?
- Так я же говорю, через стольников вместе с ключом от царицыных покоев. Представь себе, Демьян Лукич: все восемь лет, что Анастасия Романовна на небеса отошла, никто этого ключа не видел - государь при себе всегда носил, а тут он так вот запросто отдал его!
Самодовольно улыбнувшись, Митрофан добавил:
- Ну, конечно, кому попало государь всё равно не стал бы ключа отдавать, но я-то лицо надёжное, проверенное, кому, как не мне доверить такое сокровище?
- Постой, а государь велел это зеркало Фёдору Алексеичу подарить?
- Точно так, в знак особого своего благоволения.
Тем временем зеркало уже было установлено в указанном месте, холопы вышли, Митрофан стал прощаться.
- Ну давай, Демьян Лукич, ещё свидимся. А хозяину своему скажи, что это не простое зеркало, а самой царицы Анастасии Романовны, ценная вещь. И от государя поклон и величайшее благоволение.
- Хорошо, Митрофан Кузьмич, благодарствую, передам. Доброй ночи тебе, - ответил Демьян, уже закрывая дверь.
Оставшись в одиночестве, он подошёл к зеркалу поближе, но рассмотреть не смог: сверху на него было наброшено тяжёлое бархатное покрывало. Снимать его раньше времени Демьян, конечно, не стал, и ушёл обратно к себе, погрузившись в собственные мысли.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя вернулся под утро, и тотчас же почувствовал, как сильно устал. Демьян встретил его, помог переодеться. На столе уже стоял кувшин с тёплой водой и фарфоровый таз для умывания - когда только Демьян успел всё подготовить?
- Фёдор Алексеич, там тебе подарок от государя, - сказал Демьян, указывая в угол.
Федя так устал и был так воодушевлён взглядами Ивана Васильевича на пиру, что поначалу зеркала даже не заметил. Впрочем, слова Демьяна заставили его встрепенуться и стряхнуть с себя уже почти овладевший им сон.
- Как? Откуда? Он же там был, со мной...
- Через стольников передал указ своим холопам, а те и принесли, пока тебя не было. Пойди, посмотри, что там, - сказал Демьян, разом выдав все секреты приготовления сюрприза.
Федя подошёл к зеркалу, стянул с него бархатное покрывало: оно упало на пол. Федя увидел своё отражение в мутновато-холодном омуте зеркала, покрытого мелкими тёмными пятнами, как все старые зеркала, и ахнул.
- Дёмушка, как он узнал? Ведь я сегодня же днём бранился, что нет у меня такого зеркала, в котором я бы мог себя целиком увидеть, - восторженно проговорил Федя.
- Не знаю, Фёдор Алексеич. Зато знаю кое-что, что заставит тебя ещё пуще радоваться.
- Что же, что? - в нетерпении дёргал его за рукав Федя.
- Это зеркало раньше принадлежало царице Анастасии Романовне, государь его из самых её покоев велел вынести. И никого раньше туда не пускал, только сам мог зайти, и вещи её тоже хранил, как зеницу ока. А ты, стало быть, так понравился ему, что он решил столь щедрым подарком тебя одарить.
Предчувствуя, что Федина уверенность в ответной любви Ивана Васильевича сейчас возрастёт до небес, Демьян добавил:
- Токмо не думай, Фёдор Алексеич, что это означает его согласие на твою любовь. Этого никто не может точно знать, пока он сам тебе не скажет.
- Нет, Дёмушка, я, я могу знать! Ты бы видел, как он на меня смотрел на пиру... Поначалу всё отворачивался, силился не смотреть, но потом не сдержался и уж до конца пиру взгляда оторвать не мог, - зачарованно сказал Федя, глядя на себя в зеркало и дотрагиваясь до его поверхности пальцами, словно желая проникнуть внутрь.
- Фёдор Алексеич, тебе может казаться, от любви глаза слепнут, а тем паче у тебя.
- Нет, Дёмушка, ты ничего не понимаешь. Это судьба! Только мне захотелось зеркало, как Господь на ушко Ивану Васильевичу это нашептал, и он мне его подарил. Да ещё какое зеркало! Не чьё-нибудь, а самой Анастасии Романовны, которую он так любил... И говорил, что у меня её глаза! Нет, Дёмушка, тебе этого не понять. Вот когда ты сам полюбишь так, как я, тогда поймёшь меня и перестанешь осуждать.
Последние слова прозвучали, пожалуй, слишком резко. Демьян помрачнел, глаза его потемнели, и будто внутри него что-то надломилось, а хруста не было слышно, словно даже собственные душевные надломы Демьян взял под свой всеобъемлющий контроль. Федя заметил это и тотчас пожалел о сказанном, но сделанного назад не воротишь - Демьян поклонился, и ушёл к себе, сказав тихо и спокойно:
- Доброй ночи, Фёдор Алексеич.
Демьян знал, что делает, понимал, что доводы разума для такого одухотворённого и взбудораженного Феди - ничто, и поэтому просто решил подождать до утра.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя остался один. Чувство вины за сказанные Демьяну слова одолевало его: он ещё не так хорошо умел считывать глубинные человеческие чувства, и видел только те, что на поверхности, поэтому решил, что Демьян обиделся.
Но делать было нечего - он слишком устал для того, чтобы в ночи вести серьёзные разговоры, раскладывая по полочкам все свои действия и действия Ивана Васильевича. Демьян хотел, чтобы Федя не давал себе ложных надежд: но как это могло быть возможно? Федя был почти что ребёнок, да и к тому же безнадёжно влюблённый. Его чувства всегда одерживали громогласную победу над его разумом, и он пока ещё не понимал, чем это ему грозит.
Федя сам затушил все свечи, и от этого ему стало не по себе. Он боялся темноты, боялся ночи и одиночества: теперь всё это настигло его разом. Он бросил последний взгляд на зеркало, но побоялся долго смотреть в него. В детстве ему всегда казалось, что в зеркалах живут призраки многочисленных предков Алексея Даниловича, о подвигах которых он постоянно рассказывал сыновьям.
Пытаясь спрятаться от своих мыслей, Федя укрылся одеялом с головой, и это помогло - пусть не сразу, но ему всё же удалось уснуть. Первое время его сон был спокойным и тихим, потом сменился странным, но необычайно прекрасным видением: Федя сидел в своей комнате у подаренного Иваном Васильевичем зеркала, одетый в длинную ночную сорочку, вокруг было темно - горела только лампадка, оставленная на ночь Демьяном.
Он всматривался в своё отражение. В покоях было темно, но на лицо падал лунный свет, от которого кожа казалась ослепительно белой, будто у покойника - Федя поёжился, но вместе с тем и удивился: эта мертвенная бледность очень шла ему. Он невольно залюбовался правильностью своих черт, точёными скулами, огромными синими глазами, длинными густыми ресницами и соболиными бровями. "Я прекраснее всех на свете, даже Анастасия Романовна не сравнится со мной - ведь недаром государь именно мне, а не кому-нибудь другому подарил её зеркало", - подумал Федя, одновременно и ужаснувшись своим мыслям. Отчего-то ему стало противно смотреть на себя, собственное лицо показалось чужим, мёртвым, захотелось отвести взгляд, перестать любоваться своей красотой, но какая-то неведомая сила заставляла его продолжать смотреть на идеальное лицо в зеркальной глади. "Это дьявол! Я не хочу, не хочу!" - думал Федя, чувствуя, что из глаз вот-вот польются слёзы.
Вдруг дверь скрипнула. Федя по-прежнему смотрел на себя, и взгляд его был как-будто пришит невидимой нитью к тёмным пятнышкам на старом зеркале. Одно из них - у него на лбу, другое закрывает пол-глаза, и их становится всё больше, больше, больше... Темнота, чернота захватывала всё вокруг, и самого Федю тоже. Вот его суть: мгла самолюбия, разрастающегося с каждым днём всё больше и больше, будто океанская волна в шторм.
В отражённых по ту сторону зеркала покоях Федя различил высокий силуэт в дальнем углу. Как зеркало диковинно переворачивает всё в себе! То, что было справа, там слева, и наоборот. А вот верх и низ местами не меняются, и даже там, за холодным стеклом, люди всё равно ходят по полу, а не по потолку. А меняется ли там душа? Становится ли плохое в ней хорошим, а хорошее плохим?
Только один человек из всех, кого Федя знал, мог быть настолько высоким - Иван Васильевич. Федина бледность сразу ушла, а на лице вместо неё вспыхнул румянец: отражение в зеркале больше не приковывало к себе его взгляда, но теперь он и сам боялся отвернуться от него.
Иван Васильевич с каждым шагом становился всё ближе. Федя и дышать перестал, думая только об одном: смотреть только прямо, ни в коем случае нельзя оборачиваться. И пусть зеркало тоже таит в себе опасность, пусть эго овладеет им, но оборачиваться нельзя.
Федя почувствовал, как на его плечо опустилась большая тёплая рука. Будто матушкина - такая знакомая и родная, что захотелось поднырнуть под неё, как кот, чтобы погладили.
- Здравствуй, Федюша. По сердцу ли тебе покои? Не холодно ли, не тесно? - спросил Иван Васильевич.
Федя вздрогнул от этого имени - Федюша... Он услышал его впервые с того самого дня, когда матушка прощалась с ним слабым от болезни, но по-прежнему весёлым и ни на минуту не унывающим голосом. Когда это "Федюша" произносил Иван Васильевич, сердце радостно сжималось от воспоминаний, а щёки заливались краской. Таить в себе свою любовь становилось трудно, его голосу хотелось открыться, крикнуть: "Я люблю тебя, Великий государь!", но благоразумие наставническими и заботливыми интонациями Демьяна подсказало, что это было бы слишком опрометчиво.
Поэтому Федя проговорил, мало понимая смысл своих слов и всё ещё боясь взглянуть Ивану Васильевичу прямо в глаза:
- Благодарствую, государь. Таких покоев у меня ещё никогда в жизни не бывало...
Иван Васильевич, напротив, смотрел ему прямо в душу, прямо в сердце. Его взор проникал в самые дальние, самые сокровенные их уголки, но прятаться от него не хотелось - хотелось открыться, и это и пугало, и завораживало Федю, и влекло, и отталкивало.
- И ты тоже боишься меня, Фёдор, как они все, - сокрушённо вздохнул Иван Васильевич.
Федя не выдержал - взглянул на него прямо, подняв голову и обернувшись через плечо, и обомлел - столько было в этой всегда величавой и гордой фигуре отчаяния и безысходности. И почему больше не "Федюша", почему вновь "Фёдор"? Разве не понимал Иван Васильевич, как отдалился от Феди, назвав его так?
- Меня боятся, считают кровожадным тираном, убийцей - но разве это так? Мой суд справедлив - я караю лишь виновных в злодеяниях. Знал бы ты, как это тяжело, как печально: жить, зная, что каждый боится, но никто не любит по-настоящему.
Иван Васильевич говорил тихо, почти шёпотом. И как хотелось Феде открыться ему, утешить, сказав, что вот он: не боится, любит, да ещё как любит! Пожалуй, так, как никого ещё не любил.
- Я не боюсь тебя, Великий государь, - с жаром воскликнул Федя, побоявшись сказать "люблю", но отважившись на то, чтобы сказать "не боюсь".
Иван Васильевич улыбнулся. Его рука, бывшая прежде на плече, переместилась выше, погладила тепло и нежно Федину щёку, горящую от внутреннего огня, пылавшего в сердце.
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Федя распахнул глаза. Чудесное видение оборвалось, но он как наяву ощущал прошибающие всё тело сладостной дрожью прикосновения больших и сильных рук Ивана Васильевича к своим плечам, волосам и ланитам. Федя поначалу не понимал, где он, и взаправду ли Иван Васильевич только что был здесь, или это всё же сон. Потом понял, что наяву такого быть, конечно же, не могло, и успокоился, но вместе с тем и почувствовал сожаление. Вот бы действительно Иван Васильевич оказался здесь, тогда бы... А что бы Федя тогда сделал? Оробел бы, покраснел бы, боялся бы сказать лишнего. При появлении Ивана Васильевича он словно обращался в камень, не способный ни говорить, ни думать. Это был не страх, а робость, в какую обычно впадают при виде объекта своей любви те, кто тонко и остро чувствуют мир.
В комнате стало душно. Федя выбрался из постели, поборов страх, приоткрыл окно и сел возле него: чистый весенний воздух отрезвил мысли, оживив новыми красками воспоминания о прекрасном сне.
"Неужели мне не суждено наяву заглянуть в его прекрасные серые очи, поцеловать хоть один перстень на его руках?", - думал Федя, не в силах сдерживать печальную улыбку. - "За всё это я готов поплатиться жизнью, лишь бы только государь позволил мне хоть на миг оказаться к нему так близко , как только что мы были в моём сне..." .
Феде было ужасно жаль упущенного сна, хотелось вернуться в него обратно - хотя бы до утра. Не всё запомнилось, многие детали исчезали из головы раньше, чем он успевал их вспомнить - а они ведь могли быть ещё прекраснее и важнее тех, что сохранились. На дворе стояла глухая ночь, сон ушёл в небытие, а Федя был здесь, у раскрытого окна - бесконечно далеко от блаженства и бесконечного счастья, которые рисовало ему его воображение во сне. Куда улетают сны? Почему мы не помним их так, как помним, к примеру, вчерашний день?
Углубившись в свои мысли, Федя решил взглянуть на всё это под другим углом: так ли нужна ему эта любовь, стоит ли она того? Но тут же возразил сам себе: конечно стоит! Никогда прежде Федя не чувствовал себя таким окрылённым, никогда не просыпался по ночам и не мечтал у окна при свете луны. Да и чем она так страшна, эта любовь? Ведь есть же в мире безусловно хорошие вещи, которые никогда не принесут вреда, ведь должны же они быть! - и Федя думал, что любовь первая и главная из таких вещей. Если бы рядом был Демьян, то он бы непременно вразумил его, но Демьяна не было - он лежал в своей каморке и слушал тихие Федины шаги за стеной, но мыслей услышать не мог.
Спать Феде не хотелось совершенно, но спустя некоторое время он замёрз и вернулся обратно в тёплую постель. Некоторое время он проворочался без сна, пытаясь утихомирить беспокойные мысли в голове, и вскоре уснул, а прекрасный сон, к его удивлению, вернулся: Иван Васильевич, его руки на плечах, дивные речи, мягкий голос, серые очи в ночном полумраке, а ещё - то ласковое имя, которое Иван Васильевич извлёк из недр Фединой памяти: Федюша... Федя по слогам произносил его про себя, улыбался, словно умалишённый, вернулся в чудесные грёзы, в которых обретал свободу и сердечный покой - о большем он не мог и мечтать!
𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊
Всю оставшуюся ночь до самого утра Федя проговорил с Иваном Васильевичем в своих снах, но на утро вспомнил лишь отрывки из этих разговоров, отдельные слова. Это печалило его чуть ли не до слез: хотелось помнить всё до последней детали, чтобы вспоминать, вспоминать, вспоминать... Но сны улетают, унося с собой часть наших мыслей, мечт, а иногда и страхов, как бы нам ни хотелось помнить их от первой до последней минуты. Да и есть ли в снах эти минуты, есть ли там время вообще?
Но было и то, что Федя помнил отчётливо и хорошо: большие, тёплые ласковые руки, гладившие его щёки и плечи, тихий голос и печаль в нём. Иван Васильевич признался ему в своём одиночестве, в своём отчаянии, он просил о помощи - Федя видел всё это в его жестах, слышал в словах "И ты тоже боишься меня...".
Вспомнилось и начало сна: мерцающая гладь зеркала, манящее отражение в нём, желание смотреть на себя, мысли, каких прежде не бывало... Конечно, Федя понимал, что он красив, и что вряд ли хоть кто-то может с ним в этом сравниться, но чтобы хвалиться этим, намеренно любоваться собою - нет, никогда! Матушка всегда говорила Феде: "Будь скромен, не зазнавайся ни красотой, ни умом, ни ловкостью - лучше покажи на деле, и тогда другие сами тебе скажут о том, что в тебе хорошо".
Нет, не стоит думать об этом. Во всяком случае, не одному и не сейчас: вот Демьян придёт, тогда... Но Демьян же вчера обиделся и ушёл. Как всё сложно, как запутанно! Федя решил одно: нужно думать об Иване Васильевиче - это лучше, пусть тоже больно и страшно, но хотя бы не грешно.
А всё-таки жаль, что сон нельзя вспомнить во всех красках! Его помнишь только первые несколько минут по пробуждении, не больше двух или трёх, а потом он вдруг испаряется из памяти в одно мгновение. Федя помнил отчётливо, что человек из его сна был именно Иван Васильевич, но его слова вспоминались с трудом и только в общих чертах: смысл сказанного и интонации, но ни одной детали. "Как прекрасны эти сны и как вместе с тем они ужасны!", - сокрушался про себя Федя. - "Когда я был внутри него, то счастью моему не было предела, но только вынырнул, как стало грустно. Грустно оттого, что явь - не сон, что нет в ней Ивана Васильевича, оттого, что сон ушёл, а я почти ничего и не помню, как будто он был со мной сто лет назад , но ведь он был только что, этой же ночью!".
- Фёдор Алексеич, ты отчего такой... Странный? Лежишь, глазеешь куда-то, будто утопленник, - спросил Демьян.
Он вошёл в покои с минуту назад, держа в руках поднос с завтраком для Феди, и всё это время стоял и наблюдал за ним. Федя, ничуть не удивлённый тем, что его сравнили с утопленником, вместо ответа встал, подошёл к Демьяну и, внимательно посмотрев на него, спросил:
- Дёмушка, скажи, ты уже не сердишься на меня?
- А разве я сердился?
- Вчера вечером. Ты ушёл хмурый, и свету мне не загасил, как обычно, я и подумал, что ты обиделся, - виновато пробормотал Федя.
- Я ушёл потому, Фёдор Алексеич, что ты был совершенно неспособен внимать доводам разума, но я не обижался. Я просто решил подождать до утра, когда ты всё обдумаешь и остынешь. Ты бы сам себя вчерашнего видел! Глаза распахнуты, бледен, как покойник, и говоришь только о том, как государь на тебя по-особенному смотрел и что он непременно тебя любит, раз подарил царицыно зеркало.
- Мне иногда кажется, Дёмушка, что ты меня знаешь лучше, чем я сам, - улыбнулся Федя, успокоенный тем, что Демьян не держит на него зла. - Столько всего произошло, даже не знаю, с чего начать...
- Начни со вчерашнего вечера, - подсказал Демьян.