Глава 22

Чуя очнулся от ощущения холода, пронизывающего его тело. Он попытался открыть глаза, но яркий свет не обжигал его, а лишь рассеивался по темноте, словно ему не удавалось сфокусироваться. Мрак окружал его, и каждый вдох был тяжёлым, как будто воздух слишком густой для лёгких. В его голове царила путаница — воспоминания о последней битве, о последних словах Дазая и о том, как его тело потеряло силы, врывались одно за другим.

«Что произошло?»

Чуя ощутил тяжесть, словно его ноги не могли подняться, а руки не слушались. Взгляд был мутным, и в голове начинали плавиться воспоминания, накладываясь друг на друга. Он пытался сосредоточиться, но мысли, словно ускользающие тени, не давали покоя. Что-то произошло. Он помнил, как сражался. Как с каждым ударом в груди становилось всё тяжелее. Он помнил, как Дазай... сдался. Да, он сдался, и Чуя почувствовал, как всё вокруг рушится. Но это было лишь начало.

В его памяти остались лишь обрывки: он помнил, как чувствовал себя преданным, как всё, что было для него важным, рассыпалось в прах, как надежды и мечты умирают на его глазах. Он думал, что всё, что они прошли, значило нечто большее. Но он ошибался. Всё это было частью игры, в которой он был лишь пешкой. С каждым шагом он всё глубже тонул в пустоте, где не было места для надежды.

«Почему? Почему ты сделал это, Дазай?»

Чуя хотел кричать, но не мог. Его голос был заглушён, как и его чувства. Всё, что оставалось — это безмолвие и боль, пропитывающая его сознание. Он пытался вспомнить, что было дальше, но всё как будто растворялось, ускользало, не оставляя следов.

Он пытался сесть, но его тело не отвечало на просьбы. Его мышцы были расслаблены, а движения его были медленными и скованными. Он почувствовал, как холодное и сырое место под ним жгло кожу. Он хотел встать, сбежать, найти ответы, но силы покинули его, как и понимание того, что происходит.

«Что я вообще делаю здесь?»

Он пытался встать, но снова его тело не могло сдвигаться. Мудрые слова, когда-то произнесённые о том, как важно не сдаваться, не помогали. Всё это теперь казалось лишь пустыми словами. Он почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, как страх охватывает его, как будто он на грани чего-то ужасного, но всё равно не мог двигаться, не мог сопротивляться. Ощущение обреченности, словно он был закован в цепи. Он даже не мог понять, где он находился. Тёмный подвал, пол, пронизанный холодом, неизвестность, которая угрожала ему.

Мысли начали кружить в его голове, вырываясь наружу, чтобы ранить. Он не мог поверить, что это происходило с ним. Он был с ним — всегда рядом, всегда поддерживал. Но в этот момент все его чувства, вся их связь, рассыпались на глазах. Всё, что он когда-то надеялся, что он пытался построить — оказалось ложью. Ложью, в которую он так искренне верил. И теперь ему оставалась только пустота.

«Это был твой план?» — он чувствовал, как его сердце обрывается, но потом снова знал, что это не имеет смысла. Всё исчезло. Он не знал, почему он переживал так сильно, но ощущал себя обманутым, опустошённым.

«Как я могу доверять тебе теперь?»

Чуя ощутил, как его тело сдавило болью. Он пытался встать, но снова не мог. Его разум и чувства начали тускнеть, и, как только мысли начали выстраиваться в логичную цепочку, он почувствовал, как снова теряет сознание.

Словно мир рушился вокруг, как карточный домик, и единственное, что оставалось, — это этот мрак и тяжесть, которая не отпускала. С каждым вдохом всё становилось труднее. В его груди разрывалась пустота, и он снова погружался в темные глубины, где не было места для ответа, а только для молчания.

***

Дазай сидел на холодном каменном полу подвала, его взгляд был пустым, но решительным. Вокруг царила тишина, которую нарушали лишь редкие звуки, эхом отдающиеся по старым стенам. Его тело было сжато, и его руки лежали сложенными на коленях, но в душе его бушевал шторм, готовый вырваться наружу. Ода стоял перед ним, с ухмылкой на лице, поглощенный мыслью о своем триумфе.

— Ты думаешь, что можешь победить меня, Дазай? — голос Оды звучал холодно и зловеще, как эхо в темном коридоре. — Ты был когда-то таким сильным. Но теперь ты просто тень своего прежнего «я». Я вижу это в твоих глазах. Ты слаб.

Но Дазай не отвечал сразу. Он знал, что Ода пытался проломить его защиту, давить на его слабости, как всегда. Это была его игра. Но Дазай не был так прост. Он знал, что если позволить эмоциям взять верх, то все будет потеряно. Вместо того, чтобы поддаться, он выждал, сосредоточив все свои силы внутри.

— Ты прав, — наконец сказал он, его голос был тихим, но холодным, как лед. — Я действительно слаб. Но только для таких, как ты.

Ода засмеялся, его глаза сузились, и он подошел ближе, его шаги отдаются в пустоте подвала, как предвестие чего-то страшного. Он приближался, его влияние, его способность угнетать и манипулировать психикой, словно невидимая сеть, опутывала все вокруг. Он знал, что Дазай переживал свою внутреннюю битву, что его слабость стала уязвимым местом для нападения. Но Дазай не показывал страха. Он был готов.

— Ты говоришь, что слаб? — Ода наклонился, его лицо стало всего в нескольких сантиметрах от Дазая, и его слова звучали как ядовитая угроза. — Тебе не нужно быть сильным, чтобы поддаться. Ты ведь знаешь это, не так ли? Ты всегда был мастером манипуляции, но теперь ты сам в ловушке. Ты же видишь, как всё рушится, не так ли? И в конце концов ты поймешь, что ты — никто.

Каждое слово Оды было как удар, проникающий глубже, чем физическая боль. Он пытался вывести Дазая из себя, заставить его сдаться. Но Дазай остался невозмутимым, его взгляд был сосредоточен, несмотря на внутренний хаос. Он знал, что Ода хотел его сломать, запутать, вывести из равновесия. Но он был не так прост. Все, что Ода говорил, уже не касалось его. В его мыслях уже была отработанная реакция на такие слова.

— Я никогда не был сильным, — ответил Дазай, его голос оставался спокойным, но не лишённым темной иронии. — И я никогда не пытался быть. Это лишь иллюзия, которую ты создал. Но... я не собираюсь сдаваться. Ты не сможешь меня сломать.

Ода отступил на шаг назад, его выражение лица изменилось, но в глазах всё равно горел огонь. Он не ожидал такого ответа. Он думал, что Дазай сдастся. Он думал, что Дазай будет испуган его словами. Но вместо этого Дазай лишь с улыбкой смотрел на него, как будто знал что-то, чего не знал Ода. И это заставило его почувствовать недовольство.

— Ты так уверен в себе? — Ода тихо усмехнулся, его лицо стало ещё более зловещим. — Ты все еще думаешь, что контролируешь ситуацию? Что ты, по сути, не сломлен? Ты не можешь убежать от своих собственных демонов.

Дазай почувствовал, как туман сомнений снова начинает покачиваться в его душе, но он быстро его прогнал. Он не мог позволить Оде победить. Он не мог поддаться давлению. Сколько раз он сталкивался с тем, что все рушится, что казалось, невозможное уже произошло, а потом он вставал и шел дальше, несмотря на всё. Он не был идеальным, не был сильным — но он был жив. И это было достаточно, чтобы продолжать бороться.

— Ты прав, — снова сказал Дазай, его голос стал немного мягче, но в нем была твёрдая решимость. — Я не могу контролировать все. Но я могу контролировать себя. И мне этого достаточно.

Ода не ожидал такого ответа. Он думал, что у него есть все козыри. Он верил, что его манипуляции сломят Дазая. Но Дазай ответил спокойным, не поддающимся разумом. Теперь, глядя на него, Ода мог понять, что он недооценил его.

Никто не мог победить того, кто не боялся проигрыша.

Дазай встал, его движения были плавными, но решительными, и его глаза зажглись необычным светом. Он не собирался позволить Оде контролировать его.

— Ты проиграл, — сказал Дазай, его тон был спокойным, но в нём звучала опасность. — И ты знаешь это.

Ода закрыл глаза и улыбнулся, но в его улыбке не было радости. Это была улыбка, полная угрозы. Тот, кто пытался сломать другого, сам был сломлен.

— Так ты думаешь, — сказал он, и с этим словом всё вокруг снова поглотила темнота.

Но теперь, в темноте этого подвала, не было страха. Было лишь понимание того, что игра всё-таки продолжалась.

— Ты зовешь меня Ода... но ты даже не знаешь моего настоящего имени, — его голос был насыщен презрением. — Фридрих Вебер. Это то имя, которое ты выбрал забыть. Ты уничтожил мою жизнь, Дазай. Ты и твои «друзья» все разрушили. И теперь я стану твоей тенью, я заберу все, что ты любишь.

Он замолчал, взглядом сверляя Дазая, ожидая реакции. Но тот оставался спокойным, его лицо выражало лишь легкую заинтересованность. Он знал, что все это — лишь часть игры. Вебер был эмоционально зависим от своих страданий, и Дазай знал, что ему не стоит поддаваться. Но вместо того, чтобы отвечать прямо, Дазай лишь наклонил голову и взглянул на Вебера с легкой усмешкой.

— Фридрих, — сказал он с холодным тоном, — не знаю я такого имени. Может, ты говоришь это для себя, чтобы придать вес своей мести? Или ты надеешься, что это как-то изменит наш разговор? Но ты знаешь, что все, о чем ты говоришь, — это лишь твои личные демоны.

Фридрих был не в силах сдержать свой гнев, и его рука сжалась в кулак, прежде чем он резко ударил Дазая в лицо. Этот удар был сильным, и Дазай почувствовал, как его голова слегка откинулась назад. Но он не вскрикнул, не показал боли. Он снова взглянул на Фридриха, и в его глазах не было страха — только некое терпеливое ожидание.

Фридрих, не в силах справиться с яростью, продолжал:

— Ты думаешь, что у меня нет причин ненавидеть тебя? Ты лишил меня всего, Дазай. Я был на вершине, и ты, с твоими идеями, твоими играми и манипуляциями, сломал все, что я строил. Ты подставил меня, загнал в угол и заставил отдать свою душу этим мерзким людям, которые только используют нас! Ты думаешь, что все это можно просто забыть?

Дазай не пытался оправдываться. Он знал, что все слова Фридриха были полны боли, и эта боль была той силой, которая двигала им. Он не собирался лишать его этого чувства. Он выждал, и только когда Фридрих немного успокоился, Дазай заговорил.

— Ты правда думаешь, что я этого не знал? — его голос был спокойным, без лишней эмоции. — Ты думал, что я просто играю с вами, как с пешками? Что я не понимаю, что у каждого из нас есть своя боль? Ты ошибаешься, Фридрих. Я знаю, что такое потерять все. И знаешь, что? Это может быть не так уж и важно. Потому что когда ты потерял все, ты обрел что-то гораздо более ценное — себя.

Взгляд Фридриха изменился, он чувствовал, как слова Дазая вонзаются в его сознание, как игла, вырывая из него последнюю твердость. Его эмоции начали колебаться, и Дазай продолжал давить на него, заставляя его бороться с собой.

— Ты хочешь, чтобы я раскаялся в чем-то? Чтобы я сожалел, что сделал тебе больно? Ты ведь думаешь, что я злодей, правда? — Дазай улыбнулся, его лицо оставалось спокойным. — Но что, если я скажу, что все, что я сделал, было частью плана? Частью игры, в которой ты сам решил быть пешкой? Ты выбрал свой путь, и теперь винить меня в этом — значит винить самого себя.

Фридрих растерялся. Его рука снова дрогнула, он не знал, как реагировать на слова, которые казались одновременно простыми и убийственно точными. Его внутренний мир начал рушиться под весом признания, что возможно, его боль — это не только последствия действий Дазая, но и его собственные решения. Сражение с ним не было простым, но Дазай использовал все, что мог — манипуляции, психологическое давление, холодное обострение чувства вины.

— Ты хочешь быть жертвой? — продолжал Дазай, медленно вставая, подходя ближе. — В таком случае, ты не можешь контролировать свое будущее. Но если ты хочешь быть победителем — ты должен научиться отпускать.

Фридрих стиснул зубы, его лицо исказилось от ярости и отчаяния. Он пытался заставить себя снова действовать, но в его голове были только слова Дазая, и эти слова проникали внутрь, становясь все более опасными. Он понимал, что не может победить, если продолжит оставаться пленником своих эмоций.

— Ты... ты урод, — произнес он, с трудом сдерживая слезы. Но в его голосе уже не было уверенности.

Дазай наклонился ближе, его лицо было спокойным и почти сочувственным.

— Да, я урод, — сказал он. — Но я — живой урод. И именно это делает меня более сильным, чем ты когда-либо будешь.

Теперь Фридрих не знал, что делать. Он чувствовал, как его собственное состояние разрывает его изнутри. Слова Дазая проникают глубже, чем любой физический удар.

Фридрих сделал паузу, позволяя напряжению скапливаться в воздухе. Он знал, что его следующая фраза оставит след в сердце Дазая, и он наслаждался этим. Медленно он подошел ближе, его глаза горели, словно яркие огоньки в ночи.

— Ты называешь меня уродом, — сказал он тихо, с едва сдерживаемым удовлетворением в голосе. — Но разве ты не знаешь, кто действительно урод? Это ты, Дазай. Ты, который никогда не мог оставить ничего живого. Ты знал, что я буду твоим зеркалом. Тебе ведь всегда было нужно такое зеркало, правда? Чтобы увидеть свои истинные грани.

Он посмотрел в глаза Дазая, не скрывая презрения. В его словах была истинная угроза, но также и некая завораживающая сила. Он почувствовал, как каждый момент его власти над ситуацией захватывает и управляет им.

— Ты, кажется, всегда играешь с людьми, играешь с их жизнями, их мыслями. И когда ты устал от игры, ты просто выбрасываешь их на обочину. Но, Дазай, не забывай, что твои игры могут обернуться для тебя самой большой потерей.

В его голосе теперь слышалась не просто угроза, а что-то куда более зловещее. Его слова заполнили пространство между ними, как ядовитый газ, медленно проникающий в каждый уголок души Дазая.

— Ты не можешь отречься от того, что ты сделал, — продолжал Фридрих, его губы искривились в полусмеющейся улыбке. — И не сможешь, потому что ты всё ещё боишься. Боишься, что потеряешь всех. Особенно... одасака. Ты ведь помнишь его, правда? Могу предложить тебе возможность поговорить с ним. Моя способность позволяет на несколько минут связаться с душой ушедшего. И знаешь, кого я мог бы привезти для тебя? Одасаку.

Дазай замер. В его глазах промелькнула неожиданная буря эмоций. Он знал, что Фридрих не лжет. Его способность была ужасающей. Он мог это сделать. Мог снова увидеть лицо того, кто стал его другом, его опорой, той частью его души, которую он потерял. В голове Дазая вспыхнули воспоминания, такие яркие и болезненные, что это ощущение почти невыносимо прокололо его сердце.

Его дыхание стало тяжелым, и в груди сжалось. Он попытался держаться, стараясь не показать слабость, но в его глазах был тот самый момент, когда ты снова оказываешься лицом к лицу с тем, что давно пытался забыть. Он мог чувствовать его, хотя уже давно прошло время.

Фридрих видел это, он знал, как сильно его слова повлияли на Дазая. Он продолжал, не давая ему передохнуть, наслаждаясь его внутренним напряжением.

— Ты ведь все еще жалеешь, что потерял его. Ты ведь хочешь поговорить с ним, правда? Ты не можешь жить без этой боли, не можешь забыть о том, что сам разрушил. Ты ведь до сих пор хочешь услышать его голос, увидеть его, даже если это на несколько минут. Ты готов на это? Только скажи мне, и я сделаю это для тебя. Ты готов услышать, что он скажет? Или ты слишком боишься его слов?

Дазай закрыл глаза, ощущая, как его сердце ускоренно бьется. Он пытался отогнать все эти чувства, но это было невозможно. Каждый момент, каждый взгляд Фридриха проникал все глубже, а мысли о Одасаку, о том, что они потеряли, становились все более реальными. Неужели он готов вновь столкнуться с этим?

Фридрих продолжал:

— Знаешь, я мог бы не дать тебе этой возможности. Мог бы оставить тебе только горечь воспоминаний. Но я хочу, чтобы ты действительно понял: тебе не избежать того, что ты сделал. Ты сам выбрал этот путь, а я лишь отражаю его в твоих страхах.

Дазай молчал, но его сердце было переполнено борьбой. Он знал, что он всегда был на краю, что он сам создал свою реальность. Но снова увидеть его? Поговорить с ним? Это было бы слишком, слишком болезненно.

— Ты готов встретиться с ним? — спросил Фридрих, не отводя взгляда от Дазая. Его голос был холодным, как лезвие ножа. — Ответь мне, Дазай. Ты готов?

Дазай поднял голову и посмотрел на Фридриха. В его глазах было что-то новое — не страх, а внутренний разлад, борьба за собственную душу.

— Сделай это, — сказал он, сдерживая свой голос, который чуть не сорвался от напряжения. — Я готов.

Словно нарочно, его плечи расслабились, и он принял эту боль.

Дазай не успел ничего сказать — удар пришелся резко и сильно, сбивая его с равновесия. Он не стал подниматься сразу, просто остался сидеть на полу, склонив голову. 

— Посмотри на себя, — голос Оды звучал спокойно, но в нем чувствовалась ледяная ярость. — Что ты сделал с собой, Дазай? Что ты превратил свою жизнь в это? 

Дазай усмехнулся, не глядя на него. 

— О, Ода, ты же меня знаешь. Я всегда был таким. 

— Нет. — Ода наклонился ближе, его тень заслонила тусклый свет в подвале. — Тот Дазай, которого я знал, хотел выбраться из этой тьмы. Хотел жить по-другому. А теперь я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты сам стал этой тьмой. 

Дазай поднял голову, в уголках губ играла привычная улыбка, но глаза были пустыми. 

— Жизнь — это сплошное разочарование, Ода. Зачем стараться, если все заканчивается одинаково? 

Ода смотрел на него долго, изучающе, словно пытался разглядеть в нем остатки того человека, которого когда-то называл другом. 

— Ты лжешь, — наконец сказал он. — Ты всегда лгал себе. 

Дазай хотел было ответить что-то язвительное, но вдруг почувствовал, как сжались его пальцы. Он даже не заметил, что сжимает кулак. 

— Если бы ты действительно был тем, кем притворяешься, ты бы не пришел сюда. Не пытался бы остановить это. 

— Остановить? — Дазай хмыкнул, но на этот раз улыбка соскользнула с его губ. — Я не пытаюсь ничего останавливать. 

— Тогда почему ты здесь? Почему не убежал? 

Дазай промолчал. 

— Ты все еще тот самый Дазай, просто тебе слишком страшно признать это, — Ода выпрямился, глядя на него сверху вниз. — Ты можешь играть в свои игры сколько угодно, но ты не обманешь меня. 

Тишина повисла между ними. 

— Дазай, — Ода сделал шаг назад. — У тебя есть выбор. 

Дазай смотрел на него, а где-то глубоко внутри него что-то дрогнуло.

Ода вздохнул, глядя на Дазая, который не проронил ни слова. В этом молчании крылась вся его суть — он мог болтать часами, играть словами, строить маски, но когда дело касалось чего-то настоящего, он молчал. 

— Теперь мне понятно, — Ода покачал головой и усмехнулся. — Все это, вся эта игра, твои манипуляции, твоя жертва... Я помню тот разговор. 

Дазай чуть прищурился, но не поднимал взгляда. 

— Ты тогда говорил, что не хочешь даже думать о том, чтобы испытывать эмоции. Что это мешает быть рациональным. Делает слабее. 

Он сделал шаг ближе, словно пытаясь докопаться до самой сути Дазая. 

— А что сейчас? — Ода склонил голову набок, внимательно вглядываясь в его лицо. — Готов отойти от своего идеального плана ради любви? 

Дазай хмыкнул, но это был пустой звук. Ода видел, как его пальцы дрогнули. 

— Ты ведь сам говорил, что чувства — это бремя, что ты никогда не позволишь себе стать их рабом. Но посмотри на себя. 

Дазай медленно поднял взгляд. В его глазах не было привычной усмешки, не было того насмешливого огонька. Он смотрел на Оду, но казалось, что видит что-то совсем другое. 

— Ты сдался, Дазай? Или ты все-таки выбрал жизнь? 

Тишина между ними была долгой и тяжелой. Дазай провел языком по губам, будто собираясь что-то сказать, но снова замолчал. 

— Или, может, ты наконец-то боишься? — Ода прищурился. — Боишься, что тебе есть что терять.

Дазай медленно вдохнул, сжал пальцы в кулак, но так и не поднял рук. Ода наблюдал за ним, не сводя взгляда, ожидая ответа, но, как и всегда, Дазай тянул момент. 

— Бояться? — наконец заговорил он, голос звучал ровно, но Ода уловил в нем что-то незнакомое. — Разве мне есть чего бояться? 

Ода усмехнулся, качая головой. 

— Вот опять, Дазай, — он скрестил руки на груди. — Ты продолжаешь прятаться за словами, за своими дурацкими вопросами, за этой показной безразличностью. Но знаешь, в чем разница? Теперь ты врешь не только мне, но и самому себе. 

Дазай дернул уголком губ, но усмешка быстро испарилась. 

— Ты уже не тот, кем был тогда. Я вижу это, Дазай. Видит Чуя. Видит каждый, кто хоть немного знает тебя. 

Имя Чуи прозвучало, как удар. Дазай не вздрогнул, но Ода заметил, как он чуть сильнее сжал кулаки. 

— А что, если это и есть мой план? — наконец проговорил Дазай, его голос стал ниже, спокойнее, но в нем чувствовалась натянутая струна. — Что, если я знал, что так будет? Что все это лишь часть игры? 

— И ты бы поверил в это сам? — Ода склонил голову набок. 

Дазай чуть наклонился вперед, заглядывая в глаза Оде. 

— Если достаточно долго повторять ложь, она становится правдой. 

Ода покачал головой. 

— Только не в этот раз. 

Они замолчали. Тишина тянулась между ними, натянутая, наполненная невысказанными словами. Дазай смотрел в пол, его плечи едва заметно дрожали. 

— Я не могу его потерять, — наконец прошептал он, едва слышно, почти себе под нос. 

Ода кивнул. 

— Тогда зачем ты его оставил? 

Дазай сжал зубы. 

— Я... Я не... 

Но Ода не дал ему договорить. 

— Ты все еще считаешь, что можешь справиться в одиночку? 

Дазай молчал. 

— Чуя уже все понял, Дазай. Он не дурак. Он не простит тебя, если ты снова от него сбежишь. 

Дазай закрыл глаза, будто надеялся, что если не видеть Оду, то и его слова исчезнут. Но они уже застряли в голове. 

— Дазай, — голос Оды стал мягче. — Ты наконец-то выбрал жизнь. Так не отказывайся от нее. 

Дазай медленно выдохнул. 

— Мне нужно время, — прошептал он. 

Ода усмехнулся. 

— Время? Ты уже потерял его достаточно. 

Ода долго смотрел на Дазая, словно перечитывал старую книгу, страницы которой уже слишком изношены. Он видел это выражение в глазах Дазая раньше — в ту ночь, когда тот впервые заговорил о желании умереть. Тогда это было отстраненное, почти праздное любопытство. Теперь же в этом взгляде было что-то другое. Решимость. 

— Так вот, значит, твой план, — наконец проговорил Ода, качая головой. — Ты все рассчитал. Все заранее знал. 

Дазай медленно поднял глаза, уголки его губ дрогнули в знакомой полуулыбке. 

— Когда-то ты сказал, что если я хочу найти смысл в жизни, мне нужно начать спасать людей. 

— И ты решил, что спасение — это смерть? — Ода скрестил руки на груди. — Очередная жертва во имя чего-то? 

— Во имя него, — спокойно ответил Дазай. 

Ода усмехнулся, но в его взгляде не было насмешки. Только горечь. 

— Чуя тебя никогда не простит. 

Дазай замер, но всего на долю секунды. Затем легонько пожал плечами, будто это ничего не значило. 

— Он сможет жить без меня. 

Ода хмыкнул. 

— Вот в этом я сомневаюсь. 

Дазай наклонил голову, наблюдая за ним. 

— Он справится, — повторил он. 

— Как и ты "справился" после моей смерти? 

Дазай не ответил. 

— Чуя слишком долго боролся за тебя, Дазай, — продолжал Ода. — И ты думаешь, что можешь просто взять и решить за него, что для него лучше? 

— Он бы выбрал то же самое, — спокойно возразил Дазай. 

— Нет, не выбрал бы. — Ода прищурился. — Потому что, в отличие от тебя, он не трус. 

Дазай чуть склонил голову набок, но в глазах мелькнула искра — Ода попал в цель. 

— Значит, ты собрался умирать? — Ода смотрел прямо в него, словно видел насквозь. 

Дазай снова улыбнулся, чуть наклонившись вперед. 

— Только если от твоей руки, Ода.

Фигура Оды начала медленно меркнуть, словно его образ таял в воздухе. Лицо, на котором столько раз читалась сдержанная теплота, исчезало, оставляя после себя лишь пустоту. Дазай даже не попытался дотянуться, знал, что это бесполезно. 

Последнее, что он увидел, — взгляд Оды, в котором смешались сожаление и понимание. А затем осталась только темнота. 

Дазай моргнул. И перед ним снова стоял Фридрих Вебер. 

— Разочарован? — усмехнулся тот, склонив голову набок. — Или, может, наоборот, рад, что избавился от прошлого? 

Глаза Дазая снова стали пустыми. 

— Ты неплохо играешь на эмоциях, — заметил он, возвращая себе свою обычную, ленивую манеру речи. — Но ты ведь не думаешь, что это что-то изменит? 

Фридрих улыбнулся, его взгляд загорелся азартом. 

— О, Дазай, но ведь именно на этом ты строишь свою жизнь, не так ли? — Он сделал шаг вперед, его голос капал ядом. — Ты так долго прятался за своей игрой, что даже не заметил, как сам стал ее пешкой. Ты не контролируешь ситуацию. Никогда не контролировал. 

Дазай чуть склонил голову, наблюдая за ним, но ничего не сказал. 

Фридрих усмехнулся. 

— Ты проиграл. Ты это понимаешь? 

Дазай медленно моргнул, уголки его губ дрогнули в легкой улыбке. 

— Ты так уверен?

Фридрих внимательно наблюдал за ним, пытаясь разгадать, что творится в голове этого человека. Дазай выглядел так, будто слова Фридриха совершенно его не задели, но именно это и было тревожным.

— О, я более чем уверен, — Фридрих склонился ближе, его голос стал мягче, почти заботливым. — Ты ведь не оставил себе выхода. Ты продумал все, но упустил самое главное — Чую.

Дазай все так же сидел спокойно, но Фридрих видел, как едва заметно напряглись его пальцы.

— Думаешь, он тебя простит? — с нажимом продолжил Фридрих. — Думаешь, он поймет?

Дазай медленно поднял глаза, в них мелькнула тень усталости.

— Нет, — просто ответил он.

Фридрих прищурился, разглядывая его лицо, но Дазай снова спрятал все эмоции за привычной маской.

— А, значит, ты действительно собрался умирать? — Фридрих ухмыльнулся, наклоняясь еще ближе.

Дазай посмотрел на него с легкой улыбкой.

— Только если от твоей руки, Ода.

Фридрих замер. В его глазах мелькнула вспышка чего-то похожего на гнев... или, может, сожаление.

Но в следующий миг он снова был собой

— Фридрихом Вебером.

— Ошибаешься, Дазай, — холодно сказал он. — Я — не Ода. И я не дам тебе легкой смерти.

***

Чуя резко вдохнул, возвращаясь к реальности. Мир перед глазами сначала плыл, но затем обретал четкость. Голова раскалывалась от боли, во рту был привкус крови. Он лежал на холодном каменном полу, вокруг стояла затхлая сырость, от которой в груди сжималось. 

Он попытался пошевелиться — тело отзывалось тупой болью, мышцы ныли, но это не имело значения. Единственное, что сейчас имело смысл — это Дазай. 

Чуя сжал зубы и заставил себя подняться на локти. Воспоминания вспыхнули в голове, как вспышки молний. Бой. Крики. Глаза Дазая, полные того чертового выражения, которое он ненавидел — смесь безразличия и... чего-то еще, чего Чуя не хотел разгадывать. 

«Где ты, Дазай?» 

Он медленно встал, опираясь на стену. В голове пульсировала одна мысль: он должен его найти.

Рывком Чуя проверил карманы — пусто. Ни оружия, ни телефона. Только порванный воротник и разбитые костяшки. 

«Черт.» 

Оглядевшись, он понял, что находится в каком-то подвале. Потолок низкий, стены сырые, откуда-то капает вода. Двери нет, только лестница наверх, ведущая в темноту. 

Чуя сжал кулаки. 

— Ну, держитесь, ублюдки... — прошептал он, и голос в этом мраке прозвучал особенно жестко. 

Он сделал шаг вперед. 

Каждый шаг отзывался болью в теле, но Чуя не останавливался. Он поднялся по скрипучей лестнице и толкнул дверь — заперта. Огляделся в поисках чего-то, чем можно выбить ее, но в подвале не было ничего, кроме голых стен. 

«Думаешь, это меня остановит?» 

Он отступил на шаг, собрался с силами и нанес мощный удар ногой. Дерево треснуло, но не поддалось. Чуя выругался и ударил снова, потом еще раз. На четвертый попытке дверь слетела с петель, и он вышел в темный коридор. 

Воздух был спертым, пахло кровью и металлом. Здесь было тихо. Слишком тихо. 

Чуя шел вперед, сжимая кулаки. Голова болела, но мысли были ясными. Он не знал, что именно задумал Дазай, но одно знал точно — этот идиот, как всегда, что-то замышлял. 

Чуя свернул за угол и замер. 

На полу лежал один из людей Фридриха — мертвый, горло перерезано. Над телом светилась тусклая лампа, отбрасывая длинные тени на стены. 

«Значит, он здесь...» 

Чуя ускорил шаг, прислушиваясь к каждому звуку. Ему не нужно было гадать, куда идти — его вел инстинкт. 

А затем он услышал. 

Глухой удар. Потом еще один. Тихий, едва уловимый стон. 

Дазай.

Чуя почувствовал, как внутри поднимается ярость. Он бросился вперед, не раздумывая. 

***

Дазай сидел, склонив голову вниз, его руки были связаны за спиной, а запястья немели от веревок, впивающихся в кожу. Фридрих стоял перед ним, бесстрастно разглядывая свою работу. В подвале пахло сыростью и кровью, и тишину нарушали только редкие капли, срывающиеся с потолка и разбивающиеся о каменный пол. 

— Ну что, Осаму, — Фридрих присел перед ним, заглядывая в темные глаза, которые, несмотря на боль, оставались пустыми. — Каково это — знать, что ты проиграл? 

Дазай молчал. Он медленно выдохнул, глядя сквозь Фридриха, словно перед ним никого не было. 

— Опять твоя привычка делать вид, что тебе все равно? — голос Фридриха был насмешливым. — Но знаешь, мне этого недостаточно. Я хочу услышать, как ты признаешь, что боишься. 

Он резко схватил Дазая за волосы и дернул голову назад, заставляя того смотреть в его глаза. 

— Ты ведь боишься, правда? Боишься, что я вырежу тебе еще одну улыбку на лице?

Дазай продолжал молчать, но Фридрих увидел, как дернулся уголок его губ. Легкий, почти незаметный жест, который он знал слишком хорошо. 

— Ты снова играешь, — тихо усмехнулся Фридрих. — Думаешь, что контролируешь ситуацию? 

Он резко ударил Дазая кулаком в живот. Тот согнулся, выдыхая сквозь зубы. 

— Хочешь, расскажу тебе кое-что? — Фридрих поднялся на ноги и неспешно подошел к столу, на котором лежали инструменты. — Я видел, как ты смотрел на него. На Чую. Сначала я думал, что ты просто пользуешься им, как и всеми. Но потом понял... 

Он взял тонкий нож и вернулся к Дазаю, наклоняясь ближе. 

— он тебе дорог.. Для меня будет такой усладой наблюдать за тем как ты страдаешь, пока я перерезаю ему горло

Дазай улыбнулся. 

— Ты запоздал с открытием, Фридрих

Фридрих рассмеялся, и этот смех был наполнен чем-то болезненно-сладким. 

— Ты правда готов был умереть ради него? Или это тоже часть твоего плана? 

Он медленно провел ножом по щеке Дазая, оставляя тонкую линию, из которой тут же выступила кровь. 

— Но я не дам тебе умереть так легко, Дазай. Ты еще не искупил свою вину. 

Он снова ударил его — сильнее, жестче. Дазай рухнул на пол, его тело содрогалось от боли, но он по-прежнему молчал. 

— Скажи мне, — Фридрих наклонился к нему, проведя окровавленными пальцами по его лицу. — Если бы ты мог вернуться назад... ты бы выбрал другой путь? 

Дазай медленно поднял взгляд, и его глаза блестели в полумраке. 

— Нет, — прошептал он. 

Фридрих улыбнулся и снова занес нож.

Чуя крался по узкому коридору, приглушая шаги. Его голова все еще гудела после пробуждения, но он заставил себя двигаться. Стены были холодными и влажными, а где-то впереди слышались приглушенные голоса. 

Он не ошибся. Он нашел его. 

Чуя остановился у массивной металлической двери, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы увидеть происходящее внутри. 

Дазай. 

Тот сидел на полу, скованный цепями, его лицо было в тени, но даже так Чуя видел, что он едва держится. Перед ним стоял Фридрих, спокойно рассматривая его, как кошка, играющая с пойманной мышью. 

Злость вспыхнула мгновенно. Чуя сжал кулаки, набирая силу, и, не колеблясь, шагнул в комнату. Он не собирался говорить, не собирался предупреждать о своем присутствии. Только один удар — и все кончено. 

Он поднял руку, готовясь обрушить всю свою ярость на Эспера, но в последнюю секунду тот резко развернулся, будто чувствовал его приближение. 

— Ты правда думал, что сможешь застать меня врасплох? — усмешка скользнула по лицу Фридриха. 

Прежде чем Чуя успел среагировать, он почувствовал резкую боль в черепе. Удар. Сильный, точно рассчитанный. Все перед глазами пошатнулось, а затем наступила темнота.

Чуя очнулся от резкого холода. Он был прикован к стулу, запястья плотно стянуты ремнями, а ноги едва касались пола. Голова раскалывалась от удара, но он сразу понял — боль только начиналась. 

Перед ним, лениво облокотившись на стену, стоял Фридрих. 

— Ну наконец-то, — проговорил он с фальшивым облегчением. — Я уж думал, ты решил проспать всю забавную часть. 

Чуя дернулся, но крепления не дали ему пошевелиться. Тогда он наконец посмотрел в сторону — и встретился взглядом с Дазаем. 

Тот сидел все так же скованный, лицо неподвижное, глаза темные, скрывающие мысли. Только рука, сжатая в кулак, выдавала напряжение. 

— Чертова тварь, — прорычал Чуя, вновь дергаясь, — что ты задумал? 

Фридрих лишь ухмыльнулся и поднял нож. 

— Должен признаться, мне наскучило разговаривать. Давайте немного ускорим процесс. 

Первый порез был неглубоким, почти аккуратным. Полоска багряной крови стекла по руке Чуи, но он даже не дернулся. 

— Я буду делать это медленно, — продолжил Фридрих, — и каждый новый порез будет глубже. 

Он посмотрел на Дазая. 

— Все зависит от тебя. Хочешь, чтобы он перестал страдать? Просто признай свое поражение. 

Чуя сжал зубы, пытаясь удержать эмоции, но знал — Дазай слишком хорошо его читает. 

Дазай молчал. 

— Ах, так значит, ты просто посмотришь? — Фридрих ухмыльнулся и ударил ножом сильнее. 

Чуя вздрогнул, ощущая, как лезвие входит глубже в плечо, но не проронил ни звука. 

— Черт... — он тяжело дышал, сквозь боль глядя на Дазая. — Не смей... 

Он понимал, что Дазай что-то задумал. Что он терпит это не просто так. 

Но черт возьми, если этот ублюдок и правда собирался сдаться... Чуя убьет его собственными руками.

Чуя тяжело дышал, пытаясь не обращать внимания на жгучую боль в плече. Фридрих держал нож у его шеи, тонко улыбаясь, но Чую сейчас волновало другое — Дазай. 

Тот наконец поднял голову. 

— Знаешь, Чуя, ты всегда был упрямым, — проговорил он спокойно, словно бы они просто сидели в баре и перекидывались колкостями. — Иногда мне даже казалось, что ты упрямее самой природы. Как камень, что стоит на месте, даже когда его размывают волны. 

Чуя прищурился, стараясь понять, что тот несет. 

— Но есть вещи, которые не поддаются упрямству. Некоторым силам нельзя сопротивляться вечно, — продолжил Дазай, слабо улыбаясь. 

И тогда Чуя понял. 

"Некоторым силам нельзя сопротивляться." 

Черт бы побрал этого ублюдка. 

Он говорил про "Порчу". 

Чуя сжал кулаки. Он знал, что Дазай что-то задумал, но понимал и другое: если он сделает то, что от него требуют, это может стать его концом. 

Но был ли у него выбор? 

Фридрих слегка наклонил голову, явно наблюдая за их обменом взглядами. 

— Вы что, говорите загадками? Как мило, — усмехнулся он. 

Чуя опустил голову, скрывая взгляд. 

— Заткнись, — прорычал он. 

Внутри него уже начинала закипать та самая сила.

Чуя чувствовал, как внутри загорается знакомое тепло, превращающееся в разрушительный огонь. "Порча" — его проклятье, его последнее оружие. 

Но он колебался. 

Фридрих все еще держал нож у его шеи, а Дазай, хоть и выглядел изможденным, оставался спокоен. Чуя знал этот взгляд. Он видел его много раз. Это был не страх и не отчаяние. Это был расчет. 

Дазай что-то задумал.

— Ты дрожишь, Накахара, — голос Фридриха прозвучал с издевкой. — Боль делает тебя слабым? 

Чуя глубоко вдохнул. 

— Нет, я просто сдерживаю себя, чтобы не размазать тебя по стене, ублюдок. 

Фридрих рассмеялся, но в его глазах промелькнуло что-то похожее на интерес. 

— Правда? Тогда покажи мне. 

Чуя резко дернулся, поддаваясь "Порче". Цепи боли опутали его мышцы, кости словно взорвались огнем, но он был готов. 

Фридрих отпрыгнул назад, не ожидая такой скорости, но не успел уйти достаточно далеко — Чуя оказался прямо перед ним. 

— Вот тебе! — зарычал он, вкладывая всю силу удара в кулак. 

Фридрих выставил руку, но этого было недостаточно. От удара его отбросило в стену, звук трескающихся кирпичей эхом отразился в подвале. 

Дазай, все еще связанный, только усмехнулся. 

— Ну, наконец-то, — пробормотал он. 

Но Чуя не мог радоваться. 

Он знал, что это только начало.

Чуя не дал Фридриху ни секунды передышки. Его тело двигалось само, каждый удар — точный, каждый шаг — расчетливый. Он был ураганом, разрушительной силой, которую невозможно было остановить. 

Фридрих, однако, не выглядел испуганным. Он вытер кровь с уголка рта и усмехнулся. 

— Вот оно... — проговорил он, чуть пошатнувшись. — Настоящий демон.

Чуя не ответил. Он развернулся и бросился вперед, целясь в голову противника. 

Но Фридрих исчез. 

Что за черт?! — промелькнуло в голове. 

В следующий миг боль пронзила его бок — Фридрих материализовался сбоку, сжимая в руке окровавленный нож. 

Чуя заскрипел зубами. Слишком быстрый.

— Не расслабляйся, Накахара, — голос Фридриха был полон веселья. — Ты можешь быть чудовищем, но я... я тот, кто приручает монстров. 

Чуя резко развернулся и ударил ногой. Фридрих поставил блок, но сила удара отправила его к стене. Он снова исчез, но Чуя предугадал этот трюк — резко повернулся и схватил его за руку. 

— Хватит бегать, мразь! — зарычал он, вдавливая кулак в живот врага. 

Фридрих захрипел, но не упал. Он рассмеялся. 

— Хороший удар... но знаешь... 

Он сжал кулак, и в следующий миг Чую отбросило назад. Он ударился о пол, закашлялся кровью. Что за черт?

Дазай наблюдал за боем, его взгляд был напряженным, но на губах играла легкая улыбка. 

"Ты почти готов, Чуя."

Фридрих шагнул вперед, вытирая кровь с губ. 

— Ну что, продолжим?

Чуя уже почти не соображал, его сознание погружалось в пучину неконтролируемой ярости. Мир сужался до красного тумана, боли в теле и одной-единственной мысли — убить. 

Но вдруг кто-то схватил его за руку. 

Рывок, как будто его вытянули из бездны. 

— Достаточно. 

Голос, слишком знакомый. Грубый, но спокойный. Чуя моргнул. Перед ним стоял Дазай, его рука крепко сжимала запястье, и... порча исчезла. 

Чуя тяжело задышал. Реальность вернулась. Он увидел Фридриха, который наблюдал за ними с интересом, увидел разрушенное помещение, кровь, пыль, осколки стекла на полу. 

— Что, черт возьми, ты творишь? — Чуя едва выговорил, его голос был хриплым от ярости и усталости. 

Дазай не улыбался. В его глазах не было насмешки, только усталость. Он не разжал пальцев, удерживая Чую. 

— Ты должен убить меня, — проговорил тот, смотря прямо в его глаза. 

Чуя моргнул. Он не ослышался? 

— Чего? 

Дазай не сводил с него взгляда, словно пытался заставить его принять неизбежное. 

— Когда он вселится в меня, у тебя будет всего секунда. Этого хватит. Пронзи моё сердце и разломай венок. 

Чуя почувствовал, как внутри что-то оборвалось. 

— Ты ёбнулся? 

Дазай даже не улыбнулся. 

— Это единственный выход. 

— Нет. 

— Чуя... 

— Я сказал, нет! — он стиснул кулаки. — Даже не думай об этом, даже не смей, слышишь?! 

Дазай смотрел на него так, как будто уже всё решил. 

— Прости. 

Чуя покачал головой, дыхание сбилось. 

— Ты всегда был упрямым, но сейчас не время для упрямства. 

— А ты всегда был грёбаным идиотом, — процедил Чуя. 

Дазай чуть улыбнулся. 

— Я обещал, что всё закончится иначе. Обещал, что ты не будешь вынужден выбирать. Обещал, что... 

— Да заткнись ты уже! 

Чуя схватил его за ворот рубашки и сжал так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он чувствовал, как Дазай не сопротивляется, просто смотрит, терпеливо, спокойно, как будто знал, что так и будет. 

— Ты правда думаешь, что я позволю тебе сделать это? Ты думаешь, что я просто так... — Чуя сжал зубы, не в силах сказать дальше. 

Дазай медленно поднял руку и коснулся его запястья. 

— Ты знаешь, что нужно делать. 

Чуя оттолкнул его с такой силой, что сам едва удержался на ногах. 

— Да пошёл ты, — его голос дрожал. — Я не собираюсь убивать тебя, ублюдок. 

Дазай глубоко вздохнул, но ничего не сказал. 

Позади раздался мягкий, довольный смех. 

— Как трогательно, — Фридрих шагнул ближе. — Но боюсь, решать будете не вы. 

Тёмные ветви венка начали двигаться, и Чуя понял, что времени больше нет.

Чуя не успел среагировать. Чёрные шипастые ветви сорвались с места с ужасающей скоростью — одна хлестнула его, отбрасывая в стену с глухим ударом, другая безжалостно пронзила Дазая. 

Воздух сжался. 

Чуя видел это как в замедленной съёмке: тонкие тёмные шипы, вспоровшие ткань пальто, грудную клетку, насквозь выходящие из спины. Дазай дёрнулся, судорожно хватая воздух, а затем замер, словно осознавая случившееся. 

Чуя почувствовал, как внутри всё оборвалось. 

— Дазай! 

Голос сорвался, но его не волновало. Он попытался встать, но тело не слушалось. Дыхание было сбито, в голове гудело, а в груди росло липкое, парализующее отчаяние. 

Дазай медленно поднял голову. Губы чуть дрогнули — что-то вроде улыбки, но слишком слабой, почти незаметной. 

— Чуя... — его голос был тихим, словно его сил хватало только на одно имя. 

— Чёрт... чёрт, нет, нет, нет... — Чуя рванулся вперёд, но ноги не слушались, проклятая ветка слишком сильно ударила его в рёбра. Он видел, как кровь медленно растекалась по полу, слишком много, слишком быстро. 

Фридрих усмехнулся. 

— Ну вот, неужели это конец? 

Чуя слышал его, но не мог думать ни о чём, кроме фигуры, повисшей на шипах. Дазай закашлялся, кровь стекала по его губам, капая на пальцы. 

— Ты... ты же сказал, что у тебя есть план... — голос Чуи дрожал. 

— И он всё ещё есть, — прошептал Дазай. 

— Да ты умираешь, мать твою! — Чуя стиснул зубы, не в силах сдержать боли в голосе. 

Дазай чуть качнул головой, как будто всё шло именно так, как он ожидал. 

— Ты знаешь, что делать, Чуя. 

Чуя почувствовал, как внутри что-то сжалось, что-то невыносимое, болезненное. 

Он трясся от злости, отчаяния, ужаса. 

Он знал, что делать. 

Но это означало одно: он должен был довести этот план до конца. 

Дазай смотрел на него — его тёмные глаза больше не были бездонными и насмешливыми. В них было нечто другое. 

Что-то, что Чуя не хотел понимать. 

Чуя чувствовал, как внутри всё обрывается, словно кто-то разорвал его на части. 

Перед ним стоял Дазай. 

Но это был не Дазай. 

Тело, которое ещё несколько мгновений назад принадлежало ему, теперь двигалось иначе. Спина выпрямилась, в осанке появилась чужеродная надменность, а взгляд... Чуя не сразу решился посмотреть в эти глаза. 

Но когда посмотрел, он понял. 

Дазая больше нет. 

Глаза были пустыми, холодными, чужими. Они смотрели на него без привычной ленивой насмешки, без глубины, без жизни. 

Фридрих улыбнулся чужими губами, медленно оглядывая своё новое тело, пробуя пальцы, сгибая их, будто примеряя перчатки. Затем он сделал глубокий вдох, словно впервые почувствовал вкус воздуха. 

— Интересно, — сказал он голосом Дазая. — Каково это, быть легендой? 

Чуя не мог пошевелиться. Он слышал слова, но мозг отказывался их обрабатывать. 

Это не могло быть правдой. 

— Ты... — он с трудом сглотнул, чувствуя, как дыхание сбивается, горло сжимается. — Верни его. 

Фридрих усмехнулся. 

— Вернуть? О, Чуя... — он сделал шаг вперёд, и у Чуи появилось страшное чувство, что это больше не тот человек, которого он знал всю свою жизнь. — Ты ведь понимаешь, что его больше нет? 

Нет. 

Нет. 

Это ложь. 

Но Чуя уже знал правду. 

Он видел её в пустых глазах, в чужом голосе, в этом ужасающем спокойствии. 

Дазай мёртв. 

И его тело теперь принадлежит врагу.

Чуя стоял, не в силах двигаться, его тело было парализовано, а разум поглощён невидимым давлением. Он пытался сосредоточиться, но голос, который теперь звучал в ушах, казался совсем не тем, который он знал.

Это был не Дазай. Это был Фридрих, вселившийся в его тело, и сейчас он использовал его, чтобы разрушить Чую. Чуя знал это, но его сердце сжималось от боли, потому что в этом чужом голосе всё равно оставались те тени, что могли бы быть знакомыми. 

Фридрих, или, скорее, Дазай в его теле, усмехнулся и сделал шаг вперёд. Его глаза смотрели на Чую с той же дьявольской спокойностью, что и раньше, но теперь они были холодными, безжалостными. Он не говорил — он просто давил. Он использовал всё, что мог: все слабости, все уязвимости, которые Чуя так старался скрыть.

— Ты думал, что всё закончилось, Чуя? — прошептал он, словно его слова были в голове, а не произнесены вслух. — Всё, что ты пережил, это просто начало. Всё, что ты делал, всё, что ты чувствовал, всё было направлено сюда, ко мне.

Чуя пытался отбиться от этого. Силы не было, но он чувствовал, как его разум борется с этим давлением. Это не был просто голос, это был контроль. Он вытаскивал самые потаённые страхи, самые больные воспоминания, заставляя Чую сомневаться в себе, сомневаться в том, что было реальным.

— Помнишь, как ты всегда был рядом с ним? — продолжал Фридрих, говоря то, что Чуя не хотел вспоминать. — Он сдал тебя, Чуя. Он всегда оставлял тебя, не зная, насколько ты был ему дорог. Он был рядом только до тех пор, пока ему это было нужно. Ты что, правда думал, что он останется с тобой? 

Эти слова словно оковы. Чуя закрыл глаза, пытаясь выкинуть их из головы, но его тело было тяжёлым, а разум будто погружался в туман. Он знал, что это не было правдой, что это были только слова, манипуляции. Но он не мог полностью избавиться от этого ощущения. Слова пронизывали его, вытягивали из него силы.

— Ты просто пешка. Ты был им всегда, — прошептал голос в голове. — Ты ведь даже не видел, как он играл с тобой. Как он использовал твою преданность, Чуя.

Чуя попытался говорить, но голос не выходил. Он стиснул зубы, его грудная клетка болезненно сжалась. Сколько боли в этих словах... Сколько предательств, которые даже не случались. Но он чувствовал их реальными. Он чувствовал, как они проникают в его душу.

Он не хотел этого. Он не хотел так думать. Он боролся. С каждым словом, с каждым глухим ударом разума он пытался вырваться, пытался вернуть контроль. Он должен был вспомнить, что он был больше, чем это.

Но чем дольше он оставался под этим давлением, тем больше ему становилось невыносимо больно. Чуя знал, что нужно сопротивляться, но слова Фридриха продолжали разжигать в нем сомнения, а тело не слушалось.

— Ты не сможешь уйти, — наконец произнес Дазай, или то, что осталось от него. — Ты всегда был моим.

Чуя вздрогнул. Его дыхание стало тяжёлым. Он пытался найти в себе силы, но не знал, сколько ещё сможет выдержать.

Чуя никогда не верил в слово "навсегда". Оно казалось ему чем-то хрупким, фальшивым, выдуманным для тех, кто боится правды. В этом мире не было ничего вечного. Ни преданности. Ни дружбы. Ни жизни. 

Но сейчас, когда он смотрел в пустые, безжизненные глаза, когда слышал голос, принадлежащий не тому, кто всегда смеялся над ним, дразнил, раздражал, был его проклятием и единственным спасением, он вдруг понял, что верил. Верил, что Дазай будет рядом всегда. 

Это было глупо. 

Он медленно сделал шаг вперед. Затем еще один. 

— Ты не он, — голос сорвался. 

Он и сам не понял, было это обвинение или мольба. 

Фридрих ухмыльнулся, слегка склонив голову. 

— Конечно, нет. Он мертв. 

Слово застряло в воздухе, разбилось о стены, эхом ударило по вискам. 

Мертв. 

Это не могло быть правдой. 

Это Дазай. Дазай, который смеялся в лицо смерти, раз за разом выходил из безвыходных ситуаций, подставлял других, манипулировал, но никогда не позволял, чтобы кто-то действительно его догнал. Дазай, который был всегда на шаг впереди. Который был вечным, неизменным раздражающим призраком, маячившим у него за спиной. 

А теперь — просто пустая оболочка. 

Чуя сделал резкий вдох, но воздух не наполнил его легкие. 

— Врешь, — выдохнул он. 

Фридрих покачал головой, почти ласково. 

— Правда, правда... Его больше нет. Никто не спасется, Чуя. Ни ты. Ни он. 

Чуя чувствовал, как дрожат его пальцы. Как сердце бьется где-то в горле. 

Не может быть. 

Не может быть. 

Не может быть. 

Он знал, что Дазай может лгать, может использовать кого угодно в своих играх. Но не в этот раз. Здесь не было игры. Только пустота. Только этот безжизненный взгляд. 

Он сам не знал, что сказать. 

Любил? 

Это ведь не было любовью, верно? Это была ненависть, переплетающаяся с чем-то большим, чем-то, что он не мог назвать. Это была борьба, их вечное столкновение, их неразрывная связь. Это были драки, ссоры, оскорбления, обиды, доведенные до бешенства нервы. 

Это была привязанность. 

Это было единственное, что он считал незыблемым. 

И теперь этого не было. 

Чуя почувствовал, как его ноги подкашиваются, как он оседает на пол, как руки невольно сжимаются в кулаки. 

Он не заплачет. 

Но почему-то все внутри разрывалось на куски. 

Почему Дазай ушел, не спросив его разрешения? Почему, черт возьми, он решил, что может оставить его одного? 

Почему он не дал ему шанс сказать хоть что-то? 

Воздух стал тяжелым. 

Мир вдруг потерял краски. 

— Дазай, — сорвалось с его губ так тихо, что никто, кроме него самого, не услышал. 

Только что-то в нем оборвалось окончательно.

Чуя не сразу понял, что кричит. Голос рвался из горла, но он не слышал его, не чувствовал. Только боль, только нестерпимый гул в голове, только мысли, которые будто загнали его в клетку. 

"Ты проиграл."

Эти слова звучали повсюду. Они заполнили комнату, осели в его коже, впились в сознание. 

"Ты всегда был недостаточно хорош. Слишком эмоциональный, слишком слабый. Как жалко, что Дазай умер, зная это."

Чуя стиснул зубы, руки сжались в кулаки. 

Нет. 

Это ложь. 

Но голос Фридриха был повсюду. В его голове, в воздухе, в темноте за закрытыми веками. Он видел Дазая — того, каким он был в последние минуты. Видел эту кровавую дыру в груди. Пустой взгляд. 

Видел, как падает его тело. 

Как теряется его тепло. 

Как его больше нет. 

Он почувствовал, как ноги подкашиваются. Колени ударились о холодный пол. Грудь сдавило, воздуха не хватало. 

Фридрих усмехнулся. 

— Хороший мальчик. Наконец-то ты понимаешь. 

Чуя дрожащими руками вцепился в волосы. Он не должен слушать. Не должен позволять этому случиться. Но что-то в его голове уже трескалось, рушилось, ломалось под весом слов, которые были правдой. 

Он провалился. 

Он остался один. 

Дазая больше нет. 

"Ты ведь знаешь, что это твоя вина, да?"

Чуя зажмурился, пытаясь заглушить этот голос. 

"Ты ведь мог остановить его. Ты мог догадаться, что он задумал. Но ты был так слеп."

— Заткнись... — Голос был сломанным, едва слышным. 

Но Фридрих не заткнулся. 

— Ты всегда был недостаточно умным для него, недостаточно сильным. Ты нужен был ему только как инструмент. 

Это ложь. 

Это ложь. 

Но Чуя вдруг понял, что не уверен в этом. 

Ведь Дазай действительно не говорил ему всего. Действительно использовал его, даже в последние минуты. Действительно отдал свою жизнь за какой-то чертов план. 

И что теперь? 

Что ему теперь делать? 

Он сжался, вцепившись пальцами в свою рубашку. 

Ничего. 

Ему больше нечего делать. 

Он проиграл. 

Он остался ни с чем. 

— Ты можешь просто закрыть глаза, — тихо прошептал Фридрих, — и я обещаю, что все закончится. 

Чуя медленно поднял голову. 

Он видел перед собой только тьму.

"Чуя."

Голос. 

Знакомый, родной, дерзкий и чуть насмешливый — но сейчас он звучал по-другому. Тяжелее, серьезнее. 

"Ты должен встать."

Чуя резко втянул воздух, широко распахнув глаза. 

— Дазай...? — он прошептал имя, не веря своим же губам. 

"Ты правда думаешь, что имеешь право сдаться?"

Голова будто взорвалась от боли. Чуя стиснул зубы, пытаясь понять, что это было. Он потерял рассудок? Или это снова игры Фридриха? 

Но это был голос Дазая. 

Чистый, ясный, настоящий. 

"Если ты сейчас рухнешь — кто отомстит за меня? За Кое? За всех, кого он забрал?"

Чуя сжал пальцы в кулак. 

"Ты что, забыл, кто ты, Чуя?"

Перед глазами снова вспыхнули картинки. Оранжевое сияние, кровь, битвы, пламя в жилах. 

Он — Тот, кто разрушает. 

Он — тот, кто борется до конца. 

Он — не проигрывает. 

Чуя стиснул зубы, сердце бешено забилось. Он медленно поднял голову и, шатаясь, встал на ноги. 

Фридрих ухмыльнулся. 

— Ты еще шевелишься? Какое упорство. 

Чуя не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на этого ублюдка, который забрал у него все. 

И тогда он понял, что впервые за долгое время внутри не было пустоты. 

Было пламя. 

Горячее, яростное, обжигающее. 

И оно требовало мести.

Чуя резко выдохнул, и в следующий миг его тело сорвалось с места, оставляя трещины в полу. Его кулак, окутанный алым сиянием, летел прямо в лицо Фридриха, но тот с легкостью увернулся, будто предугадывая каждое движение. 

— Что, наконец-то разозлился? — усмехнулся он, отступая назад. — Слишком поздно, Чуя. 

Чуя не ответил. Гнев, боль, ярость — все смешалось в один оглушительный вихрь внутри него. Ему не нужно было говорить. Он был действием. Он был ударом, разрывающим воздух. 

Фридрих, пользуясь телом Дазая, двигался быстро, но Чуя был быстрее. Он резко переместился, пропустив под ногой черные терновые лозы, и в следующее мгновение ударил ногой в бок противника, заставляя его отлететь в стену. Каменная кладка треснула, но Фридрих лишь рассмеялся. 

— Ты правда надеешься, что сможешь убить меня в теле Дазая? 

Чуя стиснул зубы. Его пальцы дрожали, но не от страха — от бешенства. 

— Я сделаю то, что нужно, — выдохнул он. 

Фридрих щелкнул пальцами, и стены комнаты ожили. Терновые лозы извивались, как змеи, скручиваясь в смертельные плети. Они метнулись к Чуе, пытаясь оплести его тело, но он вырвался, используя гравитацию, ломая их одним движением. 

Фридрих бросился вперед, и Чуя еле успел отразить удар. Они столкнулись, ярость против хладнокровного расчета. Кулаки, удары, движение — их битва была похожа на смертельный танец. 

Но у Чуи было преимущество. 

Он знал Дазая. 

Даже если его тело теперь принадлежало другому, движения все равно оставались знакомыми. 

— Ты жалок, — прохрипел Фридрих, отступая, когда Чуя нанес сокрушительный удар в грудь. — Думаешь, что у тебя есть шанс? 

Чуя тяжело дышал. Его тело болело, кровь капала из рассеченной губы, но он не позволил себе остановиться. 

Он не мог. 

Ведь на кону стояло нечто большее, чем его жизнь.

Чуя заметил его почти сразу. 

Терновый венок лежал в стороне, окруженный сплетениями черных лоз, словно сердце, вырванное из груди. Он мерцал зловещим светом, будто дразнил его, напоминая о сделке, о боли, о потере. 

Чуя не думал — он двигался. 

Рывок. 

Гравитация вспыхнула вокруг него, ломая и разрывая лозы, что пытались преградить путь. Одна из них метнулась к его шее, но он увернулся, скользя по полу и протягивая руку к венку. 

— Чуя! — крик Фридриха прорезал воздух. 

Он бросился за ним, но Чуя уже сжал в пальцах проклятый артефакт. 

— Попался, ублюдок, — выдохнул он и с силой сжал венок. 

Мир словно взорвался. 

Чуя чувствовал, как венок дрожал в его руках, словно живое существо, словно оно осознавало, что сейчас произойдет. 

Шипы, черные и извивающиеся, как голодные змеи, внезапно пришли в движение, цепляясь за его пальцы, вонзаясь в кожу, рвя ее. Боль была мгновенной, режущей, но Чуя не остановился. Он знал, что этот венок — последний ключ к освобождению, последняя нить, связывающая его с тем, кого он потерял. 

Кровь каплями стекала по рукам, капая на холодный пол, смешиваясь с пылью и осколками разрушенной комнаты. Шипы впивались глубже, разрывая мышцы, но Чуя продолжал сжимать пальцы, чувствуя, как с каждым мгновением сопротивление венка становится все сильнее. 

"Словно оно само не хочет умирать."

В его голове звучал голос, но это был не голос Фридриха, не чей-то чужой насмешливый шепот. Это был голос Дазая. 

"Ты же не думал, что все будет так просто, да?"

Чуя закусил губу, не позволяя себе отвлечься, не позволяя страху взять верх. Боль была адской — казалось, что шипы пьют его кровь, забирая что-то большее, чем просто физическую силу. 

Но он уже потерял все. 

Дазая больше не было. 

И если он не раздавит этот проклятый венок прямо сейчас — все его страдания будут напрасны. 

Он сжал его сильнее, вложив всю свою ярость, всю боль, всю ненависть. Шипы вгрызлись до кости, пальцы онемели, но он не разжал их. 

"Ты его убьешь."

Голос Фридриха звучал приглушенно, словно издалека, но Чуя все равно услышал. 

Он стиснул зубы, выдыхая сквозь боль. 

— Он уже мертв, — выдавил он, и в последний раз сжал венок, разрывая его на части. 

Мир разорвался вместе с ним.

Чуя чувствовал, как мир вокруг сжимается в одну единственную точку — в его ладонях, сжимающих терновый венок. Шипы впивались глубже, раздирая кожу, оставляя алые полосы, но он не обращал внимания. Все это уже не имело значения. Только Дазай. Только он. 

Взглядом, полным боли и решимости, Чуя метнулся вперед. Время будто замедлилось. Он чувствовал, как воздух дрожит вокруг, как сердце гулко бьется в груди, заглушая все остальные звуки. 

Лезвие венка прошло по горлу Дазая, как раскаленный нож по воску. Кровь брызнула алым фонтаном, капли оседали на лице Чуи, на его дрожащих пальцах. Почти в тот же миг другой конец венка пробил грудь Дазая, вонзившись точно в сердце. 

Дазай дернулся, словно марионетка, у которой оборвали нити. Его тело пошатнулось, но Чуя удержал его. Он вцепился в его одежду, не давая упасть, не позволяя ему уйти так быстро. 

Глаза Дазая... Они снова стали прежними. Больше не бездушный, не чужой, не охваченный тьмой. Они смотрели прямо в Чую — с теплотой, с облегчением. Губы приоткрылись, и он слабо улыбнулся, так, как улыбался когда-то в их лучшие дни. 

— Спасибо... — прошептал он, голос дрожал, но в нем не было ни страха, ни боли. Только принятие. — Ты молодец. 

Чуя почувствовал, как его пальцы еще крепче сжимают ткань Дазая, как тело в его руках становится тяжелее. 

— Нет... — его голос сорвался, дыхание перехватило. — Нет, нет, Дазай! 

Но тот уже не слышал. Его веки дрогнули, дыхание оборвалось, а слабая улыбка так и осталась на его губах. 

Чуя смотрел на него, не в силах поверить. 

А потом вдруг понял — он потерял его. Навсегда.

Чуя смотрел на безжизненное лицо Дазая, его пальцы дрожали, все еще впиваясь в его одежду. В груди будто разверзлась пустота, в которой не было ничего, кроме боли.  

Тело, которое он держал, было таким же, каким всегда – теплым, хрупким на ощупь, будто Дазай мог рассыпаться в его руках. Но сейчас он не дышал. Его сердце больше не билось. 

Чуя сжал зубы, и вдруг что-то щелкнуло в его голове. Яд. 

Он все еще был у него под языком.  

Медленно, словно во сне, Чуя провел языком по капсуле, чувствуя ее гладкую поверхность. Ему стоило просто раскусить ее — и все закончится. Вся эта боль, вся эта пустота. Он пойдет за Дазаем, куда бы тот ни отправился. 

Но тут в голове будто эхом раздались слова. 

"Ты должен жить, Чуя."

Обещание. 

Чуя зажмурился, и капсула едва не выскользнула из его рта. Нет. Он не может. Он не имеет права.

Губы дрогнули. Дыхание сбилось. Он сделал резкий вдох, а затем выдохнул, сплюнув капсулу в сторону. 

Руки ослабли, и он рухнул на колени, все так же сжимая в объятиях безжизненное тело. Он больше не мог сдерживать себя. Не мог быть сильным. 

Его плечи затряслись, а затем из горла вырвался сдавленный, полный боли всхлип. Чуя обнял Дазая крепче, уткнулся лицом в его плечо и зарыдал. 

Земля под ним казалась зыбкой. В груди все горело, но ничего уже не имело смысла. Только этот момент. Только он и Дазай, которого уже нет.

Чуя не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он остался с телом Дазая. Время потеряло смысл. Оно перестало существовать, растворилось где-то между его разбитым сознанием и ощущением теплой, но уже остывающей крови на пальцах.  

Дазай был мертв. 

Чуя знал это. Он видел, как жизнь покинула его глаза, как улыбка замерла на губах в последнем прощании. Но его тело все еще было здесь, в его руках, как если бы стоило только сильнее прижать его к себе – и он снова откроет глаза, снова усмехнется, снова скажет что-нибудь раздражающее. 

Но этого не случилось. 

Когда их нашли, Чуя даже не сразу понял, что кто-то вошел в зал. Он только услышал резкий вдох, а затем глухой стук – это Ацуши упал на колени. 

— Н-нет... — голос у него дрожал. — Нет, этого не может быть... 

Чуя не посмотрел на него. Он все еще смотрел на Дазая, пытаясь запомнить каждую деталь его лица. 

— Дазай... — голос Ацуши сорвался, и он закрыл рот ладонью, но это не помогло – всхлип сорвался наружу, тяжелый, полный боли. — Почему... Почему ты всегда... 

Ацуши задрожал, стиснул кулаки, и слезы закапали на пол. 

Акутагава стоял чуть поодаль. Он не плакал, его лицо оставалось застывшим, но губы дрожали, и в глазах отражалась пустота. Он был мертвенно бледен. 

— Какой же ты... Идиот... — выдохнул он едва слышно. 

Его руки дрожали. 

— Всегда лезешь куда не надо, а потом умираешь, как идиот. 

Он не смотрел на Дазая. Не мог. Он отвернулся, сжав челюсти до боли. 

Чуя помнил это. 

Помнил, как Йосано прибежала на их крики, как замерла в дверях, едва взглянув на тело Дазая, и на секунду в ее глазах отразилась нестерпимая боль. Как Куникида, когда пришел, застыл, словно не веря, а потом сжал пальцы так сильно, что побелели костяшки. 

— Черт бы тебя побрал, Дазай... — хрипло выдохнул он. 

Чуя помнил все. 

Помнил, как отказался отпускать тело Дазая. Как держал его в своих руках, не позволяя никому прикоснуться. 

Как будто если он просто подождет еще немного — Дазай вернется. 

Как будто он не позволял реальности добраться до него. 

Но время все равно его настигло.

***

Похороны были тихими, почти безлюдными. Мало кто пришел, потому что Дазай никогда не был для всех таким, каким он был для тех немногих, кто стоял сейчас на кладбище. Те, кто остался в живых, были рядом. Агенство,  Фукузава, Ацуши, Акутагава, даже Мори пришел. Все, кто был причастен к этому.  

Их присутствие было как невыносимая тяжесть, но все же они были здесь.  

Ацуши, стоя рядом, выглядел опустошенным. Он как-то тяжело вздохнул, покачивая головой, а его взгляд был направлен в землю. Лицо было напряженным, сдержанным, как будто он все еще не мог поверить в произошедшее. Он не знал, как могло так получиться, что жизнь одного человека могла повлиять на так много людей. 

Акутагава, как всегда, стоял в стороне, но теперь его молчание было чем-то чуждым, болезненным. Его взгляд был скрыт за темными волосами, а губы сжаты в строгую линию. Он стоял, как будто его здесь вообще не было, но все знали, что в этом молчании прятались миллионы слов, которых он так и не смог сказать. 

Йосано стояла рядом, в ту ночь она все же успела спасти Фукузаву и Мори. Она сделала все, что могла, чтобы спасти их, но только за счет жизни Дазая. Он отдал свою, чтобы они могли выжить. Чтобы хотя бы кто-то из них мог двигаться вперед. 

Они все были живы, но Дазая не было. И цена за его жертву была слишком высока. 

Чуя стоял рядом, не шевелясь. Его взгляд был сосредоточен на темной земле, покрывающей гроб, и его внутренний мир был чересчур пустым, чтобы поверить, что все это происходило на самом деле. Он чувствовал его потерю в каждой клетке тела, в каждом дыхании. 

В его груди было слишком много боли, чтобы понимать, что теперь. Он стоял, не понимая, как быть. Как жить. Зачем жить, если все, что им было дорого, исчезло. 

Когда все закончилось, и земля поглотила последний взгляд на могилу, никто не сказал ни слова. 

Ацуши подошел ближе, положил руку на плечо Чуе и молчал. Акутагава просто посмотрел на него и отошел в сторону. 

Йосано наклонилась и прошептала: "Мы не забудем его". 

Но в этот момент Чуя только стоял, чувствуя, как его тело все еще сжимается, пытаясь выжать из себя что-то, что может облегчить этот пустой космос в его груди. Но ничего не приходило. Он не мог простить себя. За то, что он не успел сказать. За то, что не успел спасти. 

Он не знал, что будет дальше. Но когда он взглянул на могилу в последний раз, все его тело отозвалось эхом, как если бы он оставил части себя там, в темной земле. Как если бы он тоже закопал часть своей души вместе с Дазаем.

После смерти Дазая город будто выцвел. Не изменился, нет – улицы оставались такими же оживленными, огни реклам слепили глаза, машины проносились по дорогам, а люди шли по своим делам, как ни в чем не бывало. Но Чуя видел это иначе. Всё стало блеклым, потерянным, будто часть мира исчезла, оставив за собой зияющую пустоту. 

Он не знал, сколько времени прошло. Неделя? Месяц? Время потеряло значение, как и всё остальное. 

Агенство и Мафия снова вели свои игры, но Чуя держался в стороне. Он приходил в порт в вечерние часы, когда солнце садилось, и долго смотрел на воду. Иногда он курил, хотя раньше никогда этого не делал – не любил запах дыма, но теперь ему было все равно. Иногда он просто стоял, слушая ветер и шум волн. 

Он вспоминал. 

Вспоминал голос Дазая.

Невесомый, ленивый, с вечной усмешкой. 

— Эй, Чуя, ты не думал, какова смерть на вкус? 

— Черт тебя дери, Дазай! 

Вспоминал его взгляд.

Вечно усталый, будто он уже видел всё, что мог, но при этом всегда с каким-то дразнящим огоньком в глазах. 

— Ты выглядишь смешным, когда злишься. 

— Да пошел ты. 

Вспоминал прикосновения.

Редкие, но значимые. Как он сжимал его запястье, когда останавливал. Как похлопывал по плечу, когда подшучивал. Как держал его за руку в последний раз. 

— Ты должен это сделать, Чуя. 

— Нет. 

Вспоминал его улыбку.

Последнюю. 

Чуя думал, что за это время слезы уже высохли. Что у него больше нет сил плакать. Но, глядя на воду, он вдруг осознал, что всё еще ждет. Ждет, что услышит шаги за спиной. Что раздастся этот вечно насмешливый голос. 

— Эй, Чуя. 

Но этого не случилось. 

Дазая больше не было. 

Чуя вытащил из кармана флягу, открыл, сделал один глоток и вылил остатки в воду. 

— Ты, чертов ублюдок, — хрипло выдохнул он, глядя, как алкоголь исчезает в волнах. — Ты опять оставил меня одного. 

Ветер пробежался по пристани, взъерошив волосы, и ему вдруг показалось, что он слышит смех. 

Но, может, это был просто шум волн.