Пошли домой!

Пов Сан

Наконец-то Уён-хён согласился жить со мной. Поверить не могу в то, что я и вправду нашёл свою родственную душу. Так и знал, что мы начнём жить вместе уже так скоро. В общем, у нас получился классный дом. По просьбе хёна, мы переделали весь интерьер. Я больше люблю всё белое, а хёну нравится, когда всё разных оттенков, он говорит, слишком скучно жить в доме, где всё однотонное. Словно мы умерли и попали в Рай. А чем плох Рай?

— Твой дом выглядит, как небо! Или ещё хуже, как пик горы Эверест. Всё белое и пушистое, что от одного вида мне захотелось укутаться в тёплое одеяло и сидеть греться у камина. И вообще, как у тебя голова тут не кружится? Ты как будто над облаками паришь, — он так долго жаловался, обходя каждую комнату, когда пришёл ко мне впервые. Такой приятный был день. Мы ели вкусняшки, я играл ему на гитаре, а он принёс свою флейту. Уён так изящно играет на ней, даже лучше меня... Он посмотрел на мой пустой сад и сказал, что нужно посадить сюда цветы и деревья. Я же ему ответил:

— Переезжай ко мне, сам и посадишь что хочешь, — он согласился сразу, чем сильно меня удивил. Но поставил условие, что весь дом надо переделать так, чтобы цвета и стиль нравились нам обоим.

***

— Думаю... Чего-то не хватает. — говорит он задумчиво, смотря на нашу спальню.

— Чего?

— Нужна ещё одна кровать.

— Это ещё зачем? — удивляюсь я, стоя в дверном проёме.

— Чтобы никто не спал в гостиной, когда мы поругаемся.

— Хён, с чего ты взял, что мы ругаться будем?

Мы долго спорили с ним тогда. Он строго держался позиции, что все пары ругаются. Что разные могут быть обстоятельства: «А я не хочу, например, спать на диване в гостиной или в другой комнате. Мне будет страшно и одиноко. Я лучше буду спать раздельно, но в одной комнате с тобой», — заключил он тогда. А я не переставал умиляться с него. Две кровати, чтобы мы не спали в разных комнатах, даже если поругаемся — это было самое милое предложение, которое я слышал за всю свою жизнь.

— Вообще-то, мы можем просто не разговаривать и всё равно спать на одной кровати.

— Ах... Да? Ну... Не знаю, кажется, я просто волнуюсь, что мы начнём жить вместе, вот и придумываю всякое... Ха-ха...

— Я ни за что не позволю тебе спать отдельно. Даже если буду виноват не я, всё равно первым попрошу прощения, и ты никогда не будешь спать в гостиной. Со мной ты никогда не будешь чувствовать себя одиноко.

— И тут, спустя год, мы орём друг на друга, что кто-то не помыл посуду, кто-то не вынес мусор, и в итоге кто-то всё равно идёт спать в гостиную.

Увидев мою недовольную рожу, хён наконец перестал замарачиваться насчёт дополнительной кровати, зато намертво прицепился к идее, что нам нужен самый гигантский на свете гардероб. И с ним я в этом был полностью согласен, ибо я блогер, а он будущий айдол.

— Купим шкаф значит.

— На этом... всё? Я завтра перееду, — боже, аж сердце ёкнуло. Начиная с завтрашнего дня, я буду засыпать и просыпаться вместе с хёном.

— Это будет потрясающе. — заключил я с воодушевлением.

— Я тоже так думаю, — он по привычке чмокнул меня в щёку. Такая милая привычка: всегда одаривать меня поцелуями, когда радуется чему-то. Так мы и начали жить с Уёном. Всё было прекрасно, пока однажды наша драгоценная подруга Намра не спросила нас наглым образом о том, что...

— А вы уже переспали?

Хён на этот вопрос просто замолк и направил бокал в свой рот, будто там пиво было бесконечное. Ну конечно, Намра, это самый правильный вопрос новоиспеченной паре, чёрт возьми.

— Ещё нет... — ответил я максимально спокойно.

— Ебаааать! Да вы тормозы! — и куда делась та скромная, спокойная Намра? Когда мы только познакомились, тогда, на берегу водопада, она мне показалась скромной и спокойной женщиной. Но уже на второй встрече, когда Ирин мы оставили у бабушки, она напилась в хлам и показала своё настоящее лицо и оказалась просто чёкнутой!

— В тебе ни капли стыда, Елена... Нет, мы не переспали, — мой бедный хён, даже не пытайся — тебя переплюнут.

— Перестань аристократничать, чего тут стыдиться? У тебя же есть член? Сколько вы уже встречаетесь? Май, июнь, июль, август. Хочешь сказать, за всё это время у тебя ни разу на него не вставал?

— Я пойду принесу ещё банку пива, — интересно, как хён на это ответит, потому что мне тоже любопытно.

— Ну конечно же вставал, чёрт возьми! — а вот это уже интересно.

— И?

— У нас ещё не было времени просто, у меня слишком плотный график... Да и я не люблю спешить в таких вещах, знаешь ли...

— Знаешь ли, Намра-нуна, хён просто стесняшка. Он даже однажды обиделся, когда я пытался лапать его. Мне до сих пор стыдно это вспоминать.

— Да ну нафиг, когда такое было? А ну рассказывайте!

— Сан-а... Вот зачем ты это сейчас вспомнил? — я обнял хёна со спины, поцеловал его в шею и начал рассказывать:

— В общем, как-то раз я напился чутка... И мы целовались в машине. Потом я говорил о том, какое у него классное тело и решил, ну, немного... потрогать...

— Нет, ты сейчас себя оправдываешь! Он сказал, что хотел бы видеть меня голым и тронул меня прямо туда!

— И что с того? — бросили мы одновременно с нуной. Обожаю когда она на моей стороне.

— К-ак, как «что с того»? Тогда мы ещё были на втором месяце! А тут меня за яйца хватают, естественно у меня пошли мысли, что у него какая-то плотская любовь. Да и кто трогает член? Можно было для начала грудь или...

— Значит, можно я сейчас потрогаю твою грудь? — я уже тянулся к нему своими щупальцами...

— Или задницу! — пьяная Намра.

— Не трогай меня! А ты, Намра, заткни свой рот, пожалуйста, вот этой вот бутылкой!

— Ха-ха, ладно... Я понимаю, что был грубым тогда. Просто хотел сказать, что у тебя красивое тело, и что я бы хотел на него посмотреть, вот и всё.

— Но тогда, я же не знал тебя всего... Оу, она уснула! — он называет её Еленой, а я Намра, Намра-нуна или просто нуна. Порой мы с хёном такие разные, что я удивляюсь как мы сошлись. Он отнёс её в комнату для гостей, укрыл одеялом и позвонил её мужу сказать, что она пьяная уснула. Цзышу пообещал забрать её завтра утром. Они такая смешная пара. И как же я рад, что за такой короткий срок у меня появилась целая семья: парень и друзья с маленькой девочкой. Пустота внутри так незаметно затянулась.

Ночью.

— Хён, ты так покраснел, когда она спросила про это, ха-ха...

— Есть ли у меня член... Как по её мнению я хожу в туалет, если его нет? Я же не евнух блин, — на это я рассмеялся, идеальное сравнение.

— Ты злишься на неё?

— Да не злюсь я. Как на неё можно злиться? Просто бесит немного, вот и всё.

— Значит, тянуло всё-таки?

— Так и знал, что ты об этом спросишь. Ну конечно же я фантазировал про тебя. Я далеко не тормоз, знаешь ли, просто... Сдержанный.

— Докажешь? — было начал я, но он на меня посмотрел, будто на кусок говна и сказал:

— Сан. Меня такими детскими выходками не соблазнить. Лучше прямо скажи, чего ты хочешь.

— А... такими? — я прижал его к себе одной рукой и впился в губы. Такие пухлые и сладкие, хочу укусить... Он такой тёплый... Блин, хоть бы не сожрать...

— Ыхм!

— Ой, прости... — чёрт, почему я так дрожу, как неопытный мальчишка?

— Хочу тебя, — и говорю такие глупые вещи...

— Я тоже, но у меня просто никогда не было, вот и думаю, что будет неудобно поначалу...

— А, да? — вау, мой хён ещё и девственник... Интересно, а он обидется если узнает, что я кувыркался раньше с парнями?

— А ты? У тебя уже был опыт? — почему ты об этом спросил. Блять.

— Да...

— Только с парнем или.? — бляяяять...

— Ну нет... Я вообще-то не выбираю, точнее не выбирал.

— А в какой момент ты понял, что ты би?

— Ну... Вообще я спал с девушками ещё в старшей школе, а однажды переспал с другом, когда он жил со мной.

— Здесь?

— Ага, я не хотел, чтобы он жил в общежитие, когда у него был я. Мы чисто по приколу что ли переспали, так как он гей, а я захотел поэкспериментировать. Для него это был просто дружеский секс, а мне он начал нравиться... Ну, немножко.

— И? — не парень, а детектив блять.

— И не сложилось как-то это всё, для начала он сказал, что я грубый в постели, а потом и вовсе съехал, когда заметил, что я за ним ухаживаю... Я начал ходить в клубы и знакомился с разными парнями и девушками. Никаких серьёзных отношений не было, просто трах... Вот таким я вот был разгильдяем, хён. Когда денег дохуя, не знаешь даже чем заняться. Возможно я стал бы наркоманом и алкоголиком и меня спасла музыка, а потом и ты, друзья наши...

— Хмм, интересная жизнь. А я всё время учился и танцевал. Ещё в университете прошёл прослушивание, меня приняли в Miracle. Спустя год стажировки я встретил тебя...

— Ты стажируешься полтора года значит?

— Угу. А где сейчас этот твой друг?

— Уехал учиться в Германию. Выбрал карьеру архитектора. Ему всегда нравились романо-германские штучки.

— Вы до сих пор общаетесь?

— Общались в Инстаграме, а иногда и по телефону. Но за это лето я о нём и не вспоминал. Может, потому что встретил тебя.

— Нашёл любовника и забыл друга? Какой ты предатель... — хён просто потрясающий. Я даже не заметил, как мы плавно поменяли тему. Ну и ладно. Я подожду пока.

— Хён, прости.

— За что?

— За моё прошлое. Если бы я знал, что встречу тебя, то оберегал бы свою девственность.

— Сан, ты нечто. Оберегал бы он своё... Оберег... как невеста в девятнадцатом веке что ли? — до меня дошло, какую глупость я выпалил, когда хён ещё долго смеялся и сказал:

— Далась мне твоя девственная задница. Мне без разницы с кем ты там спал. Сейчас ты мой, это самое главное. Я знаю, что ты по уши в меня влюблён и никуда не денешься, так что я спокоен.

— Рад, что тебе не важно моё прошлое. Ты такой любимый, знаешь? Нежный, ты мой ангел...

Лёжа в когда-то белой, а теперь разноцветной комнате, я поцеловал его такие же цветные, а именно голубые волосы, что всё ещё пахли краской. Он так часто их красит, говорит — снимают клип, и что так нужно... Я молча обнимаю его, он обводит меня рукой в ответ. Я чувствую, как сердце в груди бьётся, а в голове ноль мыслей. Только покой. Обнимать Уёна самое приятное, что я мог бы делать перед сном.

— Ты такой милый, Сан. Санмалиновый пирожок, (산딸기 파이- Sandalgi pai, начинается именно с «Сан», так что Уён тянет его имя как Сааан и сразу добавляет другой слог «далги паи») получается малиновый пирожок) — хён потянулся ко мне и уткнулся лицом мне в ключицы. С того дня я стал для него не просто Сан, а Малиновым пирожком.

— Помнишь, я тебе говорил, что отвечу потом на один твой вопрос? — спросил он вдруг.

— Мало ли вопросов я тебе задаю, и на пять-десять процентов из них ты отвечаешь «потом отвечу».

— Я тоже считаю, что ты моя родственная душа.

— Аааах, этот... Ты помнишь...

— Ну конечно я помню... — хён поцеловал меня долго, развязно. Я и не заметил, когда уснул, но когда проснулся, хён был рядом.

***

— Больно! Больно... БОЛЬНО!

— Столько времени прошло, никак не привыкнешь, — рычит Сан, затыкает Ликсу рот кляпом, затягивает ремешок потуже и довольно смотрит на свой шедевр. Феликс исхудал. Сан его по вечерам кушать заставляет, но тот всё ещё сохнет на глазах, а на теле расцветают всё новые и новые шрамы. Ликсу больно. Настолько, что порой он ищет в глазах Сана жалость, когда ему рвут задницу своим членом, а пальцы невольно тянутся к насильнику, сжимают его руку, просят помягче, но лишь царапают от боли.

— Сучка, царапаться научился? — улыбается Сан его такой выходке.

— Феликс, я тебе ногти вырву, хочешь?

— Ммн... — отрицательно качает головой.

— Ручки протянул вперёд. Вот так, послушный, когда угрожают? Не бойся, я всего лишь надену наручники, ноготки твои я пока не трону, мне всё-таки нравится, как ты царапаешь мою спину, когда я тебя трахаю, — и непонятно откуда он достал эти наручники, но руки Феликса прикрепляют к верхней части кровати. Теперь не будет мешать. Сан смотрит на своё чудо, но чувствует, что чего-то не хватает... Потом завязывает ему глаза, как они делали с Уёном. Только разница в том, что Уён делал это потому что стеснялся в глаза смотреть во время секса и сам хотел, чтобы глаза были завязаны, а Феликс не стесняется, Феликс просто не хочет. Ничего из того, что с ним делают.

— Хочешь знать, чем мы сегодня будем заниматься? Слышал когда-нибудь про БДСМ? Я вообще не хотел на тебе его применить, пока ты не повзрослеешь ещё немножко, но ты меня сильно злишь, Феликс... — повязка на глазах намокла от слёз, рот устал, и он просто перестал даже мычать... Сан выходит из него резко, без предупреждения, вызывая очередные звуки боли, дырочка Ликса сжимается и щиплет, а Сан возвращается уже с ремнём в руках, без предупреждения начинает пороть егохудую грудь. Кожа стремительно краснеет, соски от порки набухают, а Ликс глотает слёзы.

— Из-за тебя, меня, сучёныш, меня выгнали из группы, прикинь, кто бы мог подумать? — удары и стоны чередуются в серой тусклой комнате. Здесь когда-то было всё белым бело, а потом пришёл тот, кто окрасил всё в разные цвета. В розовый, голубой, жёлтый и одну стену оставил белой, потому что его любовь любила белый цвет. Тот, с кем Сан нежно обнимался в этой же кровати, целуя его цветные волосы... Но сейчас перед глазами лишь свежие красные следы. А в голове лишь одно — наказать, причинить боль. Выплеснуть злость.

— Я то думал, мы дебютируем вместе, тварь!

— Ыыхмм! Ыыммм! — Феликс двигает головой по сторонам, наручники звенят, кожу царапает, а к его промежности вновь подставляют головку огромного члена, что рвёт его из раза в раз. В туалет ходить для Феликса пытка совсем иная.

— Ну что? Больно? — Феликсу, наверное, везло хотя бы в том, что Сан больше любил брать в рот и не трогал его тугой зад, который «от каждой хрени кровоточил»...

— Я хотел дебютировать с тобой, хоть и терпеть не могу всю эту к-поп индустрию, а ты тварь... Твой поганый язык... — ещё пару движений и Сан кончит, а он не любит кончать так быстро, всему виной задница, что никак не хочет нормально растянуться, а за это её нужно, пожалуй, пороть...

— Мне похуй как-то, Феликс... Теперь у меня просто больше времени, слышишь? Не помирай тут мне. Раньше я как-то мог уставать от этих танцев и давать тебе передышку на несколько дней, а то и на целую неделю, но теперь, — отбрасывая ремень, Сан наклоняется к дрожащему под ним телу и шепчет в ушко, глубоко проезжаясь по внутренностям свои членом:

— Теперь я бездельник, который будет только трахать тебя каждый день. Что скажешь? Кто виноват в твоих страданиях? Лишь ты сам...

Пов Феликс:

Как же больно... Сколько уже ударов он нанёс? Моя грудь, она вся в крови, наверное. Он во мне... Как же это противно. И как же больно от его движений... Как больно... Когда же это закончится? Кто мне скажет? Лучше бы я ничего не говорил менеджеру, бесполезно ведь было. Всё только ухудшилось. Они выгнали его. Зачем? Действительно ли ради моей безопасности или просто потому, что Сан начал показывать признаки болезни в стенах компании? Кто знает... А я что? Что дальше будет со мной? Он говорит каждый день, если это будет так, моё тело устанет, мои танцы тоже ухудшатся... И меня выгонят. Ах, как больно... Как... Нет сил. Моё терпение. Подходит к концу, кажется... Почему я так хочу умереть? Раньше ведь страшно было, когда он угрожал, что убьёт, а теперь... когда же он наконец это сделает?

Пов-Сан:

— Ты что, сука, умер там? Милому больно? Хочешь, кое-что и сюда засунем? — Сан достаёт тонкий метальчик, уретральную пробку, смотрит на маленькую дырочку в головке члена Ликса и колеблется немножко, думая, не будет ли крови, но всё-таки суёт... Суёт внутрь, а Феликс умирает в который раз от новой жгучей боли.

— Ты скорее всего даже не знаешь, что и в член можно засунуть пробку. Аххх, чего сжимаешь, не дёргайся, будет больнее. Вот... Чувствуешь? — да, Феликс, к сожалению, чувствует, как в него входит холодный метальчик и такую боль он ощущает впервые.

— Ых! Ммм...

— Он сейчас войдёт в твоё заветное место, ахх, ну вот теперь у тебя стоит как положено! — Сан звучит воодушевлённо, радостно, безумно, чуть в ладошки не хлопает, видя мучения юноши под собой.

— Ещё немножко, — продолжает давить на пробку, что входит уже до конца. — Прекрасно!

Сан бить Феликса не любил. Поначалу. Заниматься сексом — да, но в остальном он вёл себя как его парень или как вёл себя с Уёном: кормил, одевал, покупал подарки, а напуганный пустой взгляд игнорировал успешно. Но у него были проблемы не только с психикой и искажённой реальностью, но ещё и с агрессией, которую он не умел контролировать. В итоге, каждая попытка Феликса спастись и убежать, позвать на помощь, отказать в сексе и так далее, всё до единого оборачивалось для него таким вот адом. Каждый день и каждая ночь с Чхве Саном — это ад, но такие в особенности. Сан почему-то убирает кляп, может потому, что ему стало скучно, и он хочет услышать такие заветные стоны.

— ГОРИТ! Сан, там всё горит! Так нельзя, туда нельзя что-то пихать, слышишь? Убери, умоляю! Он сейчас... Со мной... Что-то странное, тошнит... Боль...хммм... Ыммм!

— Нет, тебе лучше заткнуться, всё, что ты умеешь говорить это: «Не надо», «тошнит» и «болит»... Бестолковый ты, Феликс, знаешь это? Ебало красивое, а тело... Тц, исхудалое, даже сексуальным уже не назовёшь. Просто бестолковая шлюшка, которую можно ебать.

Сан думал, что не с ним что-то не так, а именно с этим мальчиком. Ведь это он не понимает другого языка, кроме побоев. Всегда такой покорный, как надо, после них. Сан бы не хотел бить его часто, но в последнее время открыл для себя кое-что новое: его это возбуждает. То как Ликс просит не делать больно, то, как он боится его и рыдает, иногда рыдает уткнувшись в шею, так как нет сил держатся на весу, когда его берут у стены. Ну а сейчас его душат слегка, а когда он хрипит в него кончают.

Пов-Феликс:

Он опять кончает в меня... Мне противно уже не от того, как его сперма наполняет меня изнутри, а от того, что я привык к этому. Но то, что он засунул в мой член... Это что-то другое... разве так можно? Разве от это не колечатся? Это что, новый уровень ада? Я хочу умереть. Я порно толком не смотрел за свою жизнь, делал приятно себе редко, а какие вещи мне показывает этот долбаный мир... Ненавижу... Ненавижу, как он членом своим мне слёзы вытирает. Унижает и утешает в одном лице. Убирает кляп, господи, как моя челюсть устала. Входит в рот членом, я вновь ощущаю его вкус: противный, грязный, он ведь только что в заднице у меня побывал и кончал... Минут двадцать он надо мной ахает, давая мне в рот. А я что? Я раб, наверное, уже? Ведь я просто привык. Я действительно ко всему этому привык. Он кончает в меня, а я глотаю так послушно. Он не выходит. Ждёт какое-то время, потом берёт новый темп и опять кончает мне в рот, и я опять глотаю. Так почти всегда. Интересно, что произошло с моим желудком за эти три месяца? Обычно это заканчивается тем, что меня вырывает. Иногда по окончанию я сам вызываю рвоту в душе, чтобы вывести наружу всю его сперму. Как же мне мерзко от самого себя. Как-то раз, я в ванной пытался утопиться, но не смог, не выдержал... А в зеркале видел лишь уродство. Я так часто кожу на лице стал царапать. Может, если я стану уродливым, он меня выкинет? Как же я хочу умереть... И как у него только получается потом просто спать? Обнимать меня, гладить по голове, говорить всякие нежности и спать? Мне страшно... Страшно от того, как он произносит «малыш», от того, как он говорит, что любит. Страшно от всего. Особенно страшно, когда у него приступы и он орёт на весь дом: «Уён»... Ему место в психушке, а не среди людей... А как мне больно, как же мне больно... Как же болит всё во рту, внизу, в душе...

Больно...

Больно...

Кто-нибудь...

Помогите мне...

*

*

*

Пожалуйста...

*

*

2020

*

*

30 декабря

*

*

Утро

*

«Больно... Помогите... Кто-нибудь! Убери его, вытащи, пожалуйста, мне очень больно!»

От таких звуков просыпается невыспавшийся в неудобном кресле Хёнджин и первое, что ему приходит в голову — это Феликс. Спросонья он понимает, что тому кошмар снится.

— Больно... Пожалуйста! Спасите! Больно...

— Хэй, хэй, ребёночек, проснись, тебе это снится! — он трясёт его за плечи, а мальчик, зажмурив глаза, рыдает во сне.

— Помогите!

— Я помогу! Говорю же, это всё сон! Это сон! Феликс, проснись! — открывает Феликс глаза уже в холодном поту и вопит на всю палату, а перед глазами взволнованный, по-настоящему взволнованный детектив. Детектив, что ему ещё вчера спас жизнь. Нахуя? Хотя, торт, мама, добрый врач, мягкая одежда... Феликс получает ответ, на своё нахуя. Ради этого. Ради капли света в темноте его спасли. И сейчас он так по-доброму протягивает стакан воды, в душу смотрит и успакаивает:

— Всё это было ужасным сном, Ёнбок-а. Теперь ты в безопасности, слышишь? — огромные тёплые руки с венками на поверхности ложатся ему на щёки, а спокойный нежный голос так убедительно говорит, сеет надежду:

— Такое больше никогда не случится с тобой. Я не позволю. Этот кошмар больше никогда не повторится.

— Н-не повторится?

— Не повторится.

— Точно не повторится? — спрашивает Феликс, а Хёнджин ладонями чувствует его дрожь.

— Точно не повторится. Я тебе обещаю.

Сейчас Хван говорил вовсе не о сне. И да, он действительно пообещал этому ребёнку, что этого с ним больше не повторится. Не сложно догадаться, что ему приснилось: «Больно, убери его, пожалуйста...» — ясно же о чём был сон.

— Русалка, пойдём домой ко мне? Тебя сегодня выпишут. Отдохнёшь сколько тебе нужно, а потом мы всё разберём.

— Я не... к вам домой? Я не хочу... Пожалуйста, не надо опять этого делать со мной, умоляю... — Феликс застывает на месте, двигаться не смеет, слёзы катятся по щекам, а Хёнджин, проклиная свою тупость, руки с его лица убирает, извиняется и говорит:

— У меня дома мама с папой. Если хочешь, я уйду в другой дом, не буду к тебе приближаться. Феликс, я не стану тебя насиловать, слышишь? Я и пальцем тебя не трону, а то, что я трогал сейчас, я просто хотел успокоить тебя. Так делают старшие братья. Услышь меня, прошу, не все прикосновения в этом мире значат насилие, маленький, — слёзы льются уже редко, ломаный голос спрашивает:

— Мама... Точно дома? Всегда дома? Не уходит никуда?

— Конечно дома, а уходит в магазин за продуктами, редко к соседям, но если попросишь, она останется с тобой. А в магазин отправит детишек соседских. Хочешь, я ей позвоню?

— Мгм... — он машет головой, а Хёнджин звонит маме, ставит на громкую связь.

— Мааа! — тянет он как большой ребенок.

— О, Хёнджин-а, ты вспомнил о своей матери, неужели опять плакать позвонил из-за работы?

— Ма, обидно же! Обиднее ещё за то, что ты права. Я сегодня приеду и приведу гостя, он будет у вас жить какое-то время в моей старой комнате, можно?

— Ну ты расскажи кто это, а так можно, это и твой дом, забыл? Я всё ещё не понимаю, почему ты съехал, бестолковый!

— Потому что я не могу жить там, где Чанбин обитает. Всё, мама, я отключаюсь, у меня дела тут немного.

— Хорошо, наш деловой сын, приезжай, ждём с нетерпением, люблю тебя!

— Я тоже люблю! — по окончанию Хёнджин видит, как Феликс улыбается.

— Теперь спокоен?

— Мгм.

— Я же сказал, что перебью всех, кто тебя обидел. Разберусь в твоём деле, как самый лучший детектив этой страны, — Ликс на это лишь хлопает ресничками, а Хёнджин понимает, что обманывать невинное существо даже в шутку не хочется, так что нужно признать:

— Ладно, я пока не самый лучший детектив, но я достаточно хорош, чтобы твои обидчики гнили в тюрьме.

— В тюрьме? — а Феликс рот открывает и вот вот лопнет, наверное, от шока. Видимо он законы совсем забыл, а если нет, то просто в справедливость верить перестал.

Хёнджин ведёт себя как клоун не потому, что ему насрать на Феликса, а потому что раз: в слишком негативной работе всегда нужно оставаться позитивным и видеть надежду. Иначе это закончится тем, что человек станет черствый, либо поменяет профессию и два: он просто по характеру был жизнерадостным, а сейчас в особенности пытается вывести эту свою черту наружу и оставаться позитивным потому что это нужно не только ему, но и Феликсу. Сломаному мальчику не нужно, чтобы его гладили по головке и напоминали о том, какой он заёбанный, жалкий и использованный мусор. И не нужно обратное твердить, он в это не поверит. Жалость и проявление любви не поможет, не на этой стадии ментального спада. А вот весёлый бред смешного человека, слова, что его обидчиков накажут — поможет. Хёнджина этому научила жизнь, научила работа. Каждую секунду, проведённую с Ликсом, он пытается развеять душераздирающую атмосферу вокруг него и вернуть того к жизни. Перетаскивает его внимание из прошлого и показывает настоящее. А в настоящем есть спокойная палата, вкусный торт, новогодний свитер и австралийские песни какого-то Троя Сивана, от которого Хёнджин сходит с ума и, как оказалось, Феликс тоже. Он изо всех сил пытается показать этому мальцу светлую, радужную сторону жизни, в которой он жил до приезда в Сеул. Там ему и место ведь? В мире, где всё пахнет карамелью и попкорном, в мире, где Хван Хёнджин будет давить из себя улыбку, внутренне плача за все обиды Ликса.

— Да-да! Они все будут гнить в тюрьме. Тебе уже не страшно ведь? Забудь про этот сраный сон. Идём, оглянись... Видишь? — Хёнджин действует по правилу «назови пять вещей, которые видишь, пять вещей, что слышишь и чувствуешь». Он открывает шторы в надежде показать Феликсу просто Сеул, но... Никак не ожидает, что кругом всё будет выглядеть так, словно город мукой посыпали.

— Снег пошёл, — говорит Феликс и пускает слёзы. Его губы опять дрогнули в полуулыбке, а Хван готов весь Сеул в снегу утопить, чтобы видеть эту улыбку почаще. И почему он готов на такое — сам пока не знает. Любовь с первого взгляда для Хёнджина не бред, но так было в манхвах.

«Так должно было быть только в манхвах...»

— Вааау, весь Сеул в белом цвете, наверное, снег шёл до утра... Красиво ведь, Феликс?

— Красиво! — зрачки превратились в кошачий взгляд из мультфильмов, он был зачарован видом. Хван думает: «Какой милаха», а потом вспоминает кое-что важное:

— Мне нужно к твоему врачу сходить быстренько, можешь пока просто стоять тут и смотреть на снег? Я боюсь, как бы ты не пошёл за мной и не потерялся.

— Мгм... — ну вот детектив Хван. Ты точно обрёк себя слушать этот «мгм» и неизвестно как долго...

— Я скоро вернусь!

— Пожалуйста, точно вернитесь!

— Конечно вернусь, да хоть с того света, ха-ха, — «наверное, его сердечко опять ёкнуло, я же так мило ему улыбнулся. Мама, твой сын такой милашка!», — и слава Богу, что мысли людей не отражаются над их головами. Хёнджину бы за это дали Нобель. За роль самовлюбленного клоуна. Или в дурку бы забрали.

*

*

*

— В общем, я не хотел испортить ваш вчерашний сюрприз... А теперь давайте поговорим всерьёз. Этого мальчика насиловали, — прямо сказал док.

— Я заметил.

— На теле синяки, избивали часто, что точно останутся шрамы. Кормили не регулярно, истощение — могу сказать и без анализов, кожа да кости. Надеюсь, во всей криминальной части вы сами разберётесь, я уже вызвал полицию, она снаружи. Ребёнок не способен с кем-либо общаться кроме вас, как я понял. Так что, показания у него полиция возмет при вас наверное. Потом ему срочно нужно будет посещать психотерапию. А сейчас — полное обследование, ведь чем дольше будем тянуть кота за хвост, тем больше улик уничтожим, так ведь?

— Именно. Мне и полиции будут нужны все его анализы и ваш отчёт.

— Мда, а теперь вот список анализов крови, которые я хочу немедленно, я отправлю медсестёр, они укажут, куда вам надо, — Хёнджин пробегается глазами по длиннющему списку и ужасается:

— Вы подозреваете вич?

— Я подозреваю ВСЁ, господин детектив, парень изнасилованный и неизвестно одним человеком или больше. И точно не один раз. Синяки были следами заживших ран, я под предлогом послушать его дыхание всё увидел. Надеюсь, хотя бы его рёбра не сломаны. Он противился, не хотел показывать тело, но когда я надавил тем, что я доктор, он послушно всё выполнил. Но ничего хорошего в том, что он повиновался тоже нет. Это травма. Он поднял футболку не потому, что я доктор, а потому что подумал, что я тоже начну его бить, если он не будет слушаться.

— Господи... Боже мой... — и, конечно же, Хёнджин в курсе, что такое травма. Зря что ли психологию зубрил ради этих экзаменов «сраных»?

— Спасибо вам, доктор... — Хёнджину плохо. Ему нужно немедленно идти в туалет и поплакать. Но времени на его драму сейчас нет. Нужно устроить Феликсу встречу с полицейскими, вытащить у него хотя бы имена, потом на анализы отвезти, пока он от медсестёр убегать не начал... У Хвана было кучу дел накануне нового года.

Иногда мы встречаем незнакомцев в пору жизни, когда им максимально хуёво и, проникаясь к ним жалостью и состраданием, невольно становимся эмоционально зависимыми. Чувствуем себя так, будто знали его всю свою жизнь. Боль — несомненно одна из самых больших историй нашей жизни, и позволять кому-то её видеть, чувствовать — значит доверять. Поделиться болью — это значит построить между нами и чужим человеком мост, который поможет ему перешагунть время и стать нам родным за короткий срок. Но будет ли этот человек потом нести ответсвенность и беречь нас или ударит по больному вновь — это уже остаётся загадкой. А Феликс загадкам верить перестал...

— Прошу вас, выходите из моего кабинета, не переношу, когда плачут передо мной, дальше вам всё медсестра объяснит, а моя смена уже два часа назад закончилась, я пойду домой...

— Спасибо! — говорит Хёнджин, а в голове комментирует врача каким-то шизиком. Дал бы воды хотя бы, человек тут плачет, нет? Заодно и вспоминает, что нужно отправить сообщение матери, рассказать о состоянии Феликса, чтобы папа к нему особо не подходил со своими шутками, чтобы Чанбин свой громкий голос в жопу немножко засунул.

Мама года: печатает...

Мама года: «Я испеку вам клубничный пирог и буду заботиться о нём, как о третьем сыне, кстати, ты в какой больнице?»

Я: «В той, что рядом с пятым проливом реки Хан, такой огромной, с красной крышей. А что?»

Мама года: «Ничего, сынок, я жду вас! Не плачь хотя бы на виду у людей, кто после этого поверит, что ты детектив?»

Я: «МАМА, ТЫ СЛЕДИШЬ ЗА МНОЙ? ГДЕ ТЫ СЕЙЧАС НАХОДИШЬСЯ?»

Мама года: ㅋㅋㅋㅋОт корейского — ха ха ха ха

***

Хёнджин уже планирует как будет знакомить Феликса с лучшей мамой на свете, с мамой года, со своим несносным братом-грубияном, несносным, но все-таки любимым. С отцом, который смотрит дорамы чаще, чем любая женщина в Корее, и комментирует их лучше, чем любая старуха во дворе. Он рад, что Феликс будет жить в семейной обстановке. Ему это должно пойти на пользу, а Хёджин будет со спокойной душой ходить на работу.

***

Как и ожидалось, информации из него вытащить получилось совсем мало. Только имя фамилия, где они познакомились и как давно это всё происходило. А как только полиция начала углубляться вопросами о том что именно он делал, Феликс просто выгнал всех прочь впадая в панику. Полиция вышла, медсестра сделала ему успокоительное, он поспал пол часа, а Хван ждал пока тот не проснется и не пойдет на анализы. Когда тот проснулся Хёнджин сначала извинился, что полиция стала давить, а потом, убедившись, что сон пошел ему на пользу напомнил, что им нужно сдавать анализы.

— Нам?

— То есть тебе, ха-ха, но если ты боишься, я могу сдать с тобой вместе, как раз давно не проходил обследование...

***

Помогите Хёнджину, он сейчас в обморок упадёт.

— Результаты будут готовы завтра утром, мы вам по почте отправим, вы так же можете прийти забрать лично.

— Хорошо, до свидания... Чёрт, и с каких пор эти анализы такие страшные? У меня взяли целых три флакона крови, бессовестные! Феликс, согласись, это же было больно?

— Вовсе нет. Мне от такого совсем не больно... — слова его так и режут душу. «Мне от такого совсем не больно». Конечно, столько всего ведь пережил.

— Эээ, ну да, это не совсем больно, я просто такой слабый, ты знаешь?

— Вовсе не слабый. Из воды ведь вытащили меня, — умеет же он на всё находить ответы.

— Ну, тогда я...

— Ты тупой, — звучит на весь коридор громкий голос.

— Чанбин хён? Что ты тут забыл?

— Ты опять рыдал маме по телефону, вот она и отправила тебя забрать. И какого хрена не берёшь трубку? Я тебя жду второй час. Сопляк... Привет, ребёнок, я брат этой подделки.

— Я не подделка! И телефон на беззвучном был! Я вообще-то вон... — Хван показал руку, мол, «я вон анализы сдавал, обнимите утешать», но Чанбин на это только фыркнул.

— Зд... равствуй-те... — Феликс за Хёнджинова спиной аккуратненькое прячется и пальцами его куртку хватает.

— Мда, ясно. Ты ему особо не доверяй, молой, он таких милых парнишек на ночной перекус ест.

— Не пугай его, блять, я еле доверие тут строю! Никого я не ем, ладно? Ты только... — Хёнджин Феликса за ручки берёт, обьясняет, доказывает, что никого не ест, а тому ходить тяжело, так много крови взяли, что голова кружится. И от анализов и от этих братьев болтунов. Медсестра предупреждала и даже шоколадку подсунула.

— Хуёвый из тебя стройщик.

— У него дело, как с NX entertainment, мама тебя не предупреждала язык прикусить? — Чанбин бледнеет. Нет, не предупреждала.

— Извини. Ты, малой...

— Феликс, — поправляет Хёнджин.

— Феликс, не бойся, ладно? Моему брату можно доверять. Он уже два лейбла закрыл. Скоро и твою закроет.

— Д-да?

— Да, — у Чанбина тачка крутая, и, пожалуй, она единственная от которой Хёнджина не тошнит. А тошнит его от всегда транспорта, кроме метро, чем он так охотно и пользуется. Брат у него хороший, но громкий и резкий, а сейчас он едет молча, изредка оглядываясь на Хёнджина и на Феликса через лобовое зеркало, слушает, как Хван рассказывает ему какие они дружные на самом деле и как любят друг друга, и что весь лёд Чанбина это оболочка, а в душе он совсем милаха.

— Для тебя все милахи.

— Это неправда! Я так называю только тех, кого действительно считаю милым!

— И ты считаешь милым весь мир. Точнее всех парней...

— Хён, ты портишь мою репутацию перед мальчиком!

— Он и тебе уже сказал, что ты милый? Ты только не поведись на него, он так парней коллекционирует.

— Хён!

— Ладно, ладно, шучу. Он ангел во плоти. Из магазина что-нибудь нужно?

— Русалка, тебе что-нибудь нужно?

— М... нет...

— Лучше ему сидеть тут, там много людей, а он не выглядит любителем толпы.

— Мгм, посижу...

— Но ты же не хотел...

— Закругляйся, блять! — Ликсу громкие звуки не нравятся и мужчины видимо тоже. Он так враждебно на Чанбина смотрит, а когда встречается с ним взглядом, вовсе ёкает и Хвану в живот утыкается.

— Ты забываешь, брат!

— Блять, прости, ладно? Я не привык... Да, я конченный, — говорит Чанбин, аккуратно захлопывает дверь и терпеливо ждёт, пока Хёнджин с Ликсом выйдут.

— Слушай, он не плохой, ладно? И злился он на меня, а не на тебя. Идём с нами, мне не спокойно оставлять тебя в машине одного, неизвестно, как долго мы будем покупать продукты.

— Хорошо... — всю дорогу от машины до магазина и даже внутри Феликс как будто был пришит к куртке Хёнджина, на детей вокруг смотрит любопытно, как кот, на женщин улыбается, а мужиков остерегается, отходит подальше, как от монстров. Ясное дело почему. Хёнджину приятно, что мальчик доверяет ему, но неприятно, что он стал таким, потерял доверие к остальным мужчинам, ведь не все в мире козлы, как тот, что попался ему. А к Чанбину он не скоро привыкнет, что правда то правда. Тот будто родился с недовольным лицом. Даже на детских фотографиях Хёнджин улыбается, как клоун, а Чанбин кислый, как лимон, у него рожа такая высокомерная, словно его родила не мама, а он са́м своей си́лой от туда вышел... Что ж... А Хёнджин вот видит такие огромные корзинки, видит новогодние игрушки и просыпается (как будто спала когда-нибудь) в нём его игривость и желание сделать Ликса счастливым.

— Феликс, ты когда-нибудь катался в таких корзинах? — хитро спрашивает он.

— Началось... — гримаса брата. И фейспам.

— Ну, в детстве пару раз.

— Залезай.

— Чт-оо? — спрашивают одновременно Чанбин и Феликс.

— Залезай, всё равно выглядишь на четырнадцать, никто тебе ничего не скажет, я покатаю тебя и куплю, что хочешь.

— Н-не хочу...

— Я иду туда. Встретимся у кассы, — Чанбин, видимо не выдержав это позорище, сбежал.

— Чего ты нехочукаешь, будет весело, ну, пожалуйста! Сам детектив Хван тебя умоляет! Мы поиграем, покатаемся! — немного подумав, Ликс действительно залезает в корзину. Ему всё-таки хотелось покататься немножко... Совсем... немножко... И реально, кто ему что скажет? Хёнджин ведь нарядил его, как новогоднюю ёлку, только настроения придаст всем покупателям.

— Пооооехалииии!!! Начнём с отдела сладостей! Да здравствует сахарный диабет!

В какой бы отдел маркета Бин не пошёл — везде он слышал «Юююхуууу» и «ииихаааа» своего чокнутого братишки. Он катал этого мальчика в красно-зелённом по всему магазину и заваливал корзину всеми возможными и невозможными продуктами и... Это что, он игрушки купил? Целую гору игрушек? Да у них же ёлка не такая огромная, на себя что ли повесит столько? А Феликсу видимо понравилось кататься — держится за края и улыбается. Жмурит глазки, пока Хван делает крутые обороты. А Чанбин та ходит вокруг не без дела: с охраной и продавцами договаривается, что у того парнишки в корзинке недавно близкий человек умер, и они пытаются его развеселить. Нет, ну а что? Нет времени сидеть рассказывать каждому что он, кто он и из какой реки спасён. Проще говорить три слова: «Умер кое-кто», всё равно никто, кроме Чанбина, о его маленькой лжи не узнает. Ему не стыдно за их визги на самом деле, он только любит доёбыватся по поводу и без, а на деле ему только в радость веселье родного ему человека и того, кто ему видимо уже дорог. До смешного быстро дорог. Пожалуй, это единственное качество Хвана, которое бесит Чанбина. Его быстрое доверие и нездоровая влюбчивость.

***

— Господа, вы прямо излучаете новогоднее настроение. Вы из какого-то шоу или тик-ток снимаете? — спросила кассирша в новогодней шапке.

— Ааа? Нет, ха-ха, я просто решил развеселить братишку.

— Просто у него такой интересный наряд, — сказала кассирша. И Хёнджин понимает, что выбрал идеальный наряд для Ликса, пусть даже это было в спешке.

— Ах, да, он очень любит Новый год! С наступающим вас, кстати!

— Вас тоже! С наступающим!

— Вы уже закончили? — Чанбин появляется вовремя. Они расплачиваются из его же кармана и выходят из магазина с огромными пакетами.

— Тебя слышал весь магазин.

— Хватит ворчать, дедушка! — Чанбин с Хваном спорили бы до самого дома, но Хван умолк первым, когда почувствовал тяжесть на правом плече... Феликс уснул. Уснул, прислонившись к его плечу... Боже, как жарко стало в машине вдруг... А лицо, наверное, покраснело... Заметив его молчание, Чанбин посмотрел на них через зеркало. И да, он видит, как брат переменился...

— Хёнджин. Ты никогда не приводил домой своих клиентов. С этим ребёнком что-то не так?

— Я не могу его одного оставить. Он боится всего мира.

— А ещё?

— Ну... пока ничего... На что ты намекаешь?

— Я особо и не намекаю, говорю прямо, что с такими людьми будет сложно, понимаешь?

— Меня сложности никогда не пугали.

— Хах... знаю... Только будь осторожен и... терпелив.

— Конечно, хён, — что ж, этот грубиян заслужил прекрасную улыбку самого офигенного детектива Сеула.