г л а в а 3.10

— Какого черта ты устроила весь этот цирк?! 

Лукреция могла бы еще понять грубость Мистера Лонсестона к себе. Но по отношении к жене, ее маме, это не подлежало объяснению. А смотрел он именно на ее маму. 

Миссис Лонсестон знала своего мужа очень хорошо. Она знала, что ему нравится и что ему не нравится. Ей не составляло труда предугадать начало любого конфликта по одной фразе, сказанной Мистеру Лонсестону. Она наперед знала, как он на каждую из них отреагирует. Но это не значило, что она этим пользовалась. Наоборот, она всегда тактично обходила ссоры со своим мужем, сохраняя между ними всегда деловые отношения, ведь так требовал он. Она подчинилась этому правилу. И впервые его нарушила.

— Прошу, выйдете все, — сказала в меру вежливо, но достаточно строго Миссис Лонсестон.

Вся охрана и прислуга, находившаяся в большом пустом зале, опустив головы, пошли на выход, даже и не подумав посмотреть на Мистера Лонсестона и дождаться его разрешения. Двери в особняк гулко захлопнулись, пробежавшись эхом по всему первому этажу. Лукреция незаметно сделала шаг от отца.

— Ты сейчас же объяснишься! — тем же басом крикнул мужчина.

Лу не могла не подумать, что он обращался к ней, но его глаза пепелили Миссис Лонсестон. Это привело девушку в замешательство. Она посмотрела на маму и приметила то, как женщина держалась, делая вид, что Мистер Лонсестон только что не кричал на нее. Такой девушка никогда не видела свою маму. Она будто вышла из образа, показав истинное лицо. Свое нежелание быть на уровень ниже его. 

— Нет.

— Что значит "нет"? — Мистер Лонсестон скривил лицо, чуть ли не брызжа слюной от злости.

— Пришло время поговорить семьей, — сказала она спокойно и сделала вперед несколько шагов.

Слово "семья" так редко звучало в этом доме, что, услышав его, и Лу, и Мистер Лонсестон нахмурились, словно ослышались. И дело было даже не в Лу. Лишь одна несчастная бумажка о подтверждении брака служила напоминанием о том, что ее родители были супругами. Но, как и любой документ, этот был для Мистера Лонсестона лишь очередным заключенным договором. И Миссис Лонсестон это поняла, хоть и не сразу. Для нее было очевидно, что изменить отношение мужа к себе невозможно. Этому правилу она тоже подчинялась всегда.

— Хватит уже об этом! Мы закрыли тему с Лукрецией, — с особым напором выговорил мужчина, чуть понизив голос для уверенности в словах, но на жену это не подействовало.

— Мы ее и не открывали. Спросил ли ты у меня, как лучше всего нужно было поступить?

Родители смотрели друг на друга, и чувствовалось сумасшедшее напряжение, исходившее от них. Но первым не выдержал Мистер Лонсестон, приглушенно засмеявшись. 

— Хорошая попытка побыть матерью на долю секунды. Но, кажется, ты заигралась.

— Я попрошу и тебя возвать к своим отцовским инстинктам. Посмотри на нее, — Миссис Лонсестон подошла к Лу и взяла ее за руку, пустив по ней табун мурашек. — Она наша дочь. И мы бросили ее одну на радость прессе и всем твоим врагам.

— Не думай, что...

— Я не закончила, — перебила его женщина, и Лу сжала пальцы мамы в ладони, испугавшись за нее. 

— Мама, не надо.

— Послушай ее, — предупреждающе сказал мужчина. — Давай закончим сейчас, и я закрою на все это глаза, обещаю, — В его голосе было столько надменности и себялюбия, что Лукреция явно пожалела о своих словах, сыгравших только ему на руку. Но опасения девушки были напрасны, ведь Миссис Лонсестон настроилась решительно. В отличие от своей дочери она услышала в этих словах страх потери контроля над ситуацией и собиралась этим воспользоваться:

— Еще не поздно все исправить. Мы можем дать интервью, рассказать всю правду, от договоренности с Кельманами до всех слов Лукреции в прямом эфире, — Она посмотрела на Лу. — Все твои слова были ложью. Мы не можем это так оставить.

— Если бы хотела, она бы и так сказала, снова меня ослышавшись, — фыркнул мужчина, посмотрев на Лукрецию с ехидной улыбкой. — Разве ты тогда хотела сказать всем правду? — обратился он к ней. — А вот и нет. Кто тогда будет тебя любить и обожать, если узнают, что ты лесбиянка?

Его слова ударили громом в большом пустом зале, посильнее створчатых дверей. Он озвучил ее приговор. Задав ей вопрос сегодня вечером, Мистер Брукс поставил ее в тупик. Что бы сказала Лукреция? Ничего. Она бы молчала. Она и молчала на той конференции, спрятавшись за маской Лукреции-Алексис Лонсестон. Лу могла ослушаться отца, ей это не впервой, и сказать все, как есть репортерам. Но девушке не хватило смелости. Мистер Лонсестон только что озвучил ее самые большие опасения.

— Ее буду любить я, — сказала Миссис Лонсестон. 

Лу показалось, что ладонь мамы стала теплее и мягче. Она чувствовала пульс, бьющийся на ее запястье, и считала каждый удар, пока в ее ушах был лишь шум. Ветер, залетавший в открытое нараспашку окно машины, точно так же был способен оглушить ее. Она не могла открыть глаза или вобрать носом воздух от сильного порыва. Появлялось чувство вакуума, сквозь который не мог пройти кислород. Но ее по-прежнему слепили фонари, мимо которых проносился автомобиль. Она поворачивала голову назад, устремляя взгляд за ними, и, наконец-таки, с облегчением вдыхала. С таким же облегчением она и услышала слова мамы.

— Я буду любить нашу дочь всегда. Если понадобится, уничтожу все, что имею, если от этого будет зависеть ее счастье. Уничтожу нашу репутацию, нашу фирму и все те грязные деньги, что скопили на себе ее слезы. И если ты не со мной, то тебя будет ждать та же учесть.

Теперь страх в глазах мужчины увидела и Лу. Она перевела удивленный взгляд на маму и почувствовала ни что иное, как радость и гордость за женщину. Внутри нее все сжалось, а горло сковало неведомое до сей поры ощущение. Ее глаза от чего-то потяжелели, и она стала хуже видеть. Нижние веки наполнились и из последних сил попытались сдержать то, что нарушило бы запрет. Но слова мамы дали понять — больше не было никаких табу и правил. Их не стало, как и авторитета в лице Мистера Лонсестона. По ее щекам побежали самые настоящие слезы и, ощутив то, как они защекотали ее кожу, Лукреция улыбнулась.

Он бросил гневный взгляд на них обеих и процедил:

— Это мы еще посмотрим.

Он ушел через те же двери, через которые недавно вошла Миссис Лонсестон. Весь страх заглушился, и девушку наполнило светлое чувство, именуемое надеждой.

В дом начали возвращаться слуги, возвращаясь к ссвоим обычным обязанностям, но что-то в их лицах уже было другим. Они иначе посмотрели на Лукрецию и Миссис Лонсестон, чему не придала значение вторая. Напротив, она любезнее обратилась к служанке, идущей всторону кухни, и распорядилась насчет чая, приказав подать его в ее кабинет.

Не говоря друг другу ни слова, они прошли в него. Миссис Лонсестон подошла к своему столу и запустила руку в рукав платья, достав из него тонкий браслет с одним единственным шармом в виде буквы "Е". Поднесся три острия фигурки к ящику стола, она потянула его за ручку на себя и открыла. Лу села на диван

Ей вспонилось, как неохотно оан приходила сюда раньше. Если мама и звала ее сюда, то только за лишней болтовней с пустыми предупреждениями. Теперь Лу понимала, что именно из-за того, что она не прислушалась к словам мамы, поступая раз за разом по-своему, они оказались в таком положении. Но она ни о чем не пожалела.

Слова мамы Мистеру Лонсестону были пострашнее любой выходки, на которую решалась Лу. Ведь бомба была уже брошена и мучила ожиданием, когдаей придет сремя взорваться. Это и будет тем самым уничтожением, которое приготовила Миссис Лонсестон.

Перед диваном больше не было кофейного столика. Его разбил Мистер Лонсестон. Оттого женщина сначала хотела бросить бумаги перед Лукрецией. Опомнившись, она положила документы на диван рядом с Лу и сама села рядом.

В кабинет постучались. Прислуга завезла в кабинет чай на сервировочной тележке, и Миссис Лонсестон попросила оставить ее. Каким был горячим чай не был, Лу отпила из чашки и, желая поскорее избавиться от смятения, спросила:

— И что теперь? 

— Я дам интервью, Лукреция. Вся правда всплывет, — Женщина поставила чашку и облокотилась на подушки.

— Но он прав. Эта правда разрушительна для меня, — От кипятка ее голос звучал севшим, и она прокашлялась.

— Но ложь намного разрушительнее. Она разрушит тебя саму, как разрушала все эти годы, — Миссис Лонсестон стала перебирать листы, что лежали на диване,  внимательно вчитываясь в них, а потом подняла глаза на дочь. — Ты согласна?

— Я всегда чувствовала себя такой сильной. Мне было море по колено. И все благодаря лжи. А правда сделала меня слабой и уязвимой. Поэтому я не хочу ее говорить.

— Ты даже не представляешь, какой сильной станешь, приняв правду. Она здесь, — Женщина ткнула в бумаги. — А еще она вот здесь, — Она ткнула в Лукрецию. — Я приняла эту правду, поэтому и согласилась на интервью, чтобы поделиться ею со всеми. Но за тебя я принять эту правду не могу. Прими и полюби себя, Лукреция. И тогда, может быть, и никакое интервью не понадобится.

Лу не смогла удержаться и обняла ее. Для обеих это было в новинку, но Миссис Лонсестон откликнулась сразу и прижала дочь к себе.

Nataly Main