9

Начало месяца выдалось странным — будто кто-то подкрутил настройки реальности, и всё пошло чуть не так, как я привыкла. Саша написал: «Давай в Питер на выходные? Я всё организую — билеты, отель, даже маршрут набросал». И я, вместо того чтобы сразу сказать «нет», ответила: «Ладно. Давай».

Сама себе удивлялась. Ведь Питер... Питер у меня был не про мосты и каналы. Питер был про тот третий день, про ссору, про удар, про то, как я прижимала ладонь к щеке и смотрела на него снизу вверх, а он сидел рядом и повторял: «Прости». Я помнила каждый переулок, по которому мы тогда шли, каждую скамейку, на которой сидели, каждый фонарь, под которым он меня обнимал — и всё это теперь казалось не романтикой, а ловушкой.

Ещё я боялась другого: что Саша, со всей своей внимательностью и корзинами цветов, решит, что Питер — это знак. Что там, среди разводных мостов и белых ночей, я вдруг скажу ему: «Да, ты мне нужен, я хочу быть с тобой». А я не хотела. Не могла. И от этого внутри всё сжималось, будто я уже заранее виновата.

Диме я сказала просто: «В Питер на выходные, одна или с подружкой, там как получится». Он кивнул, не стал расспрашивать. Только спросил: «Обратно как поедешь?» Я пожала плечами: «На поезде, наверное». Он снова кивнул. И в этом его «кивнул» было столько всего: и «я не лезу», и «мне не всё равно», и «ты сама решай».

В Питере Саша старался изо всех сил. Он водил меня по местам, которые сам выбрал: музеи, смотровые площадки, кафе с видом на Неву. А я улыбалась, кивала, делала вид, что мне интересно, а сама тянулась к своим любимым уголкам — тем, куда ходила одна, когда хотела просто дышать. Показала ему дворы-колодцы в центре, где небо кажется узкой полоской, и маленький книжный магазинчик, где пахнет старой бумагой и кофе, и набережную, где ветер такой сильный, что хочется просто стоять и смотреть, как вода бьётся о парапет.

Саша смотрел на меня и будто пытался прочитать: что мне нравится, что цепляет, за что я держусь. Но я не давала зацепиться. Я была вежливой, благодарной, но... отстранённой. Как будто стояла за стеклом: он видел меня, но не мог дотронуться.

В субботу вечером мы зашли в бар — не пафосный, не модный, а такой, где за стойкой хозяин знает всех по именам, а в углу играет старый рок. Саша заказал нам по пиву, я взяла себе лимонад. Мы сидели, он рассказывал про свою работу, про планы, про то, как хочет когда-нибудь открыть своё дело. А я слушала и думала: «Это хороший человек. Он заслуживает, чтобы его слушали по-настоящему». Но у меня не получалось. Внутри было пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.

В воскресенье мы поехали обратно на машине. Саша молчал большую часть дороги — не обиженно, а будто устал. Я смотрела в окно на мелькающие деревья, поля, заправки и чувствовала, как с плеч понемногу сползает эта тяжесть — тяжесть притворства, вежливости, попыток быть той, кем я не была.

Из Питера я привезла Диме вкусностей: питерские пышки, банку варенья из морошки, которую нашла в маленьком магазинчике, и шоколадку с морской солью — он как-то сказал, что любит странное. Ещё купила ему маленькую фигурку — железного человечка, похожего на героя из старого мультфильма, который он обожал в детстве. Не знала, понравится ли, но хотелось, чтобы это было не просто «что-то», а что-то с памятью.

А ещё у Димы был день рождения. Двадцать пять лет. Он не собирался праздновать — сказал как-то мимоходом: «Да чего там, обычный день». Но для меня это не было обычным. Я хотела сделать так, чтобы он хотя бы на один вечер почувствовал: его замечают, его помнят, его ценят.

Я приехала за полчаса до полуночи. В одной руке — торт, в другой — пакет с подарками, а на запястье — шарик с его любимым персонажем, привязанный верёвочкой. Стояла под его подъездом, смотрела на часы и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Дима думал, что я у себя в общаге — я написала ему вечером, что легла рано, устала после Питера. Он ответил: «Отдыхай». И всё. Даже не подозревал.

За пять минут до полуночи я написала: «Выйди, тебе курьер привёз. Я заказала, должна была доставить к двенадцати». Он ответил: «Что? Зачем?» Я: «Просто выйди, он ждёт».

Прошла минута. Две. Дверь подъезда открылась, и он вышел — в домашней футболке, в спортивных штанах, взлохмаченный, будто только встал с кровати. Оглянулся — искал курьера. А курьера не было. Была я — стояла напротив подъезда, с тортом, на котором горела одна-единственная свеча, с пакетом в одной руке и с шариком, который болтался на верёвочке у запястья, тихо покачиваясь на ночном ветру.

Он увидел меня и застыл. Секунду, две — будто не верил, будто моргнул, и я исчезну. А потом его лицо изменилось — не резко, а медленно, как будто изнутри кто-то зажёг свет. Он не сказал ничего. Просто подошёл, и я протянула торт, и свечка мигнула на ветру, но не погасла.

— С днём рождения, — сказала я. — Тебе двадцать пять.

Он задул свечу — быстро, коротко, будто боялся, что она догорит раньше, чем он успеет. Обнял меня — крепко, по-своему, без лишних слов. Прижал к себе, и я почувствовала, как он дышит — неровно, будто внутри что-то поднялось и не нашло выхода. Потом поцеловал. Не страстно, не жадно, а так, будто благодарил. Будто говорил: «Спасибо, что ты есть».

— Ты... — начал он, и голос сел, будто споткнулся. — Ты же сказала, что в общаге.

— Соврала, — сказала я и улыбнулась. — Сюрприз.

Он покачал головой, но губы дрогнули в улыбке, которую он пытался спрятать, и не получилось.

Мы поднялись к нему. Он распаковывал подарки, и я видела, как у него в глазах мелькает что-то тёплое, почти детское — радость, которую он старался не показывать слишком явно. Он рассматривал фигурку, крутил её в руках, потом поставил на полку рядом с другими мелочами. «Спасибо, — сказал он. — Она классная». Пышки нашёл, понюхал, улыбнулся. Варенье из морошки повертел в руках, прочитал этикетку. Шоколадку с морской солью отложил — «потом, с чаем». Всё делал спокойно, без суеты, без громких восторгов, но я видела: ему хорошо. По тому, как он двигался медленнее обычного, как аккуратно ставил каждую вещь на место, как бросал на меня короткие взгляды, будто проверял — не сон ли это.

Потом мы сидели на кухне, пили пиво из банок, ели торт прямо из коробки, потому что тарелок не нашлось. Я рассказывала про Питер, про дворы-колодцы, про бар, про то, как ветер сбивает с ног на набережной. Он слушал, кивал, иногда вставлял короткое: «Понятно», «Круто», «А дальше?» — и от этого становилось спокойно. Как будто мне не надо было ничего придумывать, не надо было казаться интереснее, чем я есть. Можно было просто быть.

Ближе к ночи я осталась у него. Мы легли на его кровати, он обнял меня со спины, притянул к себе, и я почувствовала, как его дыхание становится ровным, спокойным. И я лежала, слушала, как он засыпает, и думала: вот это и есть то, чего мне не хватало. Не громких слов, не обещаний, не романтики из фильмов. Просто человека, рядом с которым можно выдохнуть.

И ещё я думала про Сашу. Про то, что мне придётся с ним поговорить. Что нельзя больше делать вид, что всё нормально, когда ничего нормального нет. Что он заслуживает правды — пусть горькой, пусть обидной, но правды. Но не сегодня. Сегодня я хотела просто лежать здесь, чувствовать, как Дима дышит мне в волосы, и знать, что хотя бы на эту ночь я там, где должна быть.