8

Неделя пролетела как в тумане — будто кто-то крутил ручку, и кадры мелькали слишком быстро, чтобы успеть их рассмотреть. В пятницу после работы я забежала к подруге на ногти — хотелось хоть что-то сделать для себя, чтобы почувствовать: я есть, я существую, и не только как медик в халате, который пахнет хлоркой. Подруга болтала без умолку, рассказывала про своего парня, про отпуск, про то, как хочет завести кота, а я кивала, улыбалась, смотрела, как лак ложится ровным слоем, и думала: вот бы и мне так — про отпуск, про кота, про что-то простое и хорошее.

Потом мы с ней и её братом пошли в клуб. Там было шумно, тесно, пахло духами и алкоголем, а музыка била по ушам так, что не надо было ничего объяснять — можно было просто кивать и улыбаться. Я выпила немного — пару коктейлей, не больше, — и вдруг поняла: не моё. Не этот клуб, не эта толпа, не эти разговоры про кого-то, кого я не знаю. Хотелось другого. Хотелось тишины. Или... нет, не тишины. Хотелось Димы.

Я достала телефон, посмотрела на экран. Там было сообщение от Саши: «Ты где? Всё нормально?» Я прочитала, и внутри всё сжалось — не от вины, а от усталости. От того, что надо что-то отвечать, придумывать, объяснять, а у меня не было на это сил. Я не удалила сообщение, не заблокировала, просто положила телефон экраном вниз и пошла к барной стойке заказать стакан воды.

Брат подруги заметил, что я как будто не здесь. «Ты устала?» — спросил он. Я кивнула. «Если хочешь, можем уйти. Или я могу тебя отвезти, куда скажешь». Я хотела сказать «нет», хотела остаться, чтобы не выглядеть странной, чтобы не ломать вечер другим. Но слова застряли в горле, а вместо них вырвалось: «Можно... можно такси? Я хочу к Диме».

Подруга посмотрела на меня внимательно, будто пыталась прочитать, что там, внутри, за этой фразой. Потом просто кивнула: «Поехали. Я с тобой до такси, а брат пусть остаётся, он тут всех знает». Мы вышли на улицу, где воздух был холодным и чистым после душного клуба, и я вдруг почувствовала, как с плеч будто свалился мешок с камнями.

Дима открыл дверь, и на секунду я испугалась: вдруг он не рад, вдруг у него свои планы, вдруг я лезу не вовремя. Но он просто улыбнулся — не широко, не наигранно, а так, как улыбался только мне: чуть криво, будто стеснялся этой улыбки, и сказал: «Заходи. Простудишься».

Он привёз от родителей свой старый игровой ноутбук. «Держи, — сказал он, протягивая его мне. — Пусть будет у тебя, чтобы мы могли играть по сети, когда ты не можешь приехать». Рядом с ноутбуком лежала коробка с пирожными — не из дорогой кондитерской, а из той самой пекарни у вокзала, где всегда пахнет ванилью и корицей. Я улыбнулась, потому что знала: он помнит, что я люблю эти пирожные.

Мы сидели на его кровати, пили вино из пластиковых стаканчиков — он купил бутылку в ближайшем магазине, потому что у него дома ничего не было, — смотрели какие-то смешные видео, смеялись над тем, над чем обычно не смеются, просто потому что рядом был он, и всё становилось смешным. А потом... потом всё случилось само собой. Без слов, без долгих взглядов, просто мы потянулись друг к другу, и это было не как с Артёмом — резко, жадно, будто наперегонки. И не как с Владом — где в каждом прикосновении была какая-то тяжесть, обязанность. Это было легко и в то же время глубоко, как нырнуть в тёплую воду и понять, что ты наконец-то дома.

Утром я проснулась первой. Дима спал, уткнувшись лицом в подушку, и я смотрела на него и пыталась поймать то самое чувство, которое никак не давалось — понять, что он ко мне испытывает. Любит? Жалеет? Привык? Или просто ему со мной удобно? Но он спал, и его лицо было спокойным, без этих масок, которые он надевал днём, и мне хотелось верить, что это и есть его настоящая правда.

Телефон вибрировал в кармане куртки. Саша. «Как отдохнула? Расскажи, как вечер прошёл». Я села, накинула кофту, вышла на кухню, чтобы не разбудить Диму, и написала: «Очень хорошо. Потом поехала к подруге в общагу, мы болтали и под утро легли спать». Не солгала — я действительно потом поехала в общагу. Просто не сказала, что сначала была здесь. Не сказала про Диму. Не потому что хотела скрыть, а потому что... не знала, как это сказать. Как объяснить, что есть человек, к которому ты бежишь, когда тебе плохо или когда просто хочется быть рядом, и при этом ты не можешь назвать это отношениями.

Ещё неделя — и мне стукнуло двадцать два. Цифра как цифра, но почему-то в этот раз она ощущалась иначе. Не как «ещё год прошёл», а как «вот, уже двадцать два, а я всё ещё не знаю, куда иду». Я позвонила девчонке из старой компании — той самой, с которой когда-то курила за школой и мечтала сбежать из города. «Слушай, — сказала я, — а давай снимем коттедж? На выходные. Соберём людей, посидим, поболтаем, может, даже шашлыки пожарим». Она тут же загорелась: «Да! Я уже сто лет хотела! Давай прямо в эти выходные!»

Мы сняли небольшой домик за городом — деревянный, с верандой и скрипучими половицами, пахнущий смолой и пылью. Пригласили кучу людей — тех, с кем когда-то сидели на лавочках, тех, кто знал меня ещё до всех этих историй с Владом и Артёмом, до поликлиники и до Димы. Я хотела на один день стать той самой девчонкой, которая просто смеётся, ест шашлык и не думает о том, что завтра надо вставать в шесть и идти на работу, которую она ненавидит.

Сашу я не позвала. Не из злости, не из желания обидеть — просто не хотела. Не хотела знакомить его с этими людьми, не хотела видеть, как он будет стоять в углу, вежливый и аккуратный, отвечать на вопросы, которые ему неинтересны, и смотреть на меня этим своим взглядом, в котором слишком много надежды. Я знала, что он придёт, если позову. Что будет стараться, будет улыбаться, будет делать вид, что ему весело. И от этого мне становилось тяжело.

А Диму позвала. Написала просто: «Снимаем коттедж за городом. Приезжай, если хочешь». Он ответил не сразу — я успела уже тысячу раз пожалеть, что написала, успела придумать, что он откажет, что у него другие планы. Но потом пришло: «Ок. Что привезти?» Я улыбнулась и написала: «Ничего. Просто приезжай».

В день вечеринки я приехала первой, чтобы помочь хозяйке дома всё подготовить. Расставляла тарелки, раскладывала вилки, мыла стаканы, и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему, не натянуто, а так, будто внутри что-то щёлкнуло и встало на место. И в этот момент я поняла: я жду не вечеринки. Я жду Диму. Жду, когда он приедет, когда выйдет из машины, когда скажет своё обычное «привет» и посмотрит на меня этими своими голубыми глазами, в которых нет ни осуждения, ни ожиданий, ни тяжести — просто он.

Люди начали подтягиваться, кто-то уже разжигал мангал, кто-то доставал из сумок бутылки и пакеты с едой, кто-то смеялся так громко, что казалось, будто этот смех разгоняет все мои тревоги. Я ходила между ними, отвечала на вопросы «как ты?», «что нового?», «куда пропала?», и чувствовала, как понемногу отпускает. Как будто я снова стала частью чего-то большого, живого, настоящего.

И вот он приехал. Дима. В джинсах, в куртке, с пакетом в руках. «Я всё-таки кое-что привёз, — сказал он, доставая из пакета бутылку лимонада, пачку печенья и какую-то маленькую игрушку-антистресс, которую я когда-то обмолвилась, что хочу. — На всякий случай». Я засмеялась, потому что это было так по-димински — не цветы, не дорогие подарки, не попытки произвести впечатление, а просто то, что могло пригодиться, то, что напомнило ему обо мне.

Весь вечер мы были рядом, но не слишком близко — как будто оба боялись спугнуть этот момент. Он помогал жарить шашлыки, я накрывала на стол, мы переглядывались, и в этих взглядах было больше слов, чем во всех моих переписках с Сашей. Когда стемнело, мы сели на веранде, укутавшись в пледы, и смотрели, как над лесом поднимается луна. Кто-то включил музыку, кто-то начал рассказывать истории, а мы просто сидели и слушали, и мне казалось, что в этот момент всё правильно. Что я там, где должна быть.

Саша в тот вечер не писал. Или писал, а я не видела — телефон лежал в куртке, а я не хотела его доставать. Не хотела разрываться между двумя мирами, между двумя людьми. В тот вечер мне хотелось быть только здесь. Только с этими людьми. Только с Димой.

Когда гости начали разъезжаться, мы с Димой остались последними. Убирали тарелки, складывали пледы, сметали крошки со стола. Делали это молча, но не в той тишине, от которой хочется сбежать, а в той, где слова не нужны.

— Спасибо, что позвала, — сказал он, когда мы сели в машину, чтобы ехать обратно.

— Это я должна тебя благодарить, — ответила я. — За то, что приехал. За то, что... просто был.

Он кивнул, как всегда, коротко, будто не хотел показывать, что эти слова для него что-то значат. Но я видела — значат. Видела по тому, как он крепче сжимал руль, по тому, как смотрел вперёд, на дорогу, по тому, как иногда бросал на меня короткие взгляды, будто проверял, здесь ли я.

Всю дорогу я думала о том, что скоро придётся отвечатьСаше. Что придётся что-то объяснять, придумывать, оправдываться. И от этоймысли становилось горько. Но в тот момент, сидя рядом с Димой, слушая, какмотор ровно гудит, а за окном мелькают фонари, я решила: пусть это будетзавтра. А сегодня — пусть будет только этот вечер. Только эта дорога. Толькоон.