6

Старого знакомого звали Саша. Не новый, не случайный — старый, из тех, кто давно маячил где-то на периферии жизни, как знакомый силуэт за окном автобуса. Мы переписывались ещё в колледже — урывками, без всякой системы, просто потому что он иногда комментировал мои посты, а я отвечала. Ничего особенного. Но в его словах всегда было что-то слишком тёплое для простого знакомого — «ты умница», «ты справишься», «я в тебя верю». Я читала и думала: ну, просто человек такой. Добрый.

Летом он написал чаще. Я ответила — тоже чаще, чем обычно. Диалог пошёл легче, чем с Димой: Саша не пропадал, не исчезал на недели, не заставал меня врасплох. Он был рядом — стабильно, ровно, каждый день. «Доброе утро», «Как день», «Спокойной ночи». Иногда — фото: его город, его улица, его кот, его ужин. Я смотрела и отвечала, и мне было приятно — не так, как с Димой, не тем ёканьем в груди, а просто — приятно, как тёплый чай, когда не мерзнешь, но всё равно хорошо.

По диалогу он мне нравился. Умный, спокойный, с тёмным юмором и манерой говорить так, будто каждое слово он обдумал, прежде чем произнести. Но я не отдавала себе отчёт в том, что нравилась ему — не мне, а по-настоящему, как женщина. Поняла позже. Много позже.

Первая встреча. Я приехала в центр на выходные — у Димы были смены, он работал без выходных, и я осталась одна в его комнате, и мне было скучно и одиноко, и когда Саша написал «мож, увидимся наконец?» — я согласилась. Не потому что хотела — а потому что не было причины отказывать. И потому что хотелось кому-то нравиться. Хотелось чувствовать, что я существую не только как медик в халате, не только как тень рядом с Димой, а как девушка, на которую смотрят.

Он приехал на вокзал — высокий, русоволосый, с тихой улыбкой и большим свёртком в руках. Я не сразу поняла, что это. Он протянул — и я увидела корзину. Огромную, с цветами — белые, голубые, какие-то ещё, я не разбирала в названиях, просто смотрела и не верила. В нашем городе цветы покупали на похороны и на восьмое марта. А тут — корзина, огромная, как целая клумба, и он стоит и улыбается, будто это нормально, будто так и надо.

— Это тебе, — сказал он.

— Зачем, — сказала я, и голос прозвучал глупо, но я не знала, что ещё сказать.

— Потому что хотел.

Я взяла корзину. Она была тяжёлая, пахла свежестью и чем-то сладким, и я несла её по перрону, и люди смотрели — на меня, на цветы, на него, и мне было неловко и приятно одновременно, как когда идёшь по улице в новом платье и знаешь, что все видят, но делаешь вид, что тебе всё равно.

Неделя с ним была — хорошей. По-настоящему. Он водил меня в кафе, где подавали нормальный кофе, не из автомата, а из кофемашины, с пенкой. Покупал продукты — не потому что я просила, а потому что он заходил в магазин и набирал два пакета, и говорил «это для нас», и нёс сам, не давая мне. У него была машина — старая, «восьмёрка», с трещиной на лобовом и запахом бензина, но ездила, и мы ездили за город, к озеру, где вода была серой и холодной, но берег — чистый, пустой, наш.

Он не трогал меня. Не лез, не торопил. Просто был рядом — спокойный, внимательный, с этим взглядом, в котором я постепенно начала читать то, что раньше не замечала. Он смотрел на меня так, будто я — что-то ценное. Не как Дима — с прохладной нежностью, как на что-то своё, но далёкое. А как человек, который долго стоял под дождём и наконец нашёл крышу. Смотрел и не верил, что я здесь, рядом, что можно просто сидеть и пить кофе, и это уже — счастье.

Я улыбалась ему, смеялась над его шутками, клала голову ему на плечо в машине. И всё это время внутри был тихий, ровный голос, который говорил: ты ничего не чувствуешь. Не потому что плохо — а потому что никак. Тепло, уютно, но — никак. Как одеяло, которое греет, но не обнимает.

С Димой я стала писать реже. Не резко — плавно, как убавляют звук на телефоне: сначала чуть, потом ещё, потом так тихо, что почти не слышно. Он замечал — но не спрашивал. Просто отвечал короче, реже, и я понимала: он знает. Не про Сашу — про то, что я отдалилась. И ему, кажется, было всё равно — или не всё равно, но он не подавал виду. Мы же не встречались. Мы были — как два поезда на параллельных путях, у которых иногда совпадают окна. А иногда — нет.

Но я не перестала писать совсем. Не могла. Дима был — тем фонарём. Сашей я грелась, а Димой — жила. И это было нечестно, я знала. Нечестно по отношению к обоим — к Саше, который смотрел на меня с обожанием, которого я не заслуживала, и к Диме, который не знал, что рядом со мной кто-то есть.

Про цветы я сказала Диме, когда он спросил, откуда у меня на тумбочке стоит вазочка: «Купила на рынке, понравились». Он посмотрел — не на вазочку, на меня — и кивнул. Просто кивнул. Может, поверил. Может — нет. С Димой никогда не было понятно, что он думает, что чувствует, что считает правдой, а что — нет. Он был как дом с закрытыми ставнями: знаешь, что внутри кто-то есть, но не видишь.

Про деньги — тоже молчала. Саша давал. Не прямо, не в конверте — но покупал продукты, оплачивал кафе, давал «в долг» на коммуналку, которую я не возвращала, потому что он не просил. Долги, которые копились с Владом, стали таять — один, другой, третий. Кредит закрыла, подруге отдала, и на душе стало легче, будто с рюкзака сняли кирпич. Но Диме я говорила: «Долги отдала, накопила». Он кивал. Тот самый кивок — без вопросов, без удивления, без выражения. Я смотрела на него и думала: он догадывается. Он не дурак. Но он не скажет. Потому что мы не встречаемся. Потому что у него нет права. Потому что ему — всё равно.

Я старалась уделить время обоим. С Сашей — кафе, поездки, пакеты с продуктами, которые он оставлял у меня на кухне, и я потом готовила из них ужин, и ела одна, и думала о Диме. С Димой — вечера, ночи, сигареты в форточку, его руки на моей талии, его губы на моей шее, и я забывала про всё, про всех, про Сашу с его корзиной и его взглядом, в котором было слишком много для того, что я могла ему дать.

Постепенно я стала отстраняться от Саши — не уходить, нет, а просто делать шаг назад. Отвечать чуть позже, улыбаться чуть слабее, на его «давай увидимся» говорить «может, на неделе, я занята». Он чувствовал — я видела по его сообщениям, по тому, как он стал писать длиннее, старательнее, как стал спрашивать «всё нормально?» чаще, чем нужно. Он цеплялся — как человек, который чувствует, что ускользает что-то важное, и не может это удержать.

Но я не уходила. Не могла. И не потому что боялась обидеть — хотя и боялась. А потому что знала, каково это — когда тобой пользуются и бросают. Влад пользовался. Бросил. До Влада — другие, другие лица, другие ситуации, но одно и то же ощущение: ты нужна, пока удобна. Я не хотела быть для Саши тем, кем Влад был для меня. Не хотела быть тем, кто бросает. Но продолжала пользоваться — и это было хуже, чем бросить, потому что бросить честно, а пользоваться — тихо, медленно, незаметно, как тараканы, которые ползают по столу, пока ты делаешь вид, что их нет.

Он покупал. Я брала. Он дарил. Я улыбалась. Он смотрел с обожанием. Я смотрела сквозь. И каждый раз, когда закрывала дверь за его спиной и доставала телефон, чтобы написать Диме, я знала: я делаю что-то неправильное. Но делала — потому что Дима был рядом, и Саша был рядом, и я не могла выбрать, и не хотела потерять ни одного, и от этого чувствовала себя хуже, чем от всех долгов вместе взятых.

Осень. Я поехала к родителям — на выходные, просто погостить. Сказала Диме: «Съезжу домой, надо проветриться». Сказала Саше: «К родителям, на пару дней». Оба кивнули — каждый по-своему. Дима — коротко, без вопросов. Саша — «конечно, отдохни, я буду ждать». И это «буду ждать» засело внутри, как заноза, и я не могла её вытащить.

Дома было тихо. Тот самый город, те же пятиэтажки, тот же запах мела и старых учебников, только школа теперь казалась маленькой, а улицы — уже, чем в памяти. Мама накрыла на стол — драники, сметана, чай с мятой. Папа молчал, как всегда, но молчание было тёплое, родное, не как с Владом и не как в общаге. Я ела и думала: вот — тишина, о которой я мечтала. Вот — место, где никто ничего от меня не требует. Но уже знала, что завтра-послезавтра поеду обратно, потому что здесь — прошлое, а жизнь — там, где метро и фонари и голубые глаза.

Вечером сидела на кухне, мама мыла посуду, папа смотрел телевизор в комнате. Я достала телефон и стала листать — машинально, как когда-то листала паблики, когда жизнь казалась стеклянной. Сообщения. От Саши — три: «Как доехала?», «Маме привет», «Скучаю уже». От Димы — одно: «Как там?»

Я смотрела на эти сообщения и пыталась понять, что чувствую. Чьё сообщение жду? Чьё — раздражает? К кому тянет?

Сашины сообщения были тёплые, заботливые, правильные. Всё, что нужно услышать человеку, — «скучаю», «как ты», «я тут». Я читала их и ничего не чувствовала. Ну, почти ничего — лёгкое раздражение, как от мухи, которая жужжит над ухом, когда ты хочешь тишины. Не потому что он плохой. А потому что — не тот. И я это знала, и ненавидела себя за это, потому что он был хороший, он был лучше меня, он заслуживал кого-то, кто смотрел бы на него так же, как он на меня. А я — смотрела сквозь.

Димино «как там?» — два слова, без запятой, без эмоции. Я читала и улыбалась. Не громко, не как в кино — уголком губ, в экран телефона, чтобы никто не видел. И думала: вот. Вот оно. Он написал два слова, и мне стало легче, а Саша написал три сообщения, и я хочу закрыть телефон. И это — ответ. Грубый, несправедливый, жестокий ответ, который я не выбирала, но который жил во мне, как пульс, — неостановимый, непроизвольный.

К Диме меня тянуло. Не как магнит — магнит притягивает ровно, постоянно. Нет. Как дым: то есть, то нет, то ясно, то расплывается. Но тянуло — сильно, ноющей, тихой тягой, как тянет домой, когда долго не был, и дом не идеальный, и крыша течёт, и обои отходят, но — свой.

А Сашу я не могла оставить. Не отпускала. Не потому что любила — а потому что знала, каково быть брошенной. Каково — когда кто-то решает, что ты больше не нужен, и уходит, и не оборачивается, и ты остаёшься на кухне с двумя пакетами продуктов и пустой скамейкой на вокзале, где когда-то стоял с корзиной цветов. Я не хотела быть тем, кто оставляет. Не хотела быть Владом. Не хотела быть тем, кто пользуется и бросает.

Но я уже была ею. Уже пользовалась. Уже — не бросала, но и не держала, и это было хуже, потому что бросить — это честно, это конец, это точка. А то, что делала я, — это запятая. Долгая, бесконечная запятая, после которой не следует ничего.

Я лежала в своей старой комнате, на своей старой кровати, смотрела в потолок, на котором в детстве рисовала звёзды фосфорными наклейками — они давно уже не светились, но следы остались, бледные, как старые шрамы. За стеной мама мыла пол, папа смотрел новости. Пахло мятой и драниками, и на секунду — одну секунду — мне показалось, что я могу остаться здесь. Что можно не ехать обратно, не выбирать, не мучить ни себя, ни Сашу, ни Диму. Что можно просто лечь и заснуть, и пусть всё идёт само.

Но я знала, что утром встану, соберу рюкзак, поцелую маму, кивну папе и поеду на вокзал. И в электричке достану телефон. И напишу — кому-то. И буду смотреть в окно на поля и перелески, и думать о том, что жизнь так и идёт — мимо, мимо, мимо, а я сижу у окна и смотрю, и не могу заставить себя встать.