3

Лето прошло как в тумане. Я подала документы в медицинский колледж райцентра — не потому что хотела, а потому что так было нужно. Мама заполняла анкеты, папа собирал справки, а я сидела рядом и смотрела, как моя жизнь оформляется в чужих решениях. Когда пришла расписаться в приёмной комиссии, рука не дрогнула — я уже привыкла к тому, что выбор делают за меня.

Сентябрь. Электричка в шесть сорок утра. Платформа, где пахнет мазутом и сыростью, фонарь, который мигает, будто и он не выспался. Вагон полупустой: пара бабушек с сумками, мужик в рабочей куртке, спящий на жёсткой скамье, и я — с рюкзаком, в котором тетради, бутерброд и наушники. Полтора часа до райцентра. За окном проплывают поля, перелески, остановки с названиями, которые я выучила наизусть ещё в первую неделю. Деревья ещё зеленые, но уже с жёлтой каймой — осень подкрадывалась тихо, как всегда.

В колледже всё было новым и в то же время удручающе знакомым. Те же коридоры с линолеумом, те же кабинеты с партами, исписанными предыдущими поколениями. Только вместо школьной формы — белый халат, который я надевала с ощущением, будто надеваю чужую кожу. Анатомия, физиология, латинская терминология, которая заплетала язык, как провода в старом переходе. Я зубрила, сдавала, забывала — и снова зубрила. Но были и люди — и это было новое.

С группой я освоилась не сразу. Дней десять ходила по краю, как по тропинке вдоль обрыва: рядом, но не вместе. Потом Кристина — бойкая, рыжая, из соседнего посёлка — подсела ко мне в столовой и спросила: «Ты чего одна всё время?» Я пожала плечами, а она засмеялась и сказала: «Ну всё, теперь ты не одна». Так у меня появилась подруга, а через неё — компания, в которой я наконец перестала чувствовать себя лишней.

С Лёшей я познакомилась на практике — отрабатывали забор крови в процедурном кабинете. Ему было семнадцать, на год младше меня, но выглядел он на все девятнадцать: высокий, русоволосый, с чуть виноватой улыбкой, будто он всегда извинялся за то, что занимает место в пространстве. Он подошёл первым — просто чтобы спросить, не знаю ли я, где хранятся стерильные пробирки. Я не знала. Мы вместе пошли искать. Не нашли, но потом весь день переглядывались.

Он был из тех, кого называют «хороший парень» — без претензий, без пафоса, с тихим голосом и привычкой подавать руку, когда я спускалась по лестнице. Мы начали общаться — сначала в группе, потом в личке, потом гулять после пар. Он провожал меня до остановки, ждал, пока я сяду в электричку, и махал рукой, пока состав не скрывался за поворотом. Я смотрела в окно на его уменьшающуюся фигурку, и в груди становилось тепло — не жарко, не как в кино, а как от чая, который держишь обеими ладонями в холодном вагоне.

Первый поцелуй случился в конце октября, у остановки, когда уже стемнело и фонарь над нами мигал — то горел, то гас. Он наклонился, я закрыла глаза, и его губы оказались тёплыми и чуть солёными — наверное, от чипсов, которые мы только что ели. Мы оба засмеялись, и он сказал: «Ну вот». И я сказала: «Ну вот». И всё было хорошо — по-настоящему хорошо, не как в тех пабликах, которые я листала год назад, а по-живому, неловко и искренне.

Отношения были лёгкими — насколько могут быть лёгкими отношения двух людей, которые оба не знают, что делают. Мы ходили за руку, ели мороженое в кафе «У Мариньи», где столы были заляпаны сиропом, а из колонки играло старое радио. Сидели на набережной, где речка текла медленно и мутно, и болтали ни о чём — о музыке, о преподавателях, о том, что будем делать после выпуска. Он хотел работать фельдшером на скорой, я молчала, потому что до сих пор не знала, чего хочу.

Но постепенно между нами стало что-то появляться — не ссора, нет, а тишина. Тишина, которая заполняла паузы между фразами, когда мы не знали, что сказать дальше. Я не умела открываться — мне было проще промолчать, чем объяснить, что со мной. Он не умел спрашивать — боялся показаться навязчивым. И мы оба просто скользили по поверхности, а под ней уже что-то копилось, что-то, чему ни он, ни я не могли дать имя.

Расстались в декабре, тихо, без скандала. Он написал: «Мне кажется, мы стали дальше друг от друга». Я ответила: «Кажется, да». Больше ничего. Он не звонил, я не писала. Просто два человека, которые недолго грелись рядом, а потом разошлись по разным сторонам улицы.

Вечером после этого я сидела у окна — уже дома, в своей комнате, — и вспоминала, как он махал мне с перрона. Тёплый фонарь, который мигал на остановке. Голос, который говорил «ну вот». Руки, которые подавали мне на лестнице. Всё это было ещё так близко, а уже казалось далёким — как будто я смотрела на это через стекло, за которым кто-то другой жил мою жизнь.

Не плакала. Просто сидела и думала: вот и всё. Ещё один человек, который был рядом и ушёл. Может, я и в этом виновата — не умею держать.

Курила я начала зимой, после расставания. Не драматично — просто однажды Кристина протянула мне сигарету на остановке, когда мы ждали электричку, и я взяла. Не закашлялась, не поморщилась. Просто затянулась, выдохнула в серое небо, и дым растворился в морозном воздухе, как будто был ему нужен.

Потом это вошло в привычку — не каждый день, не по пачке, а когда. Когда нервничала перед экзаменом, когда стояла на платформе в шесть утра и не хотелось жить, когда Кристина говорила «пойдём, покурим» и я шла, потому что не хотелось сидеть одна. Покупала «Корону» — не из вкуса, а потому что они были тонкие и почему-то казались менее настоящими, менее серьёзными, будто если курить тонкие сигареты, то ты и не куришь по-настоящему.

Выпивала тоже нечасто — по праздникам, когда собиралась компания, или на дне рождения у кого-то из группы. В общежитии, куда меня иногда звали ночевать, чтобы не ехать на последней электричке, пили вино из коробки, которое отдавало пластиком, и дешёвый коньяк, от которого утром болела голова. Я не напивалась — просто доходила до того состояния, когда становится тепло и чуть смешно, когда напряжение в плечах отпускает, и кажется, что всё не так плохо. А потом засыпала на чужой кровати, под чужим одеялом, слушая, как за стеной кто-то смеётся и играет гитара.

Студенческая жизнь — странная штука. Днём ты зубришь латинские термины, носишь белый халат, который пахнет хлоркой, и учишься брать кровь из пальца так, чтобы пациент не заорал. А вечером ты сидишь на подоконнике в чужом общежитии, куришь в форточку, пьёт остывший чай из гранёного стакана и болтаешь с людьми, которых год назад не знала, а теперь они — единственные, кто рядом.

Подработку нашла в феврале — кафе «Веста» на центральной улице райцентра, между обувным магазином и аптекой. Официанткой. График — после пар, три-четыре смены в неделю. Платили немного, но мне хватало — на сигареты, на кофе из автомата, на билет на электричку. Хозяйка, тётя Нина, женщина с вечно усталыми глазами и браслетом, который звенел на запястье, говорила: «Девочка, ты молодец, что работаешь, но не сачкуй». Я и не сачковала.

Работа была простой: носи подносы, принимай заказы, улыбайся. Улыбаться было сложнее всего — особенно после шести часов анатомии, когда перед глазами ещё стояли схемы кровеносной системы. Но я улыбалась, несла борщи и драники, вытирала столы, считала сдачу. Клиенты были разные: студенты, которые заказывали чай и сидели часами; дальнобойщики, которые ели быстро и много; парочки, которые держались за руки и не замечали никого вокруг. Иногда я смотрела на этих парочек и думала о Лёше — о том, как мы тоже сидели в таком же кафе, и он крошил чипсы на скатерть, а я его не одёргивала.

Проработала я там два с лишним месяца. К апрелю поняла, что не тягаю. Вставать в пять тридцать, электричка, пары до трёх, смена до девяти, последняя электричка, дом к одиннадцати, уроки, сон. И так каждый день. Не оставалось ни минуты — просто сесть и выдохнуть. Просто побыть. Я стала замечать, что не читаю, не гуляю, не смотрю в окно — а раньше это было единственным, что меня держало. Тётя Нина понятливо кивнула, когда я сказала, что ухожу: «Девочка, я понимаю. Учеба важнее». Она вернула мне последнюю зарплату в конверте и дала пирожок с капустой — в дорогу.

Иногда, когда я курила на платформе, глядя на рельсы, которые уходили в оба конца сразу, я вспоминала Диму. Не часто — но вспоминала. Его голубые глаза на той единственной фотографии, голос в сообщениях, истории про картошку на утюге. Я открывала его страницу — просто чтобы посмотреть, не удалил ли он ту фотку. Нет, не удалил. Всё тот же вокзал, всё то же солнце, всё те же глаза.

Иногда рука зависала над клавиатурой. Я начинала набирать: «Привет» — и стирала. «Как дела?» — и стирала. «Помнишь, ты рассказывал про утюг?» — и стирала. Каждый раз казалось, что прошло слишком много времени, что это будет странно, что он, наверное, даже не вспомнит, кто я. Или вспомнит, но не ответит. Или ответит, и снова будет месяц тишины, и я опять буду чувствовать себя дурой, которая держится за призрак.

Год молчания. Триста шестьдесят пять дней, из которых я думала о нём, может, раз двадцать — но каждый раз это было как спичку зажечь в тёмной комнате: вспышка, и вот ты уже видишь, что вокруг, и жаль гасить.

Май. День рождения Кристининой соседки по комнате — повод, компания, музыка из телефона, гранёные стаканы, вино из коробки, смех и разговоры обо всём сразу. Я выпила чуть больше обычного — не до беспамятства, а до того состояния, когда тело тёплое, голова лёгкая, и всё кажется простым.

Сидела на подоконнике, курила, смотрела на ночной райцентр: фонари, тишина, редкие машины, где-то лаяла собака. В телефоне — его страница. Голубые глаза. Вокзал. Солнце, которого здесь не было.

Пальцы сами набрали: «Привет. Это я. Давно не писала. Надеюсь, у тебя всё нормально». Отправила. Положила телефон экраном вниз. Затянулась сигаретой. Выдохнула дым в форточку, и он ушёл в ночь — как всё, что я не успела сказать.

Через минуту подняла телефон. Сообщение было доставлено. Прочитано. Ответа не было.

Я закрыла телефон, сунула его в карман, затушила сигарету. За стеной Кристина смеялась, кто-то стучал стаканом по столу, играла гитара — дёргано, неумело, но тепло. А я сидела на подоконнике, в комнате, которая не была моей, в городе, который не был моим, и ждала. Чего — не знала. Может, ответа. Может, утра. Может, того, чтобы это тёплое, лёгкое чувство от вина не заканчивалось, и не приходила та, другая — привычная, серая, — в которой снова электричка, пары, халат, платформа, тишина.

Но оно пришло. Как всегда приходит. Утром я проснулась с головной болью и сухостью во рту, на чужой кровати, под чужим одеялом. Телефон лежал рядом, экраном вверх. Одно уведомление.

«Привет. Я помню. Как ты?»