⚜ 𝒜𝑐𝑡 V // ⚜

Неделя перед школьным фестивалем превратила Академию Чернохвоста в гудящий улей. Все кружки работали до позднего вечера, но наибольшее напряжение царило в актовом зале. Театральная группа готовила масштабную постановку, и мелкие накладки с декорациями нарастали как снежный ком.
Около девяти вечера в зале погас основной свет. Остались гореть лишь дежурные лампы вдоль стен да тусклые софиты, освещавшие центральную сцену. Легоши сидел на корточках за монументальным задником, имитировавшим готический замок, и туго затягивал крепежные тросы. Его пальцы в рабочих перчатках действовали механически. В тишине пустеющего здания чуткий слух волка ловил каждый шорох: скрип паркета, далёкий шум проезжавших за территорией Академии машин и тяжелое, мерное дыхание на другом конце сцены. Луи не ушел. Он сидел за режиссерским столиком в первом ряду зрительного зала, освещенный лишь бледным пятном настольной лампы. Перед ним лежали ворохи сценариев, но олень уже полчаса не переворачивал страницы. В воздухе тянулся плотный шлейф его усталости – горьковатый, с примесью выгоревшего за день парфюма.
– Легоши, – голос Луи прорезал полумрак неожиданно тихо, без привычной металлической чеканки.
Волк вздрогнул, выронив металлический зажим. Он медленно поднялся, выпрямляясь во весь рост, и вышел из-за декорации на край сцены.
– Да, Луи?
Олень не обернулся. Он продолжал смотреть на пустые ряды кресел, скрестив пальцы под подбородком.
– Ты закончил с несущими конструкциями?
– Почти. Остался правый кулисный блок. Я зафиксирую его через десять минут.
– Не торопись, – Луи откинулся на спинку кресла и медленно потер пальцами виски. – Автобусы всё равно уже не ходят. Мы заперты здесь до утреннего обхода дежурных.
Легоши замер на краю сцены. Информация про запертые двери не была новостью – в период подготовки к фестивалю ночные дежурства в корпусах считались нормой, но обычно в зале оставалась хотя бы группа из трех-четырех человек. Сегодня же по досадной ошибке в расписании остались только они двоем.
Волк медленно спрыгнул со сцены. Глухой стук его тяжелых ботинок о деревянный пол отозвался гулким эхом. Он остановился в нескольких шагах от стола Луи, привычно чуть сгорбив плечи, но не отводя взгляда.
– Вам следует отдохнуть, Луи. Вы сидите здесь с самого утра.
Олень выдержал паузу, после чего медленно повернул голову. В полумраке его карие глаза казались почти черными, а под ними залегли темные тени от бессонницы.
– Ты снова даешь мне советы, волк? – В голосе Луи промелькнула тень привычной колкости, но в ней не было прежней ярости. Скорее, глубокая, иссушающая истома. – Тебе не надоело играть роль заботливой няньки?
– Я просто вижу, что вы едва держитесь на ногах, – тихо ответил Легоши. Он опустился прямо на проход между креслами, подогнув длинные ноги, чтобы не возвышаться над оленем. – И на фестивале вам нужно играть главную роль. Если вы упадете на сцене от изнурения, спектакль сорвется.
Луи тихо, горько ухмыльнулся, глядя на волка сверху вниз:
– Спектакль... Тебя правда волнует только спектакль? Или тебе просто неприятно смотреть, как травоядное ломается под собственной нагрузкой?
– Мне неприятно смотреть, как вы изводите себя, – честно сказал Легоши, глядя прямо в глаза оленю. – И дело не в том, что вы травоядное.
Луи замолчал. Он скрестил руки на груди, пристально изучая серую морду волка. Тишина, установившаяся между ними, больше не давила — она стала плотной, защищающей от внешнего мира.
– Нас учат, что мир делится на хищников и добычу, – вдруг тихо произнес Луи, смотря куда-то в темноту галерки. – Что вы – сила, а мы – разум и грация. Но знавал я хищников, которые дрожали от собственного хвоста, и оленей, готовых перегрызть глотку за свой статус.
– Вы говорите о себе? – спросил Легоши.
– Я говорю о том, как тошно жить в мире, где от тебя каждую секунду ждут либо нападения, либо побега, – Луи резко перевел взгляд на волка. – Ты ведь тоже это чувствуешь, Легоши. Ты ходишь так, будто извиняешься за каждый свой сантиметр роста, за каждый клык. Ты тратишь все силы на то, чтобы казаться невидимым.
– Потому что если я проявлю силу, кого-то это испугает. А кого-то ранит, – тихим эхом отозвался волк.
– А если я проявлю слабость, меня просто сожрут, – закончил за него Луи.
Он наклонился вперед, опираясь локтями о колени. Расстояние между ними снова сократилось. В тихом ночном зале их ароматы сплелись воедино: терпкий сандал Луи и прохладная, чистая шерсть Легоши. Впервые за все время они говорили не как лидер и реквизитор, не как олень и волк, а как два невероятно одиноких существа, застрявших в рамках собственных ролей.
– Хару не понимает этого до конца, – внезапно вырвалось у Луи. Он произнес имя крольчихи без прежней теплоты – скорее, с фактологической отстраненностью. – Для неё мир проще. Она принимает свою слабость как данность и живет сегодняшним днем. А мы с тобой... мы оба одержимы контролем. Ты контролируешь своего зверя, а я – весь окружающий мир.
Легоши почувствовал, как внутри у него больно сжалось сердце.
– Вы разговариваете с ней об этом? – тихим голосом спросил волк.
– С Хару? – Луи качнул головой и слегка прищурился. – Нет. С Хару я могу просто не думать. Но только здесь... с тобой... мне не нужно притворяться, что у меня нет врагов. Потому что самый главный враг смотрит на меня из зеркала, а ты – единственный, кто видел этого врага в лицо.
Легоши сглотнул ком в горле. Волк поднял огромную лапу, на секунду зависшую в воздухе. Ему отчаянно хотелось коснуться тонкого запястья оленя, сжать его, передать хотя бы часть своей спокойной, тяжелой силы. Но он вовремя остановил себя и просто положил лапу на подлокотник соседнего кресла.
– Я не причиню вам вреда, Луи-сэмпай, – выдохнул волк. – Никогда.
– Я знаю, – тихо ответил Луи. И в этом «знаю» впервые не было ни капли гордости или недоверия.
Олень закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Через несколько минут его дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным. Луи уснул прямо там, в пустом зале, под дежурным светом единственного софита. А Легоши остался сидеть на полу рядом с ним. Волк не двинулся с места до самого рассвета, охраняя чуткий сон оленя и чутко ловя каждый вздох человека, который постепенно становился для него важнее всего на свете.

Конец 5 главы.