⚜ 𝒫𝑟𝑜𝑙𝑜𝑔𝑢𝑒 // ⚜

Свет софитов в актовом зале Чернохвостого театра был особенным – сухим, жгучим, не оставляющим места для теней. В его лучах всё казалось вычищенным до блеска: и позолоченные декорации, и отполированный паркет, и сам Луи. Легоши стоял в глубокой тени за кулисами, сжимая в ладони массивный гаечный ключ. Рука в рабочей перчатке затекла, но волк даже не шелохнулся. Из своего укрытия он видел только профиль благородного оленя. Луи чеканил шаги по сцене с грацией, от которой у любого хищника внутри все сжималось в невольном почтении. Каждый разворот головы, каждая пауза в монологе были рассчитаны с точностью до миллиметра. Луи не просто играл – он доминировал над пространством. Он заставлял всю аудиторию, состоявшую из крупных львов, медведей и тигров, дышать с ним в одном ритме.
Но Легоши, прячась в темноте со своими длинными лапами и вечно ссутуленной спиной, видел то, чего не замечали зрители. Он видел, как едва заметно дрожит кончик правого рога Луи, когда тот делает слишком резкий выдох. Видел фальшь в этой идеальной, почти стальной выправке. Это была не сила. Это была отчаянная, болезненная защита.
«Он слишком сильно старается, – думал Легоши, глубже погружая подбородок в воротник форменной рубашки. – Если он продолжит так давить на самого себя, он просто сломается прямо на глазах у всех».
После репетиции, когда зал опустел и погрузился в полумрак, Легоши не спешил уходить. Он собирал инструменты, слушая, как в тишине эхом отдаются его собственные тяжелые, осторожные шаги. Вдруг тишину разрезал иной звук – легкий, шуршащий шорох со стороны садового клуба, располагавшегося на крыше. Легоши замер, поведя чутким ухом. Запах... Этот запах он узнал бы из тысячи. Влажная земля, свежесрезанные стебли роз и сладковатый, ни с чем не сравнимый аромат белой крольчихи. Хару. Каждый раз, когда Легоши чувствовал её присутствие, его внутренний зверь вставал на дыбы. Это была страшная смесь: голод, переплетенный со странной, щемящей нежностью. Он хотел защитить её от всего мира – и одновременно боялся, что главная угроза для нее заключается в его собственных когтях. Но в этот вечер к запаху крольчихи примешивался другой флер. Терпкий, мускусный, с легким оттенком дорогого одеколона и едва уловимой ноткой тревоги. Запах благородного оленя. Легоши подошел к лестнице, ведущей на крышу, и остановился у полуоткрытой двери. Сквозь узкую щель он увидел их. Хару сидела на деревянной скамейке среди горшков с полураскрытыми бутонами. А рядом с ней, сбросив привычный горделивый пиджак и расстегнув верхнюю пуговицу сорочки, стоял Луи. Олень выглядел иначе. В нем не было той идеальной жестокости, с которой он отдавал приказы в театре. Он смотрел на Хару сверху вниз, но в его взгляде читалась усталость наследника, сбросившего тяжелый панцирь.
– Ты снова не пришел вовремя, Луи, – тихо произнесла Хару, не поднимая глаз от земли.
– У меня были дела в клубе, – сухо ответил олень, но его рука на мгновение зависла в воздухе, словно он хотел коснуться её длинных ушей, но вовремя сдержался. – Тебе не следует ждать меня так поздно. Это опасно.
– Опасно? – Хару чуть горько ухмыльнулась, поджав лапки. – В этой школе всё опасно для таких, как я. Но ты же здесь.
Луи ничего не ответил. Он просто стоял рядом с ней, позволив тишине затянуть прохладный ночной воздух. Для него Хару была единственным местом, где не нужно было доказывать свое превосходство травоядного над хищниками. С ней он мог быть просто уязвимым. За дверью Легоши почувствовал, как что-то больно сжалось в груди.
Он смотрел на них сквозь щель и пытался разобраться в том хламе, который творился у него в голове. Волк должен был испытывать ревность к Хару. Должен был злиться на Луи за то, что тот, обладая всем – статусом, уважением, любовью публики, – забирает еще и эту маленькую, хрупкую крольчиху.
Но, прижавшись лбом к холодной косяку двери, Легоши с ужасом осознал кое-что другое. Его взгляд был прикован не к белой шерстке Хару. Он не мог оторвать глаз от тонкой шеи Луи, скрытой за воротником, от его напряженных плеч и от того, как олень судорожно сжимал кулаки, пытаясь скрыть свою слабость перед крольчихой. Легоши злился. Но не потому, что Луи был с Хару. Его злило то, что Луи показывает свою настоящую, живую, ломающуюся изнутри природу кому-то другому. Что этот гордый, высокомерный олень доверяет свою уязвимость не ему, хищнику, который видел его насквозь с самого первого дня, а этой маленькой крольчихе. Легоши сделал шаг назад, старательно глуша звук собственных шагов. Сердце в груди стучало как бешеное, а в горле пересохло. Актеры заняли свои места на сцене, даже не подозревая, что главная пьеса их жизни уже началась – и роли в ней распределены совершенно не так, как они рассчитывали.

Конец пролога.