Глава 9. Синеволосая незнакомка.

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луны
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Едем, едем в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
А.С. Пушкин «Бесы»

Сознание возвращалось мучительно медленно.

Сначала я почувствовала холод.
Он пробирался под одежду, касался лица, шеи, забирался под волосы. От каждого порыва ветра по коже пробегали мурашки, но даже это ощущение казалось каким-то далёким, будто происходило не со мной.

Потом появилась боль.
Тупая, ноющая, разлитая по всему телу. Особенно сильно болела голова. Казалось, внутри черепа кто-то методично стучал молотком. При каждом движении боль становилась острее и отдавала куда-то за глаза.

Я попыталась открыть их. Веки не слушались. Я попробовала ещё раз. На этот раз получилось. Перед глазами была темнота. Не полная – где-то впереди двигался жёлтый свет. Он то появлялся, то исчезал, раскачиваясь из стороны в сторону. Фонарь. Я моргнула.

Картинка расплылась, а затем снова собралась в одно целое. Ещё один фонарь. И ещё. Они двигались вместе со мной. Я не понимала, почему. Пока не почувствовала движение. Меня несли.

Тело покачивалось в такт шагам. Иногда меня резко подбрасывало, когда человек, державший меня, спотыкался или перешагивал через что-то. Я ощущала чужую руку под коленями и другую где-то за спиной.

Попыталась пошевелиться. В ответ тело отозвалось тяжестью. Будто каждая мышца была наполнена свинцом.

Хотела спросить, что происходит и куда меня несут, но во рту пересохло настолько, что язык словно прилип к нёбу. Я попыталась сглотнуть и почувствовала неприятную горечь.

Сильный порыв ветра ударил в лицо. Волосы растрепались и забились мне в рот. Я попыталась убрать их, но рука снова не послушалась.

В нос ударил запах дыма. Не того, который бывает от костра. Более едкий. Горелый.

Я закашлялась.
– Эй, осторожнее. – последовал грубый голос мужчины.
Меня перехватили удобнее, и на несколько секунд движение изменилось.
– Она тяжёлая. – уже другой голос.
– Тогда неси лучше.
Кто-то тихо выругался.

А потом где-то далеко раздался глухой взрыв. Я вздрогнула. Они тоже на мгновение остановились.

Вокруг стало необычно тихо.
Только ветер шевелил ветви деревьев где-то неподалеку.

– Дальше, – коротко сказал кто-то.
Шаги возобновились.

Я снова попыталась открыть глаза. Один из фонарей оказался прямо передо мной. Свет резанул по зрачкам, и я тут же закрыла глаза.

Последней мыслью перед тем, как сознание снова начало ускользать, было лицо мамы. Я не знала, жива ли она. Не знала, где нахожусь. Не знала, куда меня несут. Я знала только одно.

Я всё ещё была жива.
И почему-то это пугало меня сильнее всего.

...

На этот раз я проснулась от холода.
Он пробрался в тело раньше, чем я окончательно пришла в себя. Холодный бетон под щекой, ледяной воздух, мурашки, бегущие по коже. Я несколько секунд лежала неподвижно, не понимая, где нахожусь и почему всё тело так тяжело.

Попыталась вдохнуть глубже.
Вместо воздуха в лёгкие будто попал ледяной ком. Я медленно открыла глаза.
Серый потолок,бетонные стены, никаких окон. Только тусклый свет где-то сверху, едва пробивающийся сквозь решётку.

Я моргнула. Раз. Другой.
В памяти начали всплывать обрывки. Сирены.Выстрелы. Бег. Его руки. Удар.
Я резко попыталась подняться.
И тут же пожалела об этом. Голова взорвалась болью. Я зажмурилась и прижала ладонь к виску.

Пальцы дрожали. На коже что-то засохло.
Я посмотрела на руку. Кровь. Она покрывала ладонь тонким тёмным слоем, забилась в царапины между пальцами. Под ногтями тоже осталась грязь, смешанная с засохшей кровью.

Я перевернула вторую руку. Та выглядела не лучше. Мелкие порезы, ссадины, кровь, въевшаяся в кожу. Наверное, от осколков.
Я не помнила. И почему-то это пугало сильнее самой крови.

Я провела языком по пересохшим губам.
Во рту мгновенно появился металлический привкус. Кровь. Я сглотнула. Горло болезненно сжалось.

Попыталась провести рукой по лицу и почувствовала ещё несколько засохших полос на щеке.

Я медленно села. Тело отозвалось тупой, тянущей болью. Спина затекла настолько сильно, что первые несколько секунд я вообще не могла нормально разогнуться. Ноги покалывало от бедра до ступней, будто по ним прошлись сотней мелких иголок. Одна рука почти не слушалась после того, как я слишком долго пролежала на ней.

Я вытянула ноги. В коленях неприятно хрустнуло. Тишина.

Настолько глубокая, что я слышала собственное дыхание. И тогда мой желудок болезненно свело. Я согнулась пополам.
Из живота вырвался громкий урчащий звук, эхом отразившийся от бетонных стен.

Я замерла. Последний раз я ела... Я не смогла вспомнить. День назад? Два? После нападения всё смешалось.
Живот снова скрутило.

Голод уже не был обычным желанием поесть. Он стал физической болью – пустотой внутри, от которой тошнило и одновременно хотелось съесть что угодно.

Я прижала ладонь к животу.

–  Чёрт...  – голос прозвучал хрипло и непривычно.

Я огляделась. Небольшое помещение.
Бетонный пол, бетонные стены, решетка, железная решётчатая дверь напротив.
Ни кровати. Ни стула. Только я и четыре серые стены.

Я медленно поднялась на ноги. Колени задрожали, и мне пришлось опереться ладонью о стену. Холод бетона пробрался через кожу.

Я провела рукой по поверхности. Неровная.
Шершавая. Настоящая. Не сон.

Я подошла к двери и прислушалась.
Ничего. Я постучала костяшками. Ответа не последовало.

– Эй! – мой голос ударился о стены и вернулся ко мне слабым эхом.

Я прислонилась лбом к холодному металлу. В голове снова вспыхнуло его лицо. Его взгляд. Его голос.

«Ты умрёшь от моей руки.»

Я закрыла глаза.

Ещё несколько секунд стояла у двери, всматриваясь в тёмный коридор за решёткой. Ничего. Ни шагов, ни голосов, ни даже далёкого шума. Только редкий скрип металла где-то в глубине коридора.

Я отошла от двери и медленно опустилась на пол.
Холод тут же пробрался сквозь одежду.
Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, пытаясь хоть немного согреться.

В голове вспышками мелькали события.
Я задумалась о городе. Не потому, что скучала по нему. Я никогда его не любила. Слишком много всего было связано с этими улицами. Слишком много воспоминаний, которые хотелось забыть. Но сейчас я не могла перестать думать о нём.

После нападения я не знала, что там происходит. Не знала, остался ли вообще мой дом. Живы ли мои друзья. Жива ли моя Ремили. От этой неизвестности внутри всё сжималось.
Я представляла улицы, по которым ходила каждый день. Знакомые дома, окна, дворы. И пыталась угадать, что с ними стало. Представляла, как люди бегут, прячутся, ищут друг друга. Как кто-то зовёт близких, а в ответ слышит только тишину.

А потом я вспоминала отца. И тогда становилось понятно, почему я никогда не любила этот город.Правительство забрало его у меня.

Я до сих пор помнила тот день. Помнила, как не понимала, почему его увели. Почему взрослые вокруг молчали, будто ничего страшного не произошло. Почему мама не бросилась за ним.

В первое время я пыталась что-то сделать. Бунтовать. Спорить. Найти способ его вернуть. Мне казалось, если достаточно сильно захотеть, если не молчать, если попытаться хоть что-нибудь изменить — всё ещё можно исправить. Но мама быстро заставила меня понять, что нельзя. Она отдёргивала меня каждый раз, когда я пыталась заговорить об отце. Пугала последствиями. Напоминала, что за неповиновение можно потерять не только одного человека.
И я замолчала.

Все мысли о заключённом отце, о попытках что-то изменить, о том, чтобы когда-нибудь отомстить, я заперла внутри себя.
Будто поставила перед ними тяжёлую дверь и изо всех сил прижала её с другой стороны.

Со временем я почти научилась делать вид, что за ней ничего нет. Но теперь, сидя в чужой камере, я поняла: дверь никуда не исчезла. За ней всё ещё был мой отец. Моя злость. Моё желание однажды спросить с них за всё.

Я думала, что время умеет заживлять раны. Оказалось, оно просто учит не задевать их лишний раз.

И мой город. Тот самый город, который я никогда не любила, но сейчас отчаянно хотела увидеть снова.
Хотя бы для того, чтобы узнать, кто из тех, кого я любила, всё ещё жив.
Я не помнила, как снова потеряла сознание. Помнила только холодный бетон под собой, тяжесть в теле и металлический привкус крови во рту.
А потом всё исчезло.

...

Что-то тёплое коснулось моей щеки. Я едва заметно нахмурилась. Касание повторилось. Тёплое, влажное. Я медленно открыла глаза.

Первое, что увидела, – синеву. Прядь ярко-синих волос склонилась надо мной, почти касаясь лица.

Я резко дёрнулась. Боль пронзила голову, но страх оказался сильнее. Я отползла назад, прижимаясь спиной к холодной стене.

— Не трогай меня! - даже громче чем я ожидала, вырвалось из уст.

Я поднялась на ноги, придерживаясь за стену.

Девушка вздрогнула и тут же отодвинулась.
В руке у неё осталась небольшая влажная ткань, на которой виднелись красные пятна.

Я тяжело дышала, не сводя с неё глаз.
Она была совсем юной, лет пятнадцать, не больше.

На ней было бежевое платье, с красивым ажурным воротником. Если я еще как-то вписывалась в эту картину, то она – совершенно нет.

На коленях у неё стояла небольшая миска с водой. Я снова посмотрела на её волосы. Синие. Не просто тёмные – настоящего, глубокого синего цвета. Пряди были густыми, яркими, почти неестественными в тусклом свете камеры. Я никогда не видела ничего подобного. В нашем поселении не было ничего, чем можно было бы изменить цвет волос. Насколько я знала, волосы могли быть только такими, какими их дала природа.

Кажется, я слишком долго и завороженно пялилась на неё, потому что девушка вдруг слегка улыбнулась и наклонила голову.

Между нами осталось несколько шагов.

Я тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Голова раскалывалась, а тело ломило.
Я огляделась. Все та же серая, бетонная камера.

– Где я? – хрипло произнесла я.

Девочка ничего не ответила, только с интересом поглядывала на меня.

– Я спросила, где я?! – голос срывался на крик, в горле отозвалось жгучей болью.

В её глазах не было страха или злости. Только какая-то странная мягкость.

– Ты в безопасности, не переживай. Я пришла помочь тебе. - тонкий струйный голосок пролился по камере.

– В безопасности? Здесь? - я усмехнулась, оглядывая камеру.

– Я не дам тебя в обиду. Вечером попрошу Рэя поселить тебя в комнату.

– Кто такой Рэй? Главный по этому месту? Или тот псих, который решил, что бетонная камера – отличный вариант для гостей?

– Рэй – мой брат.

– Ещё лучше, – истерически произнесла я. – Семейный подряд, значит.

– Послушай, я пытаюсь тебе помочь. Пожалуйста, позволь мне это сделать. – девушка убрала прядь за ухо, и одарила меня слишком искренним взглядом.

Я собиралась сопротивляться, но тело ужасно ныло, голова трещала по швам. Сил не было даже стоять, и я опустилась по стене на пол, закрыв глаза.

Девушка восприняла это как зеленый свет и аккуратно подобравшись ко мне, обмочила тряпку в воде и приложила к моему лицу.
Раны едва защипали, с губ вырвалось протяжное шипение, я поморщилась и тут же почувствовала слабый поток ветра. Раскрыв глаза, заметила, что девушка слегка подалась вперёд и осторожно подула на рану, будто пытаясь хоть немного приглушить жжение.

Я несколько секунд молча смотрела на неё, потом произнесла:

– Зачем ты это делаешь?

– Чтоб не было больно. - растягиваясь в нежной улыбке, ответила синеволосая.

– Я не об этом. Зачем ты мне помогаешь? - я без стеснения разглядывала её лицо. Густые черные ресницы, пухлые розовые губы и едва видная ямочка в уголке. Необычайно красивая внешность.

Девочка ненадолго замолчала и опустила глаза.

– Потому что ты одна.
Эти слова почему-то задели сильнее, чем должны были. Я молчала.

Девушка закончила с моим лицом, вытерла кровь и грязь с моих рук. После чего встала с колен, отряхнула платье и, развернувшись, потянулась к стоявшей за ней тарелке. В другой руке она держала бутылку воды, а затем протянула всё это мне.

– Поешь. И выпей воды. Ты, наверное, ужасно голодная.

Будто в подтверждение её словам, желудок протяжно взвыл, на что девушка тихо засмеялась.

Я приняла еду и едва заметно кивнула.
На тарелке лежал толстый кусок румяного жареного мяса, покрытого золотистой корочкой, рядом – несколько ломтей свежего хлеба. Я замерла. Мясо.

В нашем поселении его почти не ели. Животных разводили мало, поэтому мясо считалось настоящей роскошью. Позволить его себе могли далеко не все, а для большинства оно появлялось на столе разве что по большим праздникам. Я помню, как в детстве отец иногда приносил домой небольшой кусок, и мама делила его на всех так, чтобы каждому досталось хоть немного. А сейчас передо мной лежал целый кусок. От одного его запаха желудок болезненно свело.

Девушка невольно улыбнулась и уже развернулась, собираясь уйти, когда я вдруг окликнула её:

– Подожди.

Она остановилась и обернулась.
Я ненадолго замялась, глядя на тарелку в своих руках.
– Спасибо. – слово далось мне непривычно легко.

На её лице снова появилась мягкая улыбка.
Она коротко кивнула и вышла, оставив меня наедине с едой и собственными мыслями.

Первые несколько кусочков я проглотила почти не жуя. Голод оказался сильнее осторожности, и я только потом заставила себя есть медленнее.

Тёплое мясо словно возвращало тело к жизни. С каждым кусочком внутри становилось чуть спокойнее, а пустота, до этого болезненно стягивавшая желудок, постепенно отступала. Хлеб показался мне непривычно вкусным – простой, мягкий, с хрустящей корочкой.

Я запила всё водой. Первый глоток обжёг пересохшее горло, но я всё равно сделала ещё один, потом ещё.

Когда тарелка опустела, я несколько секунд просто смотрела на неё, будто не верила, что действительно всё съела.

Живот больше не выворачивало от голода. Вместо этого по телу разлилось приятное, почти забытое тепло. Даже головная боль немного отступила.

Я откинулась спиной на холодную стену и медленно выдохнула.