Глава 7. Странные происшествия

Лиса

С того самого кошмара я будто заново училась видеть. Раньше мой взгляд скользил по миру легко, как по спокойной воде: я замечала только то, что хотела замечать - нежные лепестки роз в саду, тёплую улыбку Розэ, причудливый узор теней на полу, который казался мне добрым предзнаменованием. Теперь же мой взгляд цеплялся за каждую мелочь, и каждая мелочь казалась подозрительной, будто мир надел маску, и сквозь прорехи в ней проглядывала его истинная, пугающая суть.

Утро началось с тишины, которая была не той уютной тишиной, что бывает в предрассветный час, когда город ещё спит и мир кажется безопасным. Эта тишина была густой, тяжёлой, будто воздух сам стал вязким и мешал дышать. Обычно в это время по переулкам уже бегали коты, ворковали голуби на крышах, кричали мальчишки, затевая очередную игру, и от этого шума становилось как-то спокойнее - будто город дышал, жил, был настоящим. Но сегодня он будто затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то, чего я не могла услышать.

Я вышла за калитку, и первое, что бросилось в глаза, - рыжий кот, который обычно лениво грелся на солнце у порога пекарни. Теперь он сидел, прижавшись к стене так плотно, будто хотел в неё вжаться и исчезнуть. Шерсть на нём стояла дыбом, делая его похожим на пушистый шар с острыми иглами, а глаза были огромными, как блюдца, и смотрели в одну точку - в тёмный угол между домами, куда солнце ещё не добралось. Он время от времени вздрагивал, будто слышал то, чего не могла услышать я, будто из этой темноты доносился шёпот, понятный только ему. И от этого его страха мне становилось ещё страшнее, потому что коты чувствуют тьму раньше людей. Они видят то, что мы упорно не хотим замечать.

Чуть дальше, у колодца, две соседки, которые всегда болтали без умолку, теперь стояли друг напротив друга, и в их голосах звенела непривычная резкость, режущая слух, как осколок стекла.

- Ты опять оставила ведро прямо посреди прохода! - крикнула одна, и в этом крике было столько раздражения, будто речь шла не о ведре, а о чём-то куда более важном, о какой-то старой обиде, которую они копили годами и теперь она наконец прорвалась наружу.
- А ты не указывай мне, где ставить! - ответила другая, и её лицо исказилось от злости, такой острой и горячей, что она, казалось, могла обжечь, если подойти слишком близко.

Они никогда раньше так не ссорились. Это была не обычная бытовая перепалка, когда люди выплескивают усталость и потом сами смеются над тем, как глупо себя вели. Это было что-то большее - будто внутри у них закипала тёмная жижа, которую они не могли удержать, и она искала выход, заставляя их кричать друг на друга, искать виноватых, обвинять в том, в чём никто не был виноват.

Я поспешила дальше, стараясь не смотреть на них, но напряжение висело в воздухе, густое и липкое, как предгрозовой туман. Оно проникало под кожу, заставляло плечи сжиматься, а пальцы - непроизвольно сжиматься в кулаки, будто я готовилась защищаться от чего-то, что ещё не появилось, но уже было здесь, рядом, дышало мне в затылок.

Когда я дошла до лавки Терона, тот встретил меня хмурым взглядом, который полоснул по сердцу, как нож. Обычно он ворчал добродушно, с этой своей особой ворчливостью, за которой пряталась забота, будто он хотел показать, что ему всё равно, но на самом деле он присматривал за всеми, кто заходил к нему, как строгий, но справедливый отец. Сегодня же в его глазах читалось раздражение, почти враждебность, будто я была ему чем-то обязана и не выполнила свой долг.

- Чего стоишь? - буркнул он, не глядя на меня. - Травы сами себя не разложат.

Я вздрогнула, но ничего не сказала. Я молча взяла пучки мяты, которые пахли летом и спокойствием, но сегодня даже их запах не мог прогнать тревогу, и начала раскладывать их по мешочкам, чувствуя, как внутри растёт тревога, тяжёлая и холодная, как кусок льда, который никак не хотел таять. Пальцы двигались механически, будто принадлежали кому-то другому, а я просто наблюдала за ними со стороны, пытаясь убедить себя, что это просто усталость, что все просто слишком напряжены из-за Собора, что скоро праздник наступит, люди порадуются, и всё вернётся на круги своя. Но интуиция шептала, что дело не в празднике. Что-то менялось в самом воздухе, в самой сути города, будто невидимая рука сжимала его, выдавливая из него свет и оставляя только тень.

Вскоре пришла Розэ. Она шла быстро, чуть ли не бегом, и, увидев меня, выдохнула, будто только сейчас смогла расслабиться, будто до этого момента она держала дыхание, боясь, что если сделает вдох, мир рассыплется на части.

- Я тебя везде ищу! - сказала она, хватая меня за руку так крепко, будто боялась, что если отпустит, я исчезну, растворюсь в этой странной тишине. - Ты не представляешь, что творится. На рынке одна женщина чуть не подралась с торговцем из-за того, что он якобы дал ей меньше сдачи. А мальчишка, который разносит письма, бросил сумку и убежал, крича, что письма шепчут ему что-то. Шепчут, Лиса!

Я посмотрела на подругу, и в её глазах читался не испуг, а горькое подтверждение того, что я не сошла с ума, что это не моя фантазия, не мои страхи, которые решили сыграть со мной злую шутку.

- Я тоже это вижу, - тихо сказала я, и голос мой прозвучал чужим, будто слова принадлежали кому-то другому, кому было легче говорить о страшном. - Коты сидят, прижавшись к стенам. Люди кричат по пустякам. Воздух... он будто давит, как тяжёлое одеяло, которое не даёт дышать.

Розэ кивнула, будто ждала этих слов, будто ей нужно было услышать их, чтобы поверить, что она не одна чувствует эту неправильность.

- Значит, это не у меня в голове.

Я покачала головой.

- Нет. Это здесь. В городе. Оно проникает под кожу, царапает изнутри, пробуждая собственные страхи и сомнения, заставляя нас видеть врагов там, где раньше были друзья.

Розэ попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, будто мышцы лица забыли, как это делается по-настоящему.

- Тогда давай сделаем вид, что ничего не происходит. Давай просто... пойдём к реке. Посидим в тени, съедим пирог, который ты испекла вчера. Будем болтать о пустяках. О котах, о цветах, о том, какой смешной был тот щенок, который пытался лаять на уток. Пожалуйста.

Я хотела отказаться. Хотела сказать, что не могу притворяться, что не вижу надвигающейся беды, что если мы будем делать вид, что всё хорошо, беда только станет сильнее, потому что мы дадим ей время собраться с силами. Но в глазах Розэ была такая мольба, такая надежда на то, что хоть на час мы сможем стать обычными девушками, которые не несут на своих плечах груз чужих ожиданий и страхов, что я не смогла отказать.

- Хорошо, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто внутри меня не дрожала каждая струна от напряжения. - Пойдём к реке.

Но даже по дороге тревога не отпускала, цеплялась за меня, как колючки, которые невозможно стряхнуть. Мы прошли мимо группы мальчишек, которые обычно гоняли мяч и смеялись, и их смех был таким звонким, что, казалось, мог разогнать любую тьму. Сегодня они стояли полукругом, и в центре один из них кричал на другого, лицо его было красным от ярости, кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели, а в глазах горел огонь, который не имел ничего общего с детской обидой.

- Это не из-за мяча, - прошептала Розэ, крепче сжимая мою руку, будто хотела передать мне свою силу, свою уверенность, которой у неё самой почти не осталось. - Это будто... будто что-то заставляет их злиться. Что-то нашептывает им, что все вокруг враги, что никто не хочет им добра.

Я кивнула. Я чувствовала это. Чувствовала, как в воздухе вибрирует чужая злость, густая и тяжёлая, как смола, и как она проникает внутрь, царапает изнутри, пробуждая собственные страхи и сомнения, заставляя меня вспоминать все те моменты, когда я чувствовала себя одинокой, непонятой, ненужной.

У реки было чуть спокойнее. Вода текла ровно, шелестела, будто пыталась заглушить весь этот нарастающий шум города, будто хотела сказать нам: «Здесь тихо. Здесь безопасно. Здесь вы можете отдохнуть». Листва над водой шепталась с ветром, и этот шёпот был похож на старую колыбельную, которую мне пела мама, когда я была маленькой и боялась темноты. Я и сейчас боялась темноты, только теперь она была не под кроватью, а повсюду.

Мы сели на траву, достали пирог, начали есть. Но даже сладость яблок и корицы не могла прогнать ту тяжесть, которая лежала на сердце, будто кто-то положил на него камень, чтобы я не забыла, что беда рядом, что она ждёт своего часа.

- Помнишь, как мы в детстве думали, что если сидеть очень тихо, то все беды пройдут мимо? - спросила Розэ, глядя на воду, будто в её отражении можно было увидеть ответы на все вопросы.

Я слабо улыбнулась, и эта улыбка была такой хрупкой, что казалось, если дунуть на неё, она рассыплется.

- Помню. Мы сидели на берегу и шептали: «Пусть нас не заметят». Как будто беда - это кто-то, кто ходит и высматривает, кого бы схватить, и если мы будем сидеть тихо, он пройдёт мимо.

Розэ посмотрела на меня, и в её взгляде было столько понимания, что на мгновение мне стало легче дышать.

- А теперь ты думаешь, что она нас заметила.

Я не ответила. Я просто смотрела на воду, на круги, которые расходились от упавшего листа, и думала о том, что, возможно, беда не просто заметила нас. Возможно, она давно стояла за нашими спинами и ждала своего часа, терпеливо и безжалостно, как ждёт охотник, пока добыча сама выйдет на свет.

---

Чонгук

Я стоял на краю леса, скрытый тенью деревьев, которые склоняли ветви, будто хотели укрыть меня от чужих глаз, и наблюдал. Природа чувствовала моё присутствие и знала, что я несу с собой не жизнь, а смерть, не свет, а тьму, и потому она старалась спрятаться, сжаться, стать незаметной. Но я не хотел быть незаметным. Я хотел, чтобы мир знал о моём существовании, чтобы он дрожал от одного моего взгляда.

Перед мной, на поляне, маленькая Лиса сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, а по её щекам катились слёзы, горячие и злые, как маленькие предатели, которые выдавали её слабость. Она не хотела использовать свою силу. Она кричала, что не хочет, что это больно, что она чувствует, как чужие страхи прилипают к ней, как липкая смола, от которой невозможно избавиться, как они становятся её собственными, поглощают её, не оставляя места для её собственных чувств.

Та женщина - Минарэ - стояла рядом, прямая и непреклонная, как каменная статуя, которую невозможно сдвинуть с места, и говорила что-то о долге, о том, что Лиса должна научиться управлять своей силой, иначе она погубит себя и других, будто долг мог оправдать ту боль, которую она испытывала.

Но Лиса не слушала. Она просто хотела, чтобы это прекратилось. Она хотела быть обычной девочкой, которая может плакать, когда ей страшно, и смеяться, когда ей весело, которая не должна нести на своих плечах тяжесть чужого мира. И в какой-то момент, когда боль и страх стали невыносимыми, она не выдержала. Её крик разорвал тишину, и воздух вокруг неё дрогнул, будто сам мир на секунду замер, прислушиваясь, будто он сам испугался той силы, которая жила в этой маленькой девочке.

Сила вырвалась из неё волной - неуправляемой, дикой, наполненной болью и гневом, и эта волна была такой мощной, что даже я, привыкший к тьме и хаосу, почувствовал её тяжесть. Трава на поляне почернела, цветы увяли, скрутившись, как обожжённые пальцы, а деревья склонили ветви, словно пытались укрыться от этого потока, будто знали, что если он коснётся их, они погибнут.

Я улыбнулся. Мои глаза загорелись тусклым красным светом, который не мог увидеть ни один человек, но который чувствовала сама тьма, и в этой улыбке не было ни доброты, ни сочувствия - только предвкушение, холодное и острое, как лезвие ножа.

«Вот оно», - прошептал я, и мой голос растворился в шуме ветра, став его частью, его тёмной стороной. - «Вот та сила, которую я ждал. Ты даже не представляешь, Лиса, на что способна».

Я сделал шаг вперёд, но остановился, не желая пока раскрывать себя. Мне нравилось наблюдать, как она борется, как пытается отрицать свою суть, как хочет быть обычной, когда она была создана для величия и разрушения. Это делало её слаще, как спелый плод, который становится вкуснее, когда его долго не срывают.

«Пусть пока думает, что может убежать», - подумал я, отступая глубже в тень, становясь одним целым с темнотой, которая была моей стихией. - «Пусть верит, что есть выбор».

---

Лиса

Я сидела у реки, рядом была Розэ, вода тихо шелестела, и всё вокруг казалось таким мирным, будто ничего плохого не могло случиться в таком красивом месте. Но воспоминание о том дне, когда моя сила впервые вырвалась наружу, всё ещё жило во мне, как заноза, которая время от времени давала о себе знать, напоминая о боли, которую я причинила не только себе, но и всему живому вокруг.

Розэ коснулась моего плеча, и это прикосновение было таким тёплым и настоящим, что на мгновение я забыла обо всём, кроме того, что рядом со мной есть человек, который не даст мне упасть.

- О чём ты думаешь?

Я посмотрела на подругу и попыталась улыбнуться. На этот раз улыбка получилась чуть живее, будто в неё проникло немного Розэной лёгкости, её умения находить свет даже там, где его, казалось, не могло быть.

- Просто вспомнила кое-что из детства.

Розэ не стала настаивать. Она знала, что если я захочу рассказать, я расскажу, а если нет, она просто посидит рядом, будет молчать, и это молчание будет громче любых слов. Она просто взяла мою руку и сжала её, передавая мне свою силу, своё спокойствие, свою веру в то, что мы справимся.

- Что бы ни происходило, мы вместе. И мы справимся, - сказала она, и в её голосе звучала такая уверенность, что я почти поверила, что это правда.

Я кивнула, но в душе я знала: на этот раз всё было иначе. На этот раз беда не была просто чьей-то выдумкой, не была плодом моего воображения, которое решило напугать меня до полусмерти. Она была здесь. Она дышала мне в затылок, шептала мне на ухо, что я не смогу её остановить, что я слишком слабая, слишком обычная, чтобы противостоять той тьме, которая надвигалась на город.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и эти краски были такими яркими, такими красивыми, что хотелось верить, что всё будет хорошо. Город готовился к Собору, украшал улицы, репетировал танцы, и со стороны казалось, что все счастливы, что все ждут праздника, который принесёт им радость и надежду. Но под этой яркой оболочкой уже шевелилось что-то тёмное, холодное, голодное, и я чувствовала его движение, его дыхание, его предвкушение.

И я знала: праздник, которого все так ждали, может стать началом конца. Он может стать той искрой, которая подожжёт порох, накопившийся в сердцах людей, и тогда город сгорит в пламени их собственных страхов и ненависти, а я буду стоять посреди этого пепла и знать, что не смогла их спасти.

Я сжала руку Розэ чуть крепче, будто хотела убедиться, что она настоящая, что она здесь, со мной, и что пока мы вместе, тьма не сможет нас разлучить.

«Я найду способ», - подумала я, глядя на закат, который медленно угасал, уступая место ночи, той самой ночи, которую я теперь боялась больше всего на свете. - «Я не позволю этому случиться. Я найду способ защитить их всех. Даже если для этого мне придётся снова стать той, кем я так старалась не быть. Даже если мне придётся принять свою силу, свой долг, свою боль. Я сделаю это. Ради них. Ради Розэ. Ради себя».

Тени становились длиннее, ночь приближалась, и я знала, что она принесёт с собой не только темноту, но и ответы, которых я так боялась. Но я была готова встретить их. Готова встретить тьму лицом к лицу. Потому что теперь я знала: бежать некуда. Оставалось только сражаться.