Глава 5. Подготовка к Собору

Лиса

Город будто решил доказать, что умеет радоваться по-настоящему — так, чтобы даже камни мостовой, казалось, улыбались. Улицы, ещё вчера казавшиеся мне просто дорогами между домами, теперь превратились в яркие коридоры из лент, гирлянд и венков из полевых цветов. Женщины развешивали полотнища с вышитыми узорами, мужчины укрепляли деревянные помосты для музыкантов, дети бегали между взрослыми, подхватывая обрывки песен и тут же напевая их на свой лад, будто хотели, чтобы музыка никогда не умолкала.

Воздух был густ от запахов: свежей выпечки, жареных орехов, пряностей и горячего воска — вдоль главной улицы уже ставили большие свечи в железных держателях, хотя до вечера было ещё далеко. Этот густой, пряный, почти праздничный воздух должен был дарить ощущение уюта и безопасности. Но мне он казался слишком плотным, будто в нём уже пряталась тяжесть грядущего дня, которую все старательно пытались заглушить смехом и песнями.

Я шла по переулку, держа в руках корзину с пучками сухих трав — лаванды, зверобоя, полыни. Их обещали развесить над дверями как оберег. На самом деле я не верила, что связки сухих стеблей смогут удержать настоящее зло. Но людям хотелось чувствовать себя защищёнными, а я научилась не спорить с чужими надеждами. Пусть у них будет хоть что-то, за что можно держаться.

Я помогала, где просили: держала лестницу, пока старый каменщик крепил резной карниз; передавала корзинки с цветами девушкам, которые плели венки; улыбалась, когда кто-то благодарил меня, и кивала, когда мне говорили:

«Какой чудесный день, правда?» Я старалась, чтобы улыбка не выглядела натянутой, а кивок — механическим. Старалась быть той самой Лисой, которую все знали: доброй, спокойной, обычной. Но внутри у меня всё сжималось, будто кто-то тихо тянул за невидимую струну, и она звенела от напряжения, готовая вот-вот лопнуть.

Чем ближе был Собор, тем громче становился город — и тем отчётливее я замечала то, что другие, казалось, не видели. Тени в переулках были длиннее, чем положено в это время дня, будто солнце старалось не заглядывать в узкие щели между домами. Из тёмных углов доносились шёпоты, и стоило мне повернуть голову, как голоса обрывались, а в тишине оставалось только эхо чужого страха. А ещё были взгляды: быстрые, косые, полные странной смеси надежды и вины. Люди смотрели на меня и тут же отводили глаза, будто боялись, что, если задержат взгляд чуть дольше, я снова стану той самой жрицей, которую все ждали, той, кто должна знать, что делать.

— Не хмурься, — Розэ подошла сзади и накинула на мои плечи лёгкий платок, будто хотела не просто согреть, а укутать от всего лишнего, от всех этих взглядов и шёпотов, от всей этой тяжести, которая давила на меня с каждым шагом. — Ты так смотришь на эти гирлянды, будто они тебя лично обидели.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, будто мышцы лица забыли, как это делается по-настоящему.

— Прости. Просто… всё это слишком громко. Слишком ярко. Как будто мы пытаемся затмить тьму, развешивая ленты.

Розэ не стала спорить, не стала говорить, что я придумываю, не стала уговаривать меня радоваться вместе со всеми. Она просто взяла у меня корзину и пошла рядом, подстраиваясь под мой шаг, будто хотела своим присутствием сделать этот шаг чуть легче.

— Может, и так. А может, людям просто нужно немного света. Даже если он ненадолго.

Мы дошли до площади, где уже собирались музыканты. Барабаны отбивали ритм, скрипки тянули мелодию, которая должна была звучать празднично, но в ней слышалось что-то тревожное, будто инструмент помнил не только радость, но и беду, будто струны хранили в себе все печали мира и теперь не могли звучать иначе.

Я остановилась у края площади, чувствуя, как шум давит на виски, как он проникает под кожу и заставляет сердце биться быстрее, чем нужно. И тут я увидела её.

Арийя стояла у подножия лестницы, ведущей к храму. В отличие от всех остальных, она не участвовала в суете. Её платье было тёмным, почти чёрным, без украшений, и на фоне ярких лент она казалась тенью, случайно отделившейся от стены. Она смотрела прямо на меня, и в её взгляде не было ни упрёка, ни гнева — только глубокая, усталая грусть, от которой становилось тяжело дышать, будто воздух вдруг стал гуще и холоднее.

На мгновение мне показалось, что время замедлилось. Шум площади стал глухим, будто доносился сквозь толстое стекло, а все краски вокруг поблекли, оставив только этот тёмный силуэт и её глаза, в которых я видела столько, сколько не хотела видеть. Арийя чуть наклонила голову, словно хотела что-то сказать, но потом просто опустила глаза, развернулась и пошла прочь, растворившись в толпе так же бесшумно, как появилась.

Я сделала шаг вперёд, будто хотела её догнать, спросить, почему она смотрит на меня так, будто прощается, будто знает что-то, чего не знаю я. Но Розэ удержала меня за локоть, мягко, но твёрдо, не давая сорваться с места.

— Не надо. Если она хотела что-то сказать — скажет. А если нет… может, ей просто нужно было тебя увидеть.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало, что это не просто «увидеть». Это было прощание. Или предупреждение. Или и то, и другое сразу.

***

Мне тогда было лет двенадцать. Храм пахнул ладаном и старым деревом, а каменные плиты под ногами были такими холодными, что казалось, будто холод пробирается прямо в кости, оседает там и никогда уже не уйдёт. Я стояла перед Арийей, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и пыталась не плакать, потому что знала: слёзы она не любит. Для неё слёзы — это слабость, а слабость в нашем деле недопустима.

Арийя стояла передо мной, прямая и неподвижная, как статуя, и голос её звучал ровно, без эмоций, будто она читала правила, а не говорила с ребёнком.

— Сила — это не дар, Лиса. Это долг. Ты не получаешь её, чтобы делать, что хочешь. Ты получаешь её, чтобы нести то, что другие не могут.

Я сжала кулаки ещё сильнее, чувствуя, как ногти врезаются в кожу, как боль помогает мне держаться, не рассыпаться на части прямо здесь, на этих холодных плитах. Мне хотелось закричать, что я не хочу этого долга. Что я хочу просто бегать по саду, печь пироги и не чувствовать, как чужие беды прилипают ко мне, будто липкая смола, которую невозможно соскоблить.

— Но это несправедливо! — выпалила я, и слёзы, которых я так старалась не показывать, всё-таки покатились по щекам, горячие и злые, как маленькие предатели. — Почему именно я? Почему не кто-то другой?

Арийя не смягчилась. Она никогда не смягчалась, когда речь шла о долге. Но в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на понимание, будто она тоже когда-то стояла на этом месте и задавала те же вопросы.

— Потому что ты можешь. А многие не могут. И именно поэтому ты должна.

Я всхлипнула, но не опустила глаз. Я хотела, чтобы она видела, как мне страшно, как я не готова, как я хочу, чтобы кто-нибудь другой взял это на себя.

— А если я не справлюсь?

Арийя чуть склонила голову, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на сочувствие, такое тихое и осторожное, будто она боялась, что если скажет слишком много, я сломаюсь окончательно.

— Тогда ты будешь пытаться снова. И снова. Пока не получится. Или пока не найдёшь того, кто поможет тебе нести это. Никто не должен нести такой груз в одиночку. Но отказаться от него нельзя.

В тот момент я впервые почувствовала, что этот долг не просто тяжёлый — он бесконечный. Что он не закончится ни завтра, ни через год, ни даже когда я стану старой. И от этой мысли мне стало по-настоящему страшно, так страшно, что холод каменных плит показался мне почти уютным — по крайней мере, он был настоящим, его можно было почувствовать, в него можно было вцепиться, чтобы не унесло ветром чужих ожиданий.

Иногда, когда ночью мне становилось особенно страшно, я вспоминала эти слова. Я шептала их про себя, как заклинание, как молитву, и они не делали легче, но делали понятнее: я не могла отказаться, но я не должна была нести это в одиночку.

---

Площадь снова наполнилась шумом, и кто-то окликнул меня по имени, прося помочь с гирляндами. Я кивнула, взяла в руки ленты, начала помогать, но пальцы двигались механически, будто принадлежали кому-то другому, а я просто наблюдала за ними со стороны.

Розэ стояла рядом, наблюдая за мной с тревогой, но не давила вопросами, не пыталась вытащить из меня то, что я пока не могла сказать. Вместо этого она просто делала то, что умела лучше всего: заполняла тишину простыми словами, будто этими словами можно было построить стену между мной и всем тем, что пугало меня.

— Знаешь, если бы мы могли выбрать, какой день будет самым обычным, я бы выбрала такой. Без пророчеств, без хаоса, без великих судеб. Просто день, когда мы развешиваем ленты, пробуем пироги и смеёмся над тем, как плохо я пою.

Я слабо улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась чуть живее, будто в неё проникло немного Розэной лёгкости.

— Ты поёшь не так уж плохо.

Розэ фыркнула, и этот звук был таким привычным, таким настоящим, что на секунду мне стало легче дышать.

— Спасибо за ложь. Но я ценю.

Мы рассмеялись, и этот смех на секунду прогнал тяжесть, сковывавшую грудь, будто разорвал тонкую плёнку страха и позволил воздуху проникнуть глубже. Но стоило мне снова поднять глаза, как я заметила, что одна из теней в переулке не шевельнулась, когда все остальные тени дрогнули от порыва ветра. Она лежала на мостовой, чёрная и неподвижная, будто вырезанная из самой тьмы, и смотрела на меня. Или мне так казалось.

Я смотрела на эту неподвижную темноту, и внутри меня росло неприятное чувство, будто кто-то наблюдает за мной, улыбаясь в темноте, будто знает то, чего не знаю я, и ждёт, когда я наконец пойму.

«Это просто игра света», — повторяла я про себя, продолжая развешивать ленты, завязывая узелки, прикрепляя цветы, делая всё то, что должна была делать, чтобы казаться нормальной, обычной, спокойной. — «Просто подготовка к празднику. Лиса, будь спокойна».

Но где-то в глубине души я знала: этот день не будет обычным. И праздник, который все так ждали, может обернуться чем-то совсем другим, чем-то, к чему никто не был готов.

Солнце клонилось к закату, окрашивая город в тёплые тона, и казалось, что весь мир улыбается, будто ничего плохого не могло случиться в такой красивый вечер. Но я видела, как длинные тени ползут по мостовой, будто торопятся занять свои места до того, как наступит ночь. Они тянулись ко мне, как холодные пальцы, и я чувствовала: тьма уже здесь. Она просто ждала своего часа, терпеливо и безжалостно, как ждёт охотник, пока добыча сама выйдет на свет.

И я не знала, смогу ли я её остановить. Не знала, хватит ли у меня сил. Но я знала одно: я не буду делать это в одиночку. Рядом со мной была Розэ. И этого, возможно, было достаточно, чтобы продержаться ещё немного.