Глава 4
Ошеломлённый, он медленно поднялся со своего места. Стул заскрипел по полу, когда он отодвинул его к столу. Он взял пальто со спинки, накинул на плечи и молча вышел из заведения, даже не оглянувшись. Он шёл, игнорируя всё — людей, которые застыли на своих местах, удивлённо провожая его взглядом. Им казалось странным, как красивая пара, ещё минуту назад сидевшая в тишине друг напротив друга, вдруг так резко разорвалась: он ушёл, а она осталась. Как только за ним закрылась дверь, она будто бы отрезвела. И тогда до неё дошло, что она сказала то, чего не следовало говорить. Не нужно было признаваться так грубо, ломать его внутренние образы, уничтожать его духовно, беспощадно, словно ножом по бумаге. Не нужно было рушить его иллюзию именно так. Но в ней всё ещё теплился алкоголь, который притуплял и её мысли, и её вину. Она допила свой напиток, поправила прядь волос и, как ни в чём не бывало, тоже вышла. Сочувствовать она не умела. Вернее, разучилась — так уж сложилось из‑за её работы, из‑за самой себя. Она давно перестала чувствовать что‑то похожее на боль или сожаление. Он шёл по привычной дороге домой. Глаза его не видели ни дороги, ни машин, ни мокрых улиц. Он шёл пустой, разбитый собственными фантазиями, которые так долго грел и оберегал, а теперь они уничтожили его изнутри. Он дошёл до квартиры, как во сне, даже не помня, как отпер дверь. Даже не разуваясь, он зашёл в комнату, щёлкнул настольной лампой, сел за стол, открыл блокнот и просто сидел. Минуты... часы... Он смотрел в пустую страницу и думал.
«Даже если у неё такая профессия... разве мои чувства исчезнут по щелчку? Даже если я не приму её такой, как она есть... разве я перестану страдать? Разве всё, что было — искреннее, чистое, бескорыстное — разве оно исчезнет?»
Он хотел посвятить все свои стихи ей. Вернее — её образу. Той молчаливой, загадочной женщине с дождя, чья тишина звучала громче слов. Но теперь он видел: она — совсем не та. И всё равно не мог её отпустить. Он сидел, уперевшись взглядом в стол, и шептал сам себе: «Буду ли я по ней скучать?» Эта мысль стала толчком. Он достал из ящика тонкую иглу, вытащил чистый лист бумаги и начал писать своё последнее стихотворение. Писал медленно, не торопясь, обводя каждую букву, будто выцарапывая её из себя. Всю ночь он сидел за столом. Чернила ложились на бумагу алыми следами, пачкая рукав белой рубашки и пропитывая дерево стола. В конце, маленькими буквами, он приписал:
> Меня больше нет. Даже если будешь искать — ты не найдёшь меня. Сколько бы ни старалась — я уже решил закончить это недоразумение и исчезнуть из твоих воспоминаний. Я, конечно, не думаю, что эпизод нашей встречи задержится в твоей памяти надолго... Но всё же я утешаю себя этой мыслью.
Когда он закончил, он вздохнул. Слёзы катились по его щекам, падали на бумагу, размывали чернила. Он плакал. Душа его рвалась, словно изнутри кто‑то вырывал её голыми руками. Слёзы текли по его лицу параллельно дождю за окном — и дождь плакал вместе с ним. Он аккуратно сложил письмо, вложил в молочно‑белый конверт. Рука всё ещё дрожала, когда он подписывал её имя и адрес. Он посмотрел на него последний раз и вышел — отправить.