Глава 1. Не для меня
Что делать, если лицо в зеркале с каждым днём становится всё ненавистнее? От него не уйти. От себя не убежать.
Ненависть к себе грызёт всё сильнее. Никита быстро влетел в ванну, привычно вцепившись в керамическую раковину пальцами, открывая кран на полную мощность, отрезвляя себя холодной водой. Резко отстранившись от раковины, он жадно глотал воздух, со злобой глядя в ненавистное зеркало. Желание избавиться от слабака с отражения нарастало с каждым днём.
Надоело быть слабым, но другим быть не получалось. Бесконечный стыд за себя - единственное, что он ощущал последнее время. Преследующая, грызущая тревога и беспомощность сверлила душу.
Рывком он задирает рукав, от чего с него отлетает пуговица, после чего опять прильнул к раковине, ненасытно заглатывая ледяную воду. Другой рукой пытаясь на ощупь открыть тумбочку. В ней лежит уже привычная маленькая коробочка. Хаотично шаря рукой по внутренностям полки, он вынул ту самую упаковку, вытряхнув содержимое на широкие края раковины. Тонкие, но до идеала наточенные лезвия.
Порезы обычно были неглубокие, умирать всё же не хотелось. Как минимум раньше он так думал. Наносить себе увечья он уже привык, как он думал, они ему "помогали". Они разливались огнём по коже, забирая моральную боль.
Но, наверное, это станет исключением.
Дыхание из жадного и тяжёлого стало прерывистым и переходящим в всхлипы. В такие моменты он особо остро ощущал своё бессилие. Пустота душила, не давая нормализовать дыхание. Наростающая тревога кидала из стороны в сторону. Глаза вцепились в отражение, глумливо и яростно рассматривая уязвимого себя. Тучные синяки под глазами, лопнувшие капиляры в глазах, зрачки которых расширились. Вода стекала с намокших волос холодными каплями, оставляя мокрые пятна на плечах домашней рубашки. Чувство обиды вышло на лицо слезами. Бороться больше нет сил, как и смысла это делать.
Он до боли прижал подбородок к груди, сжимая лезвие в кулаке. Очки свалились на пол. Пустота перешла в страх. Сейчас он ступит в бездну, жившую в нём всё это время.
Глубокий вздох. Холодная, трясущаяся рука едва дотронулась запястья, медленно проведя пальцами от ладони до локтя.
Сомнение. Сметение. Неуверенность. Даже сейчас он боится. Слабак.
Неожиданно для самого себя он резким движением глубоко полоснул себе заточеным лезвием по запястью. Не рассчитал. Боль сразу окутала руку, он до темноты в глазах закусил нижнюю губу, чтобы не закричать во всё горло. На месте пореза сразу выступила алая горячая кровь, будто ошпарившая холодные руки парня.
Он давно задумывался, каково это - умирать. К ней либо готовятся, либо она приходит внезапно, забирая человека в самый неожиданный момент. Но он никогда не думал, что закончит жизнь так. Внезапно, но желанно.
Понимание неизбежного пришло внезапно. Он рваным движением оставил ещё две раны на запястье, тем самым сокращая свои шансы на выживание. От пленящей, колкой боли он завопил во весь голос, уронив лезвие на пол.
Силы покидали тело, ноги предательски покосились, и Никита, отчаянно пытаясь ухватиться хотя бы за что-то, с грохотом разбитого зеркала, за которое он неудачно ухватился, рухнул на кафельный пол.
Он умирал. И он прекрасно это понимал. Сейчас перестанет быть больно. А пока надо потерпеть. С минуты на минуту всё закончится, и вся его жизнь окончательно потеряет смысл. Всё, что когда либо у него было раньше и есть сейчас - станет ничьим. Все его желания, труды, несбывшиеся мечты - уйдут вместе с ним в небытие.
И тут среди невнятных речей, матов и прочего предсмертного бреда едва послышалась та самая, до боли знакомая мелодия. Прекрасное далёко. Та самая песня, которую Никита пел в хоре, когда еще был первоклассником. Помнит это всё, будто это было вчера: он в школьной форме с душащим галстуком с десяткой таких же детей с огнём в глазах, поющих про будущее и что все дороги им будут открыты.
А сейчас у него одна дорога, откуда обратного пути нет.
Веки стали тяжёлыми. Невыносимая режущая боль ушла из руки. Вместе с физической болью, казалось, ушла и душевная. Смиренно и обессиленно он повалился на бок, упираясь затылком в осколки разбитого зеркала. Всё равно уже не больно. По белому кафелю стекала кровь, вытекающая из раны. Глаза всё сильнее слипались.
Вот и настал конец той дороги, о которой так вдохновенно пел маленький Никита. Его удел - внезапно за несколько дней до лета ночью встретить долгожданное освобождение в лице смерти с улыбкой на лице, лёжа на холодном кафеле в луже собственной крови.
Но сил улыбнуться не было. Последний раз он вдохнул, боль от чего парализующе отдалась в груди. Глаза закрылись сами.
Стрелка наручных часов встала на отметке 12, знаменуя начало последнего дня весны. Но «сегодня» для него больше никогда не наступит.
«Когда умолкнут все песни, которых я не знаю.
терпком воздухе крикнет
последний мой бумажный пароход»