Часть 1. Глава 5

Денег он предложил в разрезе повседневных расходов. Конечно, он будет содержать Эмери. Мистер Бенедикт сказал: я не сомневался. Он пригласил Веса выпить все-таки чаю, и они его пили: на кухне, по-свойски, с печеньем с семенами чиа. Печенье не крошилось, а тянулось во рту, и Вес надолго замолкал, когда делал глупость откусить. Жевал. Мистер Бенедикт не подхватывал разговора, а тоже молчал. Разглядывал, как кита в океанариуме.

– Мы просто не сможем ужиться, – сказал Вес.

– Я все понимаю, – ответит мистер Бенедикт. – Эм... правильно я говорю, Эм? – Вес пожал плечами, и мистер Бенедикт продолжал: – Эм хороший спокойный ребенок.

– Да. Сто процентов. С ним не будет проблем. А будут – так и скажите, что тогда я приеду разбираться.

– Не думаю, что это сойдет в виде пугалки.

– Сойдет-сойдет, – сказал Вес. Заглянул в подколотый к бумагам список. Вроде бы все... а, нет же. – Я нашел группу, куда он должен ходить, я скопирую вам на почту.

– Что за группа?

– Какие-то шарлатаны, наверняка любители без нормальной лицензии. «Принятие изменений». Сейчас группу поддержки может открыть вообще кто хочет.

– Безобразие, – сказал мистер Бенедикт, слегка улыбаясь. Вес прищурился. Махом допил чай, тоже какой-то полезный, с неуловимым вкусом солодки. Хорошо, если солодки, от нее отхаркиваешь. Хуже, если это чай для похудения. Вес отодвинул от себя чашку и сказал:

– Когда я получу доступ к моей доле, бюджет будет богаче. Так что...

– Я не волнуюсь за бюджет.

Предложить? Не предлагать? Эмери глупости не скажет. Но оставить просто так, за «спасибо»...

– Я понимаю, что приглядывать за подростком – это работа, – начал Вес, но мистер Бенедикт поднял узкую ладонь. Сказал:

– Ничуть. Эм прекрасный молодой человек, старательный. И к тому же, Мари и так уже приглядывает за ним, мне предстоит только иногда проверять, как у них дела. Они живут своим маленьким домом, вы заметили, Везалий?

– Заметил, – сказал Вес. Этим утром он вынул из стока раковины клок черных волос, которые намотались на ножи измельчителя и застопорили их. Порвал две перчатки и поцарапался.

– Она переселилась к нему сразу же, как... освободилось место, скажем так. Ваш батюшка ее не привечал.

– Нет. Совсем.

– И вы тоже, насколько я помню! – сказал мистер Бенедикт и погрозил пальцем. На пальце сидело крупное кольцо, собранное из треугольников.

– Я просто пресекал их драки. Они часто дрались.

– Мари просто так выражала симпатию. Она это переросла, как я и думал. Чудесная парочка, приятно смотреть. Я так и знал, что скоро мне в руки упадет молодой зять, так что я морально к этому готов, не волнуйтесь. Когда-нибудь это должно было произойти. А Мари нацелена на семью. Что уж мешать молодым?

И спокойный, главное, подумал Вес. Что с людьми делает дристательный чай. Мне тоже надо бы пропить курс. Все проблемы покажутся такими мелкими по сравнению с неостановимым поносом.

– Дом мы наследуем в равных долях, – сказал Вес, – долей Эмери пока распоряжаюсь я. Я сдам вам его в аренду – как бы, а Эмери – как бы – станет жить там с вами. Думаю, этих бумаг хватит, чтобы доказать, что он не брошен один.

– Да, – сказал мистер Бенедикт, – он ни в коем случае не будет брошен один.

Знаете, что, подумал Вес. Ничего вы не понимаете. Никто не понимает, и вы не понимаете, и тоже решили, как и ваша дочь, что мне бы только свалить брата на кого попало. Никто из вас не понимает, что, если бы так поступил доктор Уильямс, свалил детей на кого попало, на кого угодно, и пропал, мы бы не устроили праздник сразу только потому, что боялись бы спугнуть такую удачу.

И наплевать. Главное – результат, главное – сделать правильное, а кто как на тебя посмотрит и кто что про тебя подумает – десятое дело. Мне с этими людьми не дружить. Мне ни с кем не дружить. Это так освобождает. А мистер Бенедикт уже решил про меня все плохое, что мог решить. Главное, чтобы не вымещал на Эмери. Надеюсь, он мне напишет, если что.

А я писал отцу, когда со мной происходило плохое в колледже? Он бы мне еще и добавил: ты не способен сам справляться со своими проблемами, и ты называешь себя взрослым, и хочешь взрослых привилегий?

Вес откинулся на спинку стула и потер запястье под столом. Стиснул. Глядел, как мистер Бенедикт, умудряясь не обсыпать себя семенами, откусывает печенье.

– Так мы договорились? – спросил Вес.

Мистер Бенедикт сначала прожевал.

– Да. Вполне. Я вам искренне желаю, чтобы у вас все сложилось.

Вес подергал коленом под столом. Положил ладони по сторонам от чашки и прижал. Подтянул себя ближе и выше. Сказал:

– Я знаю, что вы меня осуждаете.

– Нет, я вполне понимаю, что вы. Николас был... трудным человеком. А этот дом был для вас трудным местом. Хочется иногда, знаете ли, начать все сначала и на новой земле. Именно поэтому я в свое время и переехал сюда с юга, ха-ха!

Вес, коротко проскребя ногтями, сжал ладони на столешнице в кулаки. Поднял и опустил костяшками. Сказал:

– Все-таки давайте договоримся о компенсации на берегу.

– Все-таки не будем, – сказал мистер Бенедикт и снова принялся жевать печенье. Вес за это время успел поймать себя на том, что отбивает пяткой по полу. Мистер Бенедикт сказал: – Знаете, был такой эксперимент. Я сам попался на чем-то похожем, а потом и прочел. В одном из детских садов с опоздавших родителей начали брать штрафы. И что вы думаете? Опаздывающих стало только больше. Поскольку люди считали, что им легче оплатить эти несчастные полчаса, чем торопиться. И они не старались приходить аккуратнее в будущем, ведь их вина была полностью искуплена сколькими-то там долларами.

Вина. Вес глубоко вздохнул. Подумал: ладно, я это стерплю. Терпи только от людей, от которых тебе что-то нужно. Ни от кого больше.

– Я ни в коем случае не хочу ничего сказать, – сказал мистер Бенедикт. – Просто здесь речь не о деньгах, а о душевных возможностях. Я надеюсь, когда-нибудь вы найдете душевную возможность... – Он сделал упругий жест рукой, словно сложил из лассо петлю.

Почему все думают, что я это ради себя, подумал Вес. Потому что всем бы только обвинить. Ладно, мне от него нужна услуга. Не стану ругаться. Вес прижал пятку к ножке стула.

Сказал, едва разжимая зубы:

– Благодарю. Обязан. Давайте тогда договоримся и съездим. Дел там на пять минут.

– Какие там есть приличные забегаловки рядом? – спросил мистер Бенедикт. Улыбнулся мягко, словно его никто не видел.

– Не знаю.

– Исследуйте этот вопрос, а я освобожу время. Мы зайдем пообедать.

– Зачем?

Мистер Бенедикт вздохнул и на секунду опустил плечи. Потом подобрался и сказал бодро:

– Затем, что вы приглашаете меня пообедать.

– А. Да. Конечно. – Вес встал, заложил руки за спину, подумал: протянуть пожать или это слишком по-простому? Мистер Бенедикт тоже встал и вышел из-за стола, руки не подавал, и Вес не стал. Подумал: нечего друг друга лапать лишний раз, только бактериями обмениваться. Сказал: – Тогда до встречи. Напишите, когда удобно.

– Конечно. У вас много дел.

Вес кивнул, быстро развернулся и быстро вышел, пока мистер Бенедикт не предложил ему печений с собой. Без чего они могут обойтись, так это без печений. А вот чаю бы взял. Надо спросить марку. Вес, шагая по светло-кремовому ковру к двери, прислушался к себе. В животе крутило, но так же крутило с самого утра, так что это не чай.

Девица Антуан поймала его во дворе. Появилась из-за гаража и пошла курсом столкновения. Пристроилась рядом.

– Что? – спросил Вес.

– Я все слышала. Говно ты.

– Я говно. А ты подслушивала. А я говно.

Девица Антуан засопела так, что поймала бы гипервентиляцию, если бы Вес не сказал, не глядя в ее сторону:

– А ты как думала? Одна беседа по душам – и все перевернулось?

– Да, – сказала Антуан. – А как еще работают терапевты?

– Терапевты раздувают любую твою проблему до масштабов дирижабля, и когда он взрывается, говорят, что так и надо, и лечат тебя от ожогов еще двадцать лет.

– Дирижабли взрываются, только если какой-то идиот заправил их водородом, – сказала Антуан. – Не каждый дирижабль – «Гинденбург».

– Отлично, – сказал Вес, поглядел по сторонам улицы и сошел с тротуара. Пошел наискосок к своему двору. – Будь счастлива с этой метафорой. Обручись с нею и съезди в свадебное путешествие.

– Какого хрена? – спросила Антуан.

А. Вы с метафорой все-таки не выдержали тягот совместной жизни и расстались. Жаль. Я думал, крепок будет ваш союз.

Вес встал у почтового ящика и все-таки повернулся к ней. Антуан тут же уперла руки в бока.

– Что тебе? – спросил Вес.

– Мы же поговорили, – сказала Антуан. – И ты... нормальный. Где-то глубоко внутри. – Вес хмыкнул и сложил руки на груди, а Антуан продолжала, наступая на него высокими ботинками с острыми носами: – Ты не сделаешь ему лучше, если бросишь, ты не свой папаня, и все будет нормально у вас. Только если ты сейчас все не изговнякаешь!

– Ну значит, ты не слушала, что я говорил, – сказал Вес, провожая взглядом грузовичок с вантузом на боку. Кого-то подвела сантехника.

– Нет, я как раз слушала, и Эм слу... Эм знает, что ты его любишь, и ты хороший брат.

– Поэтому он со мной еле разговаривает?

– Нет! Потому, что ты хочешь его бросить! Иисусе! – Антуан вскинула руки. – Как ты врач, если ты такой тугой?!

– Знаешь, что!..

– Знаю!

Вес поджал губы. Подумал: я не намерен. Еще разоряться. Антуан тяжело дышала и молчала, и Вес сказал рассудительным тоном:

– Один разговор не изменит решений. Потому что к ним привела длинная история. Вся жизнь. Это так просто не стереть. Ты повесила мне на стену вырезку.

– Да! С каким-то китаезой, очень ты на него похож, это еще один твой брат, которого ты бросил?

– Нет, – сказал Вес, раздувая ноздри. – Не делай вид. Ты специально. Но это неважно. Важно то, что у меня висит он, а у Эмери – я.

– Как и положено варвару, ты изъясняешься на варварском наречии, и я ни шиша не понимаю, – сказала Антуан. – А?

Вес оперся на почтовый ящик. Подумал: отдохну в самолете. Как там было хорошо. Все молчали, всем было друг на друга плевать.

Бросать бессмысленные разговоры и идти в дом, и продолжать разгребать подвал. Вес оглянулся через плечо на дом. Подумал: там Эмери. Не смотрит в лицо и под любым предлогом, хоть таскать коробки, хоть чистить сток на крыше, убегает на улицу.

Вес переступил с ноги на ногу и сказал:

– Шэн Ли Ван – это очень известный в свое время был пацан. Из простой семьи, отец строитель, мать швея. Окончил школу на три года раньше, сразу поступил в колледж. Сначала в местный, потом за границу, получил грант на обучение. Освоил программу раньше всего курса, диплом досрочно. Самый молодой интерн. Пластический хирург, работал с жертвами пожаров и природных катастроф. До сих пор, наверное, работает. Не любит, когда его называют гением, потому что он слишком упорно трудился, чтобы отдать все это на откуп таланту. Почитает родителей. Скромен и упорен.

– И что?

То, что ненавижу суку, подумал Вес. Встретил бы – пинал бы ногами, пока у него селезенка горлом бы не пошла.

– То, что он испортил мне жизнь, – сказал Вес. – Школу раньше на год – а почему не на три, у кого-то получилось, значит, возможно. За родительские деньги – почему ты недостаточно хорош, чтобы тебе дали грант? А он – достаточно хорош. Будь как он. – Вес утер ладонью рот, убрал из уголков набежавшую слюну. – Было нельзя его снимать, я должен был видеть и помнить. Стремиться. Если кто-то добился успеха – он подгадил всем, кто пойдет за ним. А если успеха добился старший брат – то младшему не будет житья. Потому что это не какой-то китаец. Это два яйца одного гнезда. И я представляю, что там думает Эм, глядя на мое фото. Тоже отец повесил, когда я поступил. У тебя нет братьев и сестер...

– Вот именно! А если б были...

– Наверное, у тебя было б по-другому, – сказал Вес. – Может, они были бы неудачниками, и ты на их фоне ого-го. Бывает же людям такая удача. Но обычно старшие портят младшим жизнь просто тем, что они есть.

– Это какая-то больная логика.

Вес пожал плечом. Сказал:

– Какая б ни была. Это все не стирается одним разговором. Это годы вот этого дерьма. А не эпизод сериала, где в конце все объяснятся и помирятся. Я делаю, что могу.

– Сбегаешь.

– Можно подумать, мне самому это сильно нравится. Сплю прямо и вижу.

– А что ж ты тогда делаешь то, что не нравится? Не могу на это смотреть. И Эм как в воду опущенный, и ты. Тебе же тоже поперек души. Зачем тогда?

– Затем, что никогда ты в жизни не будешь делать то, что нравится. Смирись, – сказал Вес и, хлопнув по почтовому ящику, развернулся и пошел к дому.

Антуан сказала ему вслед: дурак.

Эмери шуршал в подвале. Вес крикнул ему с лестницы: я пришел. Эмери замер и не отозвался. Вес подождал и сказал: я сейчас спущусь тебе помочь. Только закончу наверху.

Мешки стояли в коридоре, уже приготовленные. Вес стащил их с лестницы, погрохатывая на каждой ступеньке. Вернулся наверх, оглядел пустую комнату. Одежду и обувь покидали в коробки и сгрузили в холле: отдать в церковь. Вес коротко приложил к себе один костюм, увидел, что в ширину подходит, скомкал и с силой швырнул в благотворительную кучу. Потом сложил нормально. Галстуки – туда же. Журналы с бельем – в воспламеняющуюся кучу.

Позолоченную награду «Руки помощи» за сколько-то там бесплатных операций на бездомных – непонятно куда. Вес оставил на полу, а потом она как-то оказалась в корзине для гаражной распродажи. После Эмери или Антуан, которая все терлась около.

Вес плотно закрыл окна, шкафы, задвинул бельевой ящик под кровать. Захлопнул дверь. Тут все. Заглянул в свою комнату, где у шкафа стоял раскрытый чемодан. Руки потянулись начать складывать туда одежду, но Вес подумал: в последнюю очередь, в чем-то мне надо же ходить еще два дня.

Он прошел дальше, положил ладонь на дверь. Подумал: так я тут и не был с приезда. Он не приглашал... Вес крутнул ручку, толкнул дверь наудачу. Она поддалась. Вес не стал заходить, встал у порога.

Пространства в комнате не было: от кровати и до самой двери, перегораживая вход в шкаф, раскинулся самодельный стол, накрытый холстом, а сверху клеенкой. Эмери в свое время слал фото процесса: сначала кривые козлы, которые они с Антуан и мистером Бенедиктом (он не участвовал, но всегда оказывался на фоне в тонкой майке и приносил лимонад) выравнивали потом, отпиливая у ног целые куски. Потом сверху доски. Потом фанера, и это встало все, наконец, по уровню, и это была такая победа. Эмери делал проект для кинематографического кружка, большие проекты в портфолио хорошо смотрятся, поэтому отец разрешил этого монстра в доме. А почему разрешил не убирать... ну, умер, а до того? Вес все-таки подошел к ближайшему краю. Весь стол покрывали разного размера дома, участки в зеленой пластиковой щетине, словно газоны, и пластиковые колбаски шлангов на ней, и черно-белые шарики футбольных мячей. Полоска дороги из мелкой серой наждачки, разметка краской, и тут же незнакомый интерьер, маленькая кровать с крошечными подушками. И люди: из пластика и пластилина, фигурки лего с квадратными головами, проволочные скелеты и скелеты с частично нарощенной плотью из как будто резины... А на краю – палитры красок, мотки проволок и лент, чашка с охапкой кистей, банки черт знает чего, все грязные, и рядом грязные же смотровые перчатки, и на полу... Вес наклонился, поднял, зацепил за край стола. Глянул на камеру на треноге. Подумал: пользуется. Значит, не зря я изворачивался, как бы так тут заказать, чтобы привезли вовремя, и объектив в тот же день, нужно было покупать его в другом месте...

Попросить его, что ли, прислать кино, которое он тут снимает, хоть кусочек. Раньше присылал. И тот самый проект, ради которого все затевалось: маленькая инсценировка основания города к дню, собственно, города. Пластилиновые человечки, неловко двигаясь, заложили тут сначала ферму, ковбои выпасали кривоногих коров на пучеглазых лошадях. Потом здесь проложили железную дорогу. Потом, во времена Великой депрессии государство, чтобы хоть чем-то занять людей, направило их строить тут дорогу от станции, а вокруг станции вырос городок. И пошло-поехало. В перебивках крутилась стрелка на больших (крупно снятых наручных) часах, обозначая ход времени. Пластилиновые человечки начинали одеваться современно. А статуя конфедерата на площади, Эмери поделился в титрах – из сувенирной лавки музея, не шла по стилю, зато было понятно, что это. А потом пластиковые человечки забросали ее шариками с краской. Было это... сколько лет назад? Новейшая история. В этом посыл, объяснял Эмери: времена сильно меняются. Он убил на этот проект не один месяц. Получил заслуженное «отлично» и какой-то приз. Вес сказал: обалдеть. Настоящее кино, хотя было там минуты три с небольшим под музыку из библиотеки бесплатных семплов. Все равно – целое кино. И сам сделал... настоящий Хичкок. Еще немного, и будешь подделывать наши космические успехи для широкой публики. Эмери засмеялся тогда.

Вес погладил косяк. Осторожно прикрыл дверь.

Сунулся обратно. Над кроватью в самом деле висело фото. Но почему-то другое, не со дня посвящения в студенты, а с какого-то из приездов, когда они ушли гулять только вдвоем, и все было закрыто, кроме караоке, но петь они не пели, зато отщелкали несколько снимков в будке для фото. Один, другой и вместе. Они же маленькие, подумал Вес, взял бы какую-нибудь другую, чем увеличивать эти, зерно же видно...

Эмери в подвале уже не оказалось. Вес спустился туда, прошел между железными стеллажами, на которых поубавилось ящиков и банок. Раскинул руки. Раньше еле протискивались, теперь хоть танцуй. Еще два дня, чтобы выволочь все остальное старье. Как легко, когда не цепляешься за сентиментальную ценность. Когда ее нет.

Вес заглянул в одну из банок, обнаружил подсохшую краску, не узнал цвета, поставил ее на пол, и ее товарку с испортившейся олифой. Какие-то ржавые железные уголки, пакет полиэтиленовых пакетов... Вес засучил рукава.

Обливаясь потом, вытащил наверх сразу два мешка. Банка внутри перевернулась и потекла. Вес обложил ее последними словами, сунул мешок в мешок. Ступеньку быстро затер растворителем.

По пути обратно, ополоснувшись на кухне, заглянул в нижнюю спальню, она же гостевая. Бывшая мамина. Пустая аккуратная комната, темная от опущенных занавесок. Окна во двор. Мама говорила: не опускайте. Не могла долго смотреть, было больно глазам, но когда солнце уходило за дом, могла подольше. Говорила: иди поиграй. А я тебя послушаю. А я отвечал, чтобы ее порадовать: мне надо делать уроки.

Ни одного фото с начала ее болезни не сохранилось, даже в отцовых бумагах. Записи операций, медицинские карты, снимки, записи МРТ. Старые фото, пара свадебных. Их Вес свалил в обувную коробку, подписал: памятное.

Комнату отец запер и не входил, и никого туда не пускал... Вес подошел к окну, оперся на слегка пыльный подоконник. Подумал: она умерла зимой... месяца, наверное, четыре комната стояла. Потом выгреб все хорошо, подчистую. А фото ее висели еще долго, несколько даже лет: хорошие фото, молодые их, среди нашей семьи над лестницей. И несколько болезненных, где она в шапке и без. Эмери пугался. Перевернул одну лицом к стене. Получил от отца.

Потом он в своем первом классе завалил какой-то переходной тест. Сказал учительнице: у меня умерла мама. Плакал. Он тогда плохо спал. Учительница, старая дура, как будто не понятно, что не надо так делать, сказала отцу. Тогда-то и исчезли фото: болезненные и здоровые. Никаких оправданий! Сосредоточьтесь на учебе. Оба. Не позволю использовать ее как повод вытащить из кого-то снисхождение.

Вес закрыл дверь. Подумал: никакие фото на стенах никому не делают лучше. Что помнишь – то помнишь, а смотреть на лица тех, кто ушел... Ушли – бросили. Как она. Даже дважды. Без нее все стало хуже.

И мое фото Эмери снимет со стены, подумал Вес. Улыбнулся. И правильно.

В коридоре раздался грохот. Вес выглянул. Эмери с Антуан тащили по лестнице козлы. Не сказали ему ни слова, заволокли их в подвал. Вес крикнул:

– Эй, погодите устраиваться, там еще не все разобрано.

– Без тебя знаем, Версалий, – сказала Антуан.

А Эмери ничего не сказал. Смотрел под ноги, и все равно спотыкался о пятки Антуан, о козлы и о свои кеды.

– Ну все, – сказал Вес.

Антуан сложила кусок пиццы пополам и сунула себе в рот чуть не до корочки. Эмери наклонился к коробке, сощипнул с пиццы кружок салями и снова откинулся на диван. По телеку шло какое-то игровое шоу, Вес у себя сверху слышал, как Антуан выкрикивает ответы и называет участников слоупоками.

Вес похлопал по спинке дивана и пошел собираться. За спиной раздались аплодисменты зала. Антуан шумно жевала. Эмери сидел тихо.

А чего я хотел, подумал Вес.

Поднялся наверх, сел рядом со скатанным одеялом, надел дорожные носки и ботинки. Плотно зашнуровал. Паспорт, билеты – в карман куртки. Номер машины – в сообщении. Уже едет.

И ничего не случилось. Ни за два дня, ни за сутки, ни за час до отъезда в аэропорт. Не прошел ураган, отменяя все рейсы, не размыло дороги. Не отступил от своих обещаний мистер Бенедикт. Они съездили, подписали бумаги у другой уже инспекторки, которой было, кажется, наплевать. Сосед, давно друг друга знаете, дети дружат? Справку о доходах. Договор аренды. Пацан уже большой, до совершеннолетия рукой подать. Печать, печать, идите.

Пообедали. Взяли даже вина к пасте. И в ресторан не въехал никакой потерявший управление грузовик, хотя Вес этого ожидал и все оглядывался на окна.

И Эмери ничего не сказал. И Вес ничего не сказал.

Спросил только, глядя, как они пересобирают стол в подвале: вы зачем это? Тут совсем нет света. Эмери сказал: наоборот. Искусственное освещение. Удобнее. Естественное не будет мешать.

В свою комнату с тех пор, как переехал кинополигон, Эмери перестал заходить вообще. Чистил зубы в раковине, спал на диване, и Антуан чаще всего спала вместе с ним.

Не сорвалась бронь квартиры перекантоваться, не выдал ошибку сайт продажи билетов. Не восстал из могилы ничей дух.

А хотя как не восстал, подумал Вес, подхватывая сумку. Поставил на чемодан, покатил разом. Кое-кто и не пропадал, а? Ничего, я увезу тебя на своих плечах, и скоро воздух в доме очистится. Будут в нем звенеть тупые вопросы тупых викторин и висеть запах пиццы.

Я бы тоже хотел тут тогда жить. Но у меня важная миссия, думал Вес, приподнял чемодан и, привалив его к бедру, спустился с лестницы, как хромой с костылем.

– Ну все, – сказал он громче.

– Покедова! – крикнула из гостиной Антуан.

Вес постоял. Достал телефон, проверил. Машина уже две минуты как опаздывала. Он перемялся с ноги на ногу. Подумал: попрощаться с соседями? С мистером Бенедиктом простился утром, а остальным какое дело. Что-то не было им дела, когда Эмери выбегал на улицу, а я вставал в дверях и не пускал отца следом, а тот ревел: не смей меня позорить перед всеми! И затыкался, когда видел светлые окна. Дома. Слушают. Уходил внутрь. И когда Эмери возвращался, все происходило тихо. А попробуй не вернуться, переночевать хоть у Бенедиктов. И им скандал, и самому еще хуже.

Так мы научились оставаться. Сначала я, еще когда он не родился, потом уже и он. Я просто терпел, не помню уже, что думал, злые какие-то мысли. А Эмери... что-то там внутри, да так хорошо, что даже не плакал, быстро бросил это дело. Его проверяли потом разок на аутизм, ничего не нашли.

Вес прислонился к стене. На стене гостиной дрожало пятно голубого света, сменялось иногда зеленым и красным под звуки клаксона: правильный или неправильный ответ.

Сейчас что-то произойдет, подумал Вес. Поймал себя на том, что нога пляшет, прекратил.

Дернулся телефон, он схватил его, подумал: вот оно. Что-то таки случилось. Лучше с жертвами и разрушениями, тогда точно можно...

«Вас ждет автомобиль...»

Снаружи погудели.

Вес крикнул опять:

– Ну все! Я пошел.

Поддернул сумку на чемодане.

– Вес!

Вес обернулся. Эмери за ним не бежал и рук, соответственно, не простирал. Да и с чего бы. Не маленький. Но мог бы выйти.

– Вес! – снова крикнул он.

Вес с чемоданом заглянул в гостиную, открыл рот сказать, что хоть какие-то приличия, хоть бы дверь закрыли.

Бросил чемодан, тот грохнул об пол ручкой, а Вес охлопал себя по карманам, не нашел перчаток, понял, что не в халате, отопнул с дороги журнальный столик и присел перед Антуан, которая держалась за живот и грудь и поливала себе колени зеленой массой изо рта.

Вдохнула, закашлялась, и снова вдохнула с сипом.

Вес сунул ей палец в рот, очистил от рвотных масс, сказал:

– Спокойно. Где болит?

– Она сказала, что в груди и животе, – сказал бледный Эмери быстро. Он гладил ее по спине и дергался, словно хотел вскочить с дивана, но не решался. – И еще сказала, что не может дышать.

Вес взял Антуан за лицо, заглянул в глаза. Веки опухли слабо, и лицо не так что заметно, но кожные покровы почти белые, и губы в синеву, и вокруг них синева...

Вес взял ее за испачканные руки, повернул. Пальцы, вроде бы, не синюшные, но в рвоте и с лаком на ногтях, синим же, кто придумал синий...

– Аллергия? На что у тебя аллергия? Что ты ела?

Антуан с трудом вдохнула, прошептала: не знаю.

– Что ты пьешь? Есть с собой?

Антуан замотала головой.

А у нас эпи-пен в аптечке не водится, у нас в семье нет аллергиков.

– Эмери! Дуй к Бенедиктам, принеси ее лекарство. Мистер Бенедикт должен знать. Или сам в их аптечке. Антигистаминное. Или тащи всю! Где у вас аптечка?

Антуан засипела, схватилась за горло.

Эмери крикнул:

– Я знаю! – и сорвался.

Вес сбросил куртку, закатал рукава, уложил Антуан на бок. Продолжил чистить рот от кисло пахнущей массы. Сказал:

– Все будет хорошо, сейчас отпустит. Все будет нормально, скоро вколем лекарство, и все пройдет.

Принялся считать про себя. Губы синюшные. Бронхоспазм. Успеть бы до коллапса. Вес лапнул себя по карману, поискал телефон вызвать скорую, не нашел, быстро огляделся. Куда выронил, где бросил, что все так не вовремя... Мистер Бенедикт вызовет сам, должен догадаться. А на мне ларингоспазм.

Вес повернул Антуан на спину, убрал из-под головы комок пледа, бегом на кухню и обратно с аптечкой. Со щелчком натянул перчатки, ввел в вену адреналин, Антуан пыталась отбиваться, но он схватил ее повыше локтя и ввел два кубика – на небольшой рост нижнюю границу дозы. Эпи-пена нет, зато скальпель есть. А для интубации... Вес отсек кухонным ножом концы одноразового шприца. Прекрасная узкая пластиковая трубочка. Залез Антуан пальцами в рот, приговаривая: сейчас я тебя интубирую, расслабься. Считай про себя, отвлекись. Раз и все, и будешь дышать. А не то проведу трахеостомию, и это тебе понравится гораздо меньше!

Антуан прытко замолотила ногами, Вес сказал: а ну смирно! Не трать силы. Руку изо рта не убирал. Антуан снова забила ногами, укусила его и заверещала вполне сильным голосом:

– Отойди от меня! Отойди сейчас же!

А губы все еще синие... Антуан перевалилась через спинку дивана, с грохотом упала на пол, вскочила, отерла лицо рукавом, размазала синее по щеке.

Помада. И лак. Подходят друг к другу.

Вес встал, размахнулся и зашвырнул раскуроченный шприц в нее. Легкая пластмасса не долетела и упала на диван.

– Шутница, мать твою! Это такой розыгрыш?!

– А тебе бы только кого-нибудь вскрыть! – крикнула Антуан и потрогала горло.

Вес, своротив со столика аптечку, вышагал от дивана, подхватил сумку и чемодан. Хлопнул себя по карману, снова не нашел телефона. Выбрался на темнеющую улицу.

Такси уже не ждало. На месте такси, на тротуаре, стоял Эмери.

Антуан вывалилась за Весом на улицу, крикнула ему:

– Твой брат чуть меня не вскрыл!

Эмери развел руками.

Вес оставил чемодан на крыльце, вернулся в гостиную, перевернул диванные подушки в поисках телефона, встал на четвереньки. На полу не было тоже.

Эмери подошел и подал сам. Вес вырвал аппарат у него из рук. «Отмена заказа»... «Отмена брони... «В день рейса без возврата стоимости...»

– Это уже слишком, – сказал он чумазой Антуан. – Твои выходки...

– Это я придумал, – сказал Эмери. – Ты бы не уехал, не бросил бы пациента в беде.

– Да... да вы чего?!

– А я придумала, чтобы сделать это в последний день! – влезла Антуан. Вся в зеленом от бедер до носков. – Чтобы ты не успел уже ничего сделать. Когда еще будут билеты! Главное было – достать твой телефон. Ты так анально его держишь при себе. И правильно, сейчас все можно сделать с телефона.

Вес сел на край дивана, подальше от кислого пятна. Опустил голову, сцепил пальцы на затылке.

Эмери положил ему на колени планшет. На планшете что-то происходило.

– Что вы там себе выдумали, – сказал Вес негромко. Было тихо, как во сне.

Эмери сел на столик напротив него. Антуан принялась подбирать разбежавшиеся лекарства.

Вес покосился на планшет. На экране пластилиновые человечки расходились и сходились, обнимали друг друга, и руки их срастались. И снова разбегались, и снова сходились, и снова повтор.

Не разбегались, это просто кадры начинались заново. Шли навстречу друг другу, один побольше, другой поменьше, один из светлого пластилина, другой потемнее.

– Там должно было быть больше, – сказал Эмери. – Я сделаю потом. Но это самое главное. В-вот...

Вес покосился на него. Эмери заправил волосы за ухо.

Смотрел, наконец, в лицо. Разлепил губы, ничего не сказал.

– О, как я с вас не могу! – воскликнула Антуан с пола. – Он все слышал! Подслушивал! Когда мы в комнате! И как ты его любишь, и все! Эм! А ну скажи все, что мы репетировали!

– Я... – Эмери сглотнул. – Не уезжай. Мы... я тебя не пущу. Я буду стараться, чтобы тебе нравиться.

– Тебе не надо стараться, – сказал Вес. – Ты... уже.

– Да. И ты тоже.

– Вы ужасны, – сказала Антуан и утащила аптечку на кухню.

Стало тихо.

– Диван испортили, – сказал Вес. Тут же подхватил: – Все равно. Наплевать вообще.

– Может, отмоется.

– Рвота едкая.

– Это не рвота. Мы сделали в блендере. Овощи, киви, уксус для запаха. Спецэффект!

– Как личи, – сказал Вес зачем-то.

– Да! Как личи и джем. Только не клубничный.

Вес привалился к спинке дивана, уронил руку вдоль себя. Эмери взял его за палец. Вес сгреб остальные и сжал.