Часть 1. Глава 2

Будильник не подвел и сработал по местному времени. Вес мазнул по экрану пальцем и тут же сел. Не сядешь, продолжишь лежать – глаза закроются, и проспишь. Нужно не давать себе воли в этот сладкий момент, когда одеяло теплое, а подушка – мягкая. И тогда весь остальной день не давать себе воли будет легче – хотя бы по сравнению с утренним титаническим усилием.

Вес посидел, подтянул колени и уронил на них голову. Принялся считать. Десять секунд – и встаю. Десять, девять... Он повернул голову. Со стены над столом на него смотрел Шэн Ли Ван. Он никогда не разлеживается в постели, подумал Вес. Шесть, пять... Он повернул голову, положил на колено другим ухом. Стул сюда, куда я буду с вечера вешать костюмы. Чтобы ходить... куда? Три, два... Вес распрямился, отбросил одеяло, вскочил. Попрыгал на месте, сбросил пижаму. Потом нацепил обратно: девица Антуан наверняка никуда до сих пор не делась. Он раздергал шторы, открыл окно, вздрогнул, съежился и босиком пошел мыться.

Из ванной – в выстуженную комнату. Осень, однако, там у них похожая. С воды дует холодком. А тут с чего? Вес разворошил чемодан, натянул шорты и футболку. Заправил кровать, выпотрошил чемодан на покрывало, достал со дна пакет с кроссовками. Вытащил их, все еще влажные, скомкал мокрый пакет. Пришел после пробежки, вымыл, собрался – и сразу на самолет. Вес завязал кроссовки, принялся складывать вещи и убирать на полки в шкаф. Рубашки цеплял на свободные вешалки, вешалок ребята вчера тоже натащили.

Старались. Антуан тоже старалась. Но не подколоть не смогла. Вес обернулся на газетную вырезку. Шэн Ли Ван не занимался спортом, ему за упражнения была помощь в родительском небольшом деле, с утра, до школы он паковал и развозил заказы, кормил и собирал в школу младших. Что за ребенок.

Вес сунул плеер в карман, а наушники – в уши, и сбежал по лестнице. Заглянул в гостиную. Антуан заняла подушку, а Эмери лег к другой ручке и закинул на девицу ноги. В наушниках сказало: Этэ ву маляд? Вес поморщился, попытался представить, как это пишется, и повторил шепотом: этэ ву маляд?

Уи, жё сюи маляд.

Улицы спали. Вес привычным манером припустил в сторону дома Бенедиктов и дальше, с краю проезжей части, потому что никто еще не ездил, только мистер Перри, которому было через центр и на дальний край города, и он не хотел встать в пробку. С ним Вес пересекался, мистер Перри, когда было настроение, ему махал, притормаживал и шутил несмешно, что сколько ни бегай от инфаркта, все равно не убежишь. Сам он болел не сосудами, а почками, а от инфаркта у него умер зять. Жена его прибегала поздним вечером, когда у мистера Перри случилась колика. На следующий день приходила с бутылкой вина, по-добрососедски.

Деревья стояли вяло-зеленые, солнце трогало их по макушкам, скатывалось с крыш. Стелилось посередине дороги, подальше от теней с тротуара.

Кес ки нё ва па?

Жэ маль а ля тэт.

«А ля тэт» похоже на какое-то блюдо, подумал Вес, выдыхая носом. Говядина а ля тэт.

Ненавижу французский.

Кес ки нё ва па?

Ни на что я не жалуюсь, подумал Вес. Даже часовые пояса – как будто не из другой страны, а из другого штата, поспал и как новенький. Лучшее лекарство. Надо не жаловаться, а поступать в каждый момент времени разумно и продуктивно. Делать, что требуется. И не думать, как это выдергивает тебя из квартирки, где только-только завел алоэ на подоконнике, от людей, которые только-только стали приглашать тебя на обед, от ментора, который только-только разрешил тебе ассистировать. Даже сам позвал. Спросил: освоились? Я наблюдал. Пойдемте, мне не помешают лишние аккуратные руки.

И не то чтобы все это нравилось. И не то что тянет непременно в это вернуться.

Вес сжал зубы и сказал сквозь них: ву вуле юнь ордонант? Сделал пару боксерских выпадов в воздух, свернул около площадки для пикников и побежал назад.

– Везалий! Везалий! Постойте-ка!

Вес вынул наушник и продолжил бежать на месте, пока миссис Кокс спешила к нему, помахивая подобранной с порога газетой. Плющ съел ее веранду совсем, в прошлые годы она еще боролась.

– Мои соболезнования! – провозгласила миссис Кокс, вдова, о чем писал Эмери, который отравился сыром на поминках мистера Кокса.

– Да, – сказал Вес, попрыгал на месте и встал смирно. Не дергайся при разговоре с людьми, неприлично. – Спасибо.

– Бедный мальчик, как вы держитесь?

– Отлично, – сказал Вес. – Лучше всех.

Миссис Кокс грустно улыбнулась и похлопала его по локтю сухой рукой с ярко-красным маникюром. Обняла. Вес стоял тихо. Подумал: объятия. Кто придумал вторгаться в личное пространство без спросу, и кто придумал, что от этого легче и веселее.

Миссис Кокс его отпустила и сказала:

– Вы ведь пропустили похороны.

– Да, – сказал Вес. – Прилетел, как смог.

– Как неудачно! Знаете, мне стало значительно легче, когда я увидела, как моего Романа опускают в землю. Ведь это не он, а только его бренное тело, а он, – она прижала газету к груди, – всегда вот здесь. Вы понимаете, о чем я?

– Да, – сказал Вес.

– Погодите-ка минутку. Я сейчас. – Она направилась в дом, не переставая говорить. – Я уже выразила свои соболезнования... э... вашей оставшейся семье, надо же, такой молодой... такой был открытый человек, всегда готов помочь...

Вес повесил наушники на шею, попрыгал с махами руками, согнулся, упер кулаки в тротуар. Взял себя за голени, прижался лбом к коленям. В здоровом теле – здоровый дух, а здоровое тело начинается со здорового позвоночника.

Может быть, она увидит и поймет намек.

– ...не посоветовал, я бы так и оставила пятнадцать, вы представляете, пятнадцать тысяч у этих шарлатанов! – Миссис Кокс быстро преодолела дорожку и вручила Весу накрытую пленкой тарелку. Донышко согрело руки. – Вот, возьмите, бедный мальчик, и накормите брата. И вы сами сколько не были дома? Сколько не ели хорошей домашней еды?

– Большое спасибо, – сказал Вес. Подумал: теперь только домой, не бежать же с этим.

– Что вы, что вы! – миссис Кокс замахала яркой рукой. – Послушайте, по дружбе, по-добрососедски, посмотрите, что это у меня? – Она взялась за пояс халата, потом одумалась, цепко поглядывая по сторонам, отвела Веса на крыльцо, за стену плюща, и показала бок. Вес, балансируя тарелку на одной руке, наклонился к сыпи, потянулся потрогать, но вспомнил, что без перчаток. Спросил стандартно: когда появилось, чешется ли, болит, кровоточит? Облезает? Я не дерматолог. Нужны анализы. Пока – исключить пищевые аллергены и сменить стиральный порошок.

– А где вы работаете, мой мальчик? В какой больнице?

– Пока ни в какой. Я только приехал.

– О... А как же вы будете содержать семью? – Вес сжал зубы, а миссис Кокс, не глядя на него, продолжала: – Ну вы обязательно скажите, когда устроитесь, я приду к вам на прием.

Вес сказал: непременно. Еще раз спасибо за угощение. Миссис Кокс затянула пояс халата потуже и проводила его до тротуара.

Улица просыпалась и выходила забрать газеты и запоздало вынести мусор. Весу четырежды глубоко посочувствовали, однажды предложили бесплатно подстричь лужайку, если он одолжит на пару дней газонокосилку, и даже если стричь не нужно, пусть одолжит все равно. Как ты вырос! Какой серьезный молодой человек! А я помню тебя еще в очках и вот такого. Какая трагедия, и даже на похоронах не были? Ужасно, ужасно! Трижды ему предложили еды (отбиться удалось только один раз, и он разжился маффинами и контейнером омлета), дважды продемонстрировали части тела и спросили: что это? Это не опасно? С застарелым вывихом пальца Вес отправил к травматологу, с родинкой – к онкологу, но сначала лучше бы вы ее мерили хотя бы в течение двух недель.

Какая трагедия. Как вы держитесь? Такой душевный человек. Служба была такая проникновенная, знала бы, я бы записала на камеру. И даже не проводили в последний путь? Что вы, это такая психологическая травма, незавершенное событие, у меня племянница психотерапевт, я знаю, о чем говорю. Вам тоже немедленно нужно к терапевту.

Вес, оглядываясь, припустил домой. Захлопнул локтем дверь, выдохнул, сгрузил тарелку, контейнер и пакет на стол в кухне. Заглянул в гостиную. Антуан и Эмери добывали друг у друга руки и ноги.

– С добрым утром, – сказал Вес. – Что за бордель?

– Везувий извергается с утра пораньше, – сказала Антуан.

– Тебе в школу не надо?

Антуан пошарила на полу, подняла телефон к самым глазам.

– Куда на час раньше? Даже нерды не приезжают на час раньше.

– А собраться?

– А у меня все тут! – Она показала на кресло, где был свален давешний ранец и одежда комком.

– А отец тебе разрешает ночевать у мальчика?

– Отец считает, что лучше мы с мальчиком, – Антуан похлопала Эмери ступней по щеке, – будем ебаться у вас, чем у нас. У нас ковры и все такое.

– Он такого не говорил.

– Конечно, не говорил! "Ебаться" – это некультурно. Но общий посыл такой, что трахающиеся школьники лучше не под одной с ним крышей. Или, – Антуан села и уставилась на Веса с интересом, – для тебя шок, что мы ебемся? Что люди ебутся? Ты сам-то ебешься?

– Прекратить, – сказал Вес, привычно утер лицо подолом футболки, не собрал с него пота и подумал: еще бы, я больше ходил, стоял, разговаривал и нагибался к очагам поражений, чем бегал.

– Ты ему не говорил про нас? – Антуан пихнула Эмери ступней в грудь. – Как ты мог, видишь, у человека теперь шок.

– Прекратить, – повторил Вес. – Кому в школу – те собираются и мотают отсюда, кому не в школу, те просто собираются.

Антуан выпала из покрывала на пол и оказалась голая за исключением трусов в полоску. Не стесняясь, открыла коробку из-под пиццы, громко вздохнула, и только после этого стащила с кресла рубашку. Судя по размеру – не свою.

– На кухне еда, – сказал Вес.

– Спасибо, Капитан Очевидность, – сказала Антуан, не глядя на него, а глядя на пуговицы, которые не хотели застегиваться.

Вес взбежал по лестнице, смотал наушники вокруг плеера, забросил в остывшую комнату. Прикрыл окно. Из душа успел замерзнуть, пока одевался. Шэн Ли Ван смотрел на него с черно-белой фотографии. Вес выдернул кнопку, подхватил вырезку, попытался скомкать, но ламинирующая пленка упруго расправилась, и Вес, раздув ноздри, бросил вырезку в ящик стола и с силой его захлопнул.

Переоделся. Рубашка с чемоданного дна, джинсы. Ты должен хорошо одеваться. При взгляде на тебя сразу должны понимать, что ты знаешь, что делаешь. Всегда чисто и опрятно. А Эмери потом – даже и модно. Избегая, конечно, странных трендов. Вы и так странные и чужие здесь. Вы должны выделяться своим умом и прилежностью – во всем. Вы не будете выглядеть как нищие и из плохих семей, где родителям наплевать, вы не будете выглядеть как чужие, только что приехавшие и не знающие порядков.

Куда они дели стопки одежных каталогов, подумал Вес, сбегая по лестнице. Явно разгребали подвал, а там их было навалено так, что подпирало потолок. И это притом, что регулярно сдавали на переработку, когда по улице медленно тащился грузовичок «зеленых», а зазывала бегал от двери к двери, спрашивая, есть ли бумага, картон, пластик. У нас все это было, что-что, а сортировать мы умеем, думал Вес, встав в кухонных дверях.

Эмери и девица Антуан переместились-таки с дивана поближе к пище. Антуан запихивала тарелку миссис Кокс в микроволновку, Эмери чистил зубы в раковине, прямо на ковшик и чашки из-под какао.

– Ванна для кого? – спросил Вес, застегнул часы и сел к стойке.

– Для слабаков, – сказала Антуан, со стуком, будто бутылку виски, поставила на стойку кленовый сироп.

– Это не тебе вопрос.

Эмери прополоскал рот, долго растирал лицо мокрыми ладонями, выковырял из глаз сонную слизь и вытерся кухонным же полотенцем. Сказал:

– Мне тут удобно.

– Видишь, ему удобно, – сказала Антуан.

– А ты кто, менеджер по пиару для старших школьников? Пресс-секретариня?

Девица Антуан открыла было рот, но микроволновка звякнула, и она выволокла из нее тарелку с оладьями, установила на стол, затрясла руками. Вес сказал:

– Приложи к мочкам. Там сильный кровоток, быстро остудит.

Антуан хмуро на него посмотрела, но за уши взялась. Хмыкнула.

Эмери забрался на стул рядом с Весом, а Антуан села с угла. Потерла руки.

– Давненько миссис Кокс ничего не производила. Ух она хорошо готовила! А потом бросила, как этот ее муж отдал концы, каждый день доставка или по ресторанам. Видали, ногти накрасила! И даже педикюр. Расправилась тетка.

– Сплетни за завтраком, – сказал Вес и подумал: педикюра не заметил. – Сплетни есть, а вилок нет.

И посмотрел на Антуан. Антуан уставилась в ответ, выкатила глаза. Эмери сполз со стула и принес приборы. Сказал:

– У миссис Кокс правда лучшие оладьи.

– Да-а... – Антуан щедро полила со своего краю сиропом. – Возвращение оладий. Что это она? Завела кого-то?

– Не похоже, в доме она была как будто одна, – сказал Вес и подумал: а не половым ли путем передалась эта сыпь. Нужно поторопить ее с анализами.

– Значит, любит тебя сильно, – сказала Антуан. – Нам ни разу не притаранила своего, все покупное. А у нее реально лучшие оладьи во всем районе!

– Кому это «нам»?

Антуан закатила глаза. Потом, ловко отрывая от оладий вилкой начала рассказывать, как она еще до смерти муженька миссис Кокс приглядывала за их собакой, когда они уезжали в круиз. Собака такая пусичка, такой злобный бульдожек Аквила, знаешь, как римлянин, такой комочек ненависти! Просто прелесть. И вот миссис Кокс тогда наготовила всего, и даже собачья каша у нее была вкусная! Эмери со смешком спросил, ты что, ела собачью кашу? Антуан без тени стеснения ответила: да, а что, там кости, мясо и какая-то крупа. Старый южный рецепт, а на юге в еде знают толк. Уж Аквила тявкал, что я покусилась. Старый стал, еле ходит уже. Или притворяется.

Вес ел оладьи без сиропа, потому что доза сахаров с утра приведет потом к упадку сил. Оладьи были вкусные даже без ничего.

– Если съесть собачью кашу, сам станешь собакой, – сказал Эмери. И поглядел на Веса. Долго глядел, даже когда Вес отвернулся, чтобы оторвать бумажное полотенце.

Не говори глупости за столом, а то получишь, подумал Вес. Разве ты не помнишь этого правила.

Ничего не сказал.

А Антуан подхватила:

– Собакой, для которой каша? Такой же, тоже бульдогом?

– Нет, – сказал Эмери, – откуда каша знает, для какой собаки ее готовили?

– Шерсть! Шерсть же ее попадает. В оборотное зелье всегда кидают волосок.

– Ну да, – сказал Эмери, ковыряя вилкой оладий. – Тогда можно кинуть во что угодно, необязательно собачью кашу. Тогда какая разница, во что. И какая тогда разница, кто ты сам? Шерсть за тебя решает. А так бы ты стал той собакой, которая ты внутри. Или кошкой, если кошачью консерву.

– Да, как фурри, – сказала Антуан. – У каждого есть своя фурсона!

– Что? – спросил Вес.

– Ты отсталый, – сказала Антуан с удовольствием и набила рот.

Вес посмотрел на часы. Эмери тоже посмотрел. Спросил: швейцарские?

– Местные, еще отсюда.

– Говори всем, что швейцарские, – сказала Антуан, которая тоже сунулась. – Иначе зря съездил.

– Не зря! – сказал Эмери. – Сыр и шоколад, вот это клево.

– Да, что сыр, то сыр, – согласилась Антуан.

Когда успели, подумал Вес, уже распотрошили. Сказал: на кофе нет времени, выпьем по дороге. Всем спасибо, особенно миссис Кокс. Кто здесь не живет – тем пора в школу.

– Да не пора еще, я же говорю, – сказала Антуан.

– Мы уйдем и закроем дверь, и будешь тут куковать целый день, – сказал Вес.

– О, можно подумать, у меня нет ключа.

И сложила руки на груди.

Вес встал, вытер рот и руки, сказал: Эмери, за мной. Показал на гостиную. Антуан крикнула им вслед: типичные мужики, сделать сложное табло, будто важные дела, только для того, чтобы не мыть посуду!

Вес отвел Эмери через гостиную к двери кабинета и сказал громким шепотом:

– Ты дал ей ключи?

– У мистера Бенедикта есть на всякий случай. А у нас – их.

– Намекни девушке, что у нее есть свой дом, а у тебя свой. И тебе сейчас не до того. И, надеюсь, про трахаться – это было эпатажа ради.

Эмери глядел в сторону, на столик со стопкой журналов. Пожал плечами.

– Не делай глупостей, – сказал Вес.

– Почему глупости? Мы предохраняемся. Ты же сам...

– «Сам»?! А куда бы ты еще пошел за таблетками, к кому? К отцу? И он бы тебя убил. Но это не значит, что я одобряю.

– А почему? – спросил Эмери и, наконец, вернул взгляд.

– Потому что... потому что! Школота! Все, иди собирайся! Выгляди прилично! Все-таки опе... а, разъеби ее совсем! – Вес выхватил телефон, принялся тыкать в номер в заметках. Заткнул пальцем ухо, отвернулся. Пошли гудки. Эмери постоял и ушел.

Пока Вес договаривался, Эмери успел одеться, и Вес застал их с Антуаном опять в гостиной, где Эмери сидел на столе, а Антуан, поджав ноги – в кресле, и расчесывала его волосы с концов. Перебирала, чесала за ушами. Эмери жмурился.

Потом Антуан одевалась сама, и Эмери взялся расчесывать ее, расческа немедленно застряла, Антуан заверещала и принялась продираться сама. Эмери сел на диван, на смятое за ночь белье, и смотрел. А потом смотрел в пространство, пока Антуан перебирала в рюкзаке и рылась в холодильнике.

– Ключи, – сказал Вес. Эмери не среагировал. Вес спросил громче: – Ключи от его машины?

Эмери медленно повернул голову. Моргнул, сказал:

– Поверенный унес. Это как бы наследство.

Вес выругался и достал телефон, принялся смотреть маршруты общественного транспорта. До ближайшей остановки предстояло шагать и шагать.

Спросил сквозь зубы:

– Вечером сказать не мог?

– Ты не спрашивал, – ответил Эмери.

– Я же спросил – он не продал машину?

– А я ответил, – сказал Эмери, – что не продал.

– Можно было понять, зачем я это спрашиваю! На чем мы поедем, может, у тебя самого есть идеи?! Или машина?!

Эмери отошел от него к дальней стене, к камину. Повернулся боком, следил краем глаза. Оделся-то хорошо, прилично, подумал Вес, рубашка под свитер небесно-голубого цвета. Очень приличный ребенок.

Очень прилично молчит. Не будешь молчать – получишь еще больше.

Вес стиснул телефон. Сказал:

– Ладно. Но нам придется пешком, а потом на автобусе. Я не знал про машину.

– Проводи меня! – крикнула Антуан от двери.

Эмери обошел Веса по широкой дуге. Они с Антуан, зашушукались, разлепились только обуться. Антуан, не стесняясь, поддернула колготки, зашарила по карманам. Они мокро поцеловались. Вес отвернулся, подумал: не было печали, еще одна подростка в нагрузку.

Хотя почему «не было»? Эмери писал про нее. Про нее одну он писал, хотя Вес спрашивал, есть ли у него еще друзья. За эти годы могли бы уже и распасться как недолгая школьная парочка.

Антуан сделала ручкой и вышла, Эмери стоял в дверях и глядел ей вслед. Потом накинул куртку. Вес подошел поправить ему воротник. Эмери вжал голову в плечи и подался от его руки. Поправил сам.

Не надо делать вид, что боишься, подумал Вес. Меня ты не боишься, я таскал тебя на закорках, ты ездил на мне, как на лошади, и не было никаких проблем. Что за глупая обидка. Разве я был не прав с машиной?

– Разве я был не прав с машиной?

– Прав, – сказал Эмери.

– Ну и вот.

Подумал: ты сравнил тоже. Я – это я. Не надо делать вид, что это то же самое, что он, что это как вдруг его рука на плече, особенно сзади, или на шее и затылке, и давит, чтобы поклонился как полагается. Или его внезапные объятия и похлопывания по спине в минуту... кто его знает, каких чувств. Когда тело, отученное уже шарахаться, просто деревенеет.

– Документы на тебя? – спросил Вес.

– На меня.

– В смысле – где?

– Я не трогал, – ответил Эмери тихо.

Вес отошел, подергал ручку кабинета. Кабинет оказался не заперт. Вес глубоко вдохнул на удивление свежий воздух. Как будто пыль образуется не от бумаг, а от людей. Подошел к тяжелому темному столу, положил руки на край. Обошел стол. Сглотнул. Сел на край кресла, тут же встал. Сунулся сначала в верхний ящик.

Поверенный хорошо подчистил бумаги, Вес легко совал руку в ящики, быстро листал оставшееся. Вдохнул опять. Подумал: сейчас он придет, и я отхвачу за то, что играю в неподходящем для этого месте. Он запирал почти всегда, а когда забывал, мы прокрадывались, облазывали тут все. Смотрели мамины старые фото – без рамок, из конверта на дне среднего ящика. Брали тяжелые ручки с золочеными перьями из прибора. Вес шлепнул папку с документами на стол, взял ручку из держателя.

За окном загудел клаксон, Вес сунул ручку обратно, захлопнул дверь, сбегал за своими документами наверх. Когда вернулся, накинул куртку и вышел на улицу, девица Антуан стояла у благородно черного Мустанга без верха и крутила на пальце ключи.

– Ты стала за ночь сиротой? – спросил Вес. – Или отобрала у отца в неравном бою?

– Лучше, – сказала Антуан, – это мой прошлогодний подарок за хорошие оценки. Ты все пропустил.

Мистер Бенедикт тоже получил эту машину в подарок: от какого-то коллекционера, и очень на нее ругался, потому что внутри она была такая же старая, как и снаружи. Он ремонтировал ее годами, парадно выводил на несколько дней, потом что-то в Мустанге опять ломалось, и он оказывался в гараже.

– И ты пришла похвалиться? – спросил Вес. Сунул свои документы в общую папку. – Дети сейчас разве не ездят на гироскутерах или электрокарах? Старье вредит экологии и все такое.

– Сам ты старье! Не старье, а классика! И кому какое дело, чем занимаются дети?

А вы не дети, подумал Вес. Трахаетесь направо и налево и решили, что уже взрослые. Он запер дом, согнал Эмери с крыльца. Сказал:

– Ладно, шуруй в школу, я понял твой понт.

– Ничего ты не понял, – сказала Антуан. – Я на автобусе.

И бросила ему ключи. Вес, чуть не уронив папку, поймал.

– Я слышала, вы сегодня без колес, а вам в город. Бензина только потом залейте!

Эмери подошел к ней, и они снова сцепились губами. Эмери трогал ее за юбку, а она его – за джинсы, и лезла под свитер.

– Что за благотворительность, – буркнул Вес.

Антуан ответила что-то неразборчивое Эмери в рот.

С одной стороны – пока они дойдут до автобуса. С другой... с чего бы это?

– С чего бы это?

Антуан оторвалась-таки от Эмери и сказала, продолжая его обнимать:

– С того, что я могу на автобусе, а вы бедные сиротки. Без шуток.

– Благородно.

– Ну. Будешь меньше гавкать – увидишь, что люди к тебе тянутся.

Я видел, подумал Вес. Еда за медицинский совет. Или из ритуала добрососедства. Или показать свой кулинарный талант и не прослыть среди остальных соседей жадиной. Можно подумать, у кого-то в эти телодвижения завернуты какие-то чувства. Умер доктор-сосед, теперь не к кому забегать за советом – да и все. Небольшое неудобство. А на нас, меня вам плевать, вы меня не знаете. И всем на всех плевать.

А кое с кем все вообще просто: хочет подкатить к моему брату. Точнее, продолжать подкатывать.

Вес подвинул влюбленных с дороги, открыл машину. Сел, вставил ключ. Спросил:

– Зачем заглушила-то?

– Чтобы кинуть ключи. Для драматического эффекта!

Эмери уселся рядом. Антуан на секунду оперлась на дверь с его стороны. Сказала:

– Давай, задай им там всем.

– Это не соревнование и не битва, – сказал Вес.

Антуан глянула на него и пошла прочь. Подбросила рюкзак на плече. Вес наблюдал в зеркало заднего вида.

Эмери весь извертелся, встал коленями на сиденье, вцепился в спинку, и когда Антуан обернулась, старательно ей замахал.

– Куда это она почесала? – спросил Вес.

– Он тормозит вон там, – сказал Эмери, не глядя на него. Показал. – Школьный автобус.

Ну да, подумал Вес, зачем ему останавливаться перед домом Бенедиктов, если Антуан все время на машине, и братца моего еще подвозит.

Вес, зацепившись за коврик, чуть не выпал из Мустанга на тротуар. Догнал Антуан, протянул руку схватить за локоть, не стал, пошел вместо этого рядом. Антуан не остановилась. Тряхнула гривой, которую по-хорошему нужно было подобрать.

Вес прочистил горло. Антуан шарахнулась, но не сказала ни слова. Шагала мимо домов и почтовых ящиков к знаку остановки.

– Вы перетащили мебель обратно в мою комнату, – сказал Вес.

– Да, – ответила Антуан. – Его идея.

– Ты помогала.

– Я вообще ему помогаю. Это называется нормальные отношения.

И глянула на него искоса черным глазом.

А я, значит, не помогаю, подумал Вес. Я, значит, просто так сюда притащился, скрюченный в самолетном кресле.

Ну конечно, я с ним не лижусь. Другое совершенно дело.

Вес оглянулся на машину. Эмери лежал подбородком на подголовнике и следил за ними. Вес посмотрел на часы и подумал: опаздываю. Значит – не время для чувств, тем более, таких глупых, как ревность или что это такое, что меня тянет соревноваться с малолетней девчонкой в каких-либо вопросах.

– Вот что. Во-первых, с комнатой было кстати.

Антуан встала под знак, сняла с плеча рюкзак, поставила между туфель без каблука и сказала:

– У него такая идея. Что, если у тебя тут будет опять комната, ты останешься надолго.

– Я и так останусь надолго. Наверное.

– Значит, сработало.

– Тут нет причинно-следственной связи.

Антуан убрала прядку с лица, затолкала за ухо. Сказала:

– Ну и вали тогда обратно в свою сырную страну. Живи в сырном домике с шоколадной дверью. – Она хихикнула под нос, повторила шепотом: шоколадная дверь.

Вес коротко закатил глаза. Сказал:

– Я хотел сказать, что подколка подколкой, а все остальное, мебель там, это было хорошо, так что спасибо тебе отдельно. И за машину. Тоже вовремя.

– Какая подколка?

Вес снова посмотрел на часы. Не до того, что он вообще зацепился с нею языком?

– Оформление. Я оценил юмор.

– Какой юмор? У тебя так все и стояло по фоткам.

– Не хочешь даже принять лавры за продуманную шпильку?

Антуан склонила голову, покрутила плечами. Сказала:

– Знаешь, в чем твоя проблема?

– В том, что все вокруг знают, в чем моя проблема. И как ее решить.

Антуан хмыкнула и не стала отвечать. Вес буркнул: ну ладно, спасибо, в общем, за машину, это во-вторых, верну как только, так сразу. Припустил обратно.

Сказал, когда выехали на дорогу к центру:

– Вижу, ты нашел себе девочку.

– Давно уже. – Эмери повозился на сидении. Вес сказал пристегнуться. – Ты что, ее не помнишь?

– Помню, почему нет. Ваши бесконечные драки. Она была другая.

– И я был другой, – буркнул Эмери, весь навалился на пассажирскую дверь и подпер щеку рукой.

Да, подумал Вес.

– И ты тоже, – добавил Эмери.

Вот это неправда, подумал Вес и заглянул в зеркало заднего вида. Пригладил без успеха волосы, сощурился, а потом распахнул глаза. Подумал: не так я и постарел. Можно подумать. Просто немного помятый. На работе такой вид непростителен, но для визита по делам, наверное, сойдет.

Дома и машины улетали назад. Бросился под колеса мост. Ветер трепал волосы, над головой висело густо-синее небо. Продувало. Вес сморщился и содрогнулся от чиха.

– Тебе необязательно тут жить, – сказал Эмери. Он дергал кожу у ногтя и глядел в район бардачка.

– А где же мне жить? – поинтересовался Вес. – А, понятно, я нарушил ваш покой и вашу семейную идиллию с твоей пассией!

– У тебя там работа, – сказал Эмери.

Уже нет, подумал Вес, сказано было: нам поступило еще одно предложение, а город у нас маленький, и штат небольшой, и вряд ли место будет вас ждать.

Это не будет – будет другое. Мало ли на свете далеких от отчего дома больниц.

Вес сказал:

– Дела неотложные. Не получится на них забить, как бы тебе ни хотелось.

– Ну дела, – сказал Эмери, – ну и что, сделаем – и...

– Ты несовершеннолетний, – сказал Вес. Глубоко вдохнул. Рукам стало слабо, он повесил их на руль, опустил плечи. Подумал: вот так. Сказал: – Пока ты несовершеннолетний, ты не можешь жить один.

– Я знаю, – сказал Эмери спокойно. – Нужен опекун. Мистер Бенедикт согласился.

– Он согласился приглядеть за тобой, пока я не приеду.

– Нет, мы говорили! Он сказал, что он будет по бумагам, а я буду жить сам. В доме. Он будет иногда проведывать. Я уже не ребенок и могу сам.

Мистер Бенедикт мог сказать мне это по телефону, подумал Вес, сжав зубы. Сэкономил бы время нам всем. А я бы звонил Эмери по скайпу. Сначала часто, каждый день, а то и дважды в день, а потом реже, и мы бы вернулись к обычному режиму раз в неделю-две или если случится что-то интересное. Или плохое, а больше сказать некому, и даже друг другу мы это не говорим, просто молчим дольше, чем обычно, и другой понимает и начинает стараться и болтать сам. Все равно про что.

Но Эмери теперь не надо и этого, думал Вес, трогаясь после светофора. Начались плотные кварталы, в уши бил шум, а в нос – бензин. У Эмери теперь есть зазноба и ее отец, благодетель. Зазноба утешает печали, благодетель благодетельствует.

А наследство разделим. Эмери там тоже должен был достаться приличный кусок. Вроде бы отец не покупал ничего большого и не имел долгов. И университетская заначка. И дом, конечно, тоже Эмери, он уже свил там гнездышко.

А комнату мою устроить, как было, его уговорила Антуан, думал Вес, паркуясь. Сунул в метр карточку, пока Эмери выбирался из машины. Потому что я бедный сиротка.

– Пойдем, – сказал Вес зачем-то, хотя Эмери и так шел рядом, сунув руки в карманы, по темной стороне улицы к скучному зданию.

Эмери все на него не глядел, и на стул, когда их пригласили в кабинет, сел боком, закинул ногу на ногу и отвернулся.

А чего я хотел, подумал Вес, я бросил его и уехал. Сначала в университет, потом в другую страну. А он остался с ним один на один. Без буфера. И у меня на стене висел Шэн Ли Ван, а у него – наверняка я. Помимо какого-нибудь еще китайца или корейца, который в свои четырнадцать не только уже получил диплом, но и имеет десять лет успешной практики.