Часть 1. Глава 4

Вес поднялся к себе, переоделся. Поделал наклоны, покрутил тазом, ударил воздух пару раз. Сел за стол, пошарил по ящикам. Достал слегка начатую тетрадку по фармакологии, отлистал на чистое, нашарил где-то рядом карандаш.

Посидел, бросил карандаш на тетрадь, встал. Сбежал по лестнице, заглянул мимолетно в гостиную. Со спинки дивана торчали босые загорелые ноги.

– Уроки тебе делать не надо? – спросил Вес.

Нога потерлась о ногу и убралась.

Куда-то все не туда свернуло. Я думал, я приеду, и мы будем как раньше, как когда я возвращался. С каждым годом, правда, у него было больше учебы и больше дел через дорогу, в доме Бенедиктов, и меньше времени на меня, но как-то мы все-таки... особенно когда отца не было дома.

Вес дернул дверь кабинета, сел за стол. Огладил столешницу. Подвинул кресло, выпрямил спину, как мог, уложил перед собою чистый лист, взял перьевую ручку, начал писать, выругался, затряс ею, поставил пятно и, наконец, вывел ясные буквы. План на... неделю. Недели хватит.

Устроить Эмери в группу. Узнать, какие тут есть. Проинформировать опеку. Забрать документы. Договориться с мистером Бенедиктом. Выбрать колледж, если он еще не выбрал, узнать про поступление. Открыть счет, с которого ему будет удобно снимать, а мне там – класть. Вес покачал ручкой на пальце. Так. Разобрать счета за дом, привести в порядок. Сделать так, чтобы было удобно платить самому. Что я могу сделать для него – так это такие вот вещи. Что еще? Что ему еще нужно?

Вес встал, оставил ручку поперек листа. Вышел из кабинета, подумал: доктор Уильямс-младший. Или Второй. М-мда.

Эмери, неудобно сунув руку под голову, далеко, лежал на локте, другую прятал между колен, подтянув ноги к животу. Зад торчал с дивана. Вес встал над ним и сказал:

– Сегодня выберем, завтра или когда там ближайшее занятие – пойдем на группу. Ты пойдешь. Я познакомлюсь с ведущим. Затем. Устроим с финансами. Ты меня слышишь? – Вес похлопал Эмери по пояснице. Тот скорчился совсем, уперся коленями и лбом в спинку дивана. Вес спросил: – Болит что-то?

– Нет. Просто.

– Раз просто, слушай дальше. Все дела я тут доделаю за неделю. Сложнее всего – с мистером Бенедиктом, подготовь речь. Я бы все-таки дал ему денег, положим, какую-то долю со счета, когда он станет доступен.

– Он не возьмет.

Вес вздохнул и сел у Эмери в ногах. Эмери подобрал их еще больше.

И что, подумал Вес. Что тут скажешь или сделаешь?

– Я скоро уеду, – сказал Вес. – Неделя на все про все. Будешь свободен. Только не забывай прибираться в комнате и делать уроки. И... все остальное.

– Я буду пристегиваться, – пробубнил Эмери в угол между сидением и спинкой. – Буду делать уроки. Все-все буду.

– Вот и молодец, – сказал Вес. Похлопал его по бедру деревянной ладонью.

– Тебе обязательно уезжать?

– Ты же сам слышал, непрерывно работать полгода. Там хорошие деньги, ради них можно постараться.

– Здесь тоже есть работа.

Вес хмыкнул. И правда. В Святом Игнатии, хорошо хоть, в другом отделении, нежели доктор Уильямс-старший. После интернатуры я ведь хотел остаться, потому что я уеду, а Эмери останется один... один на один, точнее.

Но ведь нет. Работать там же, где ты родился – это значит, ты не старался. Любой дурак так может. Ты должен превзойти предыдущее поколение, у которого ничего не было, которое достигло всего своим умом и прилежанием. Первое поколение с белой фамилией, первое поколение, рожденное здесь – достигло большего, чем отцы их, иммигранты, принадлежащие иммигрантским кварталам.

Манфредо Ластимоза прибыл, говорят даже – вплавь, без гроша за душой, с густым акцентом, совсем не здешний, и где только ни работал, и ничего не смог скопить и передать дальше, кроме гражданства и фамилии, женился-таки на бабуле Уильямс. И сын у них был – Уильямс, и сразу – Николас, потому что на резюме с чем-то ближе к правде смотреть бы не стали. Николаc Уильямс из-за матери получился посветлее, мог сойти, если не приглядываться, за японца, а японцы – это, как известно, хорошие и уважаемые азиаты, не то что филиппинцы. Николас Уильямс отличался в школе, а если не отличался, отец лупил его и правильно делал. И лупил не то что вас, а палкой! И по голове, и по пяткам, и по рукам. Это я вас еще жалею.

Николас Уильямс взял кредит на обучение и поступил в местный медицинский. В пятерке лучших на курсе, в десятке лучших выпускников, сразу ординатура. Сначала работа на подхвате, потом просто работа, потом конференции. Потом к нему на прием стали приезжать аж из других штатов. Женился, взял займ на дом. Двое детей. Жена высокая, как мачта, и белее некуда, скандинавские корни. Дети неравномерно посветлели: Вес больше, Эмери меньше. Глаза только вместе с эпикантусом никуда не делись.

Жена ушла после родов первого и после рака, который разъедает не только тело, но и семьи. Вернулась. Родила второго. И рак вернулся, и она умерла, когда младшему было шесть.

Дети должны добиться большего, чем родители, с таким-то стартом. Дом, а не тесная квартирка, из которой не вытравишь запах и муравьев. Любой университет, а не только местный подешевле. Никакой работы подростками, чтобы прокормиться, только учеба. Николас Уильямс следил, чтобы дети не упустили своих шансов. Вкладывай больше всех, потому что твои достижения будут преуменьшать, ведь ты не выглядишь, как все. Не общайся с не местными, это портит выговор. Будь лучше всех. Не распыляйся. Занимайся тем, что полезно. Музыка – полезно, в музыке тебе всегда есть куда расти. У него не было возможности заниматься музыкой, а они должны быть благодарны, что он нашел им учителя и купил инструменты. Языки – обязательно, кому сейчас нужен специалист без языков. Подготовительные курсы. Программы университетов. Научные лагеря. Ничего этого Манфредо Ластимоза не смог обеспечить своему сыну. Николас Уильямс все выстроил сам.

Сын никогда не должен стремиться быть как отец, он должен стремиться превзойти отца. Работать на том же месте, что и отец – это сделать вид, что у тебя была такая же жизнь, как у отца, а это не так, не смей меня позорить. Видеть тебя не желаю рядом со своим отделением.

Вес повесил голову и потер шею сзади. Сказал:

– Я буду оплачивать счета, только вовремя мне их присылай. Не ври про расходы. Я все покрою. Учись спокойно. Колледжем займемся завтра. Ты уже решил? Что там с той программой, тетка-то к вам приходила?

Эмери промолчал. Вес снова похлопал его по бедру. Оставил там руку. Сказал:

– И нечего на меня злиться. Я, что ли, так устроил, что нам надо еще поизгаляться, чтобы получить наследство?

– Нет, – сказал Эмери.

– Ну вот и все.

Эмери не ответил.

Ну вот и все, подумал Вес. Убрал руку с его бедра. Подумал: ему не придется ко мне привыкать, я уже бросил его один раз. Можно считать, что это еще длится первый, что там – одна неделя перерыва.

Ушел в кабинет. Оттолкнул кресло, повыдвигал все ящики, принялся выбрасывать из них бумаги, папки с документами, записки, старые ежедневники, пачки засохших ручек, скрепки россыпью. Пробубнил под нос: порядок в доме – порядок в делах. А сам-то... Нам приходил, выдвигал ящики, заглядывал в стол, тумбочки и шкафы, и если что-то скомкано и брошено, или не на месте, или навалено так, что закрыть надо постараться – ух что было! Добавляете мне и себе работы! Можно же сделать правильно, почему бы не сделать правильно? Это секунда – убрать на место, почему вы ленитесь? Не позволю лениться в этом доме. Начинается с малого. А потом будете врастать в диван и заплывать жиром и жить на пособие.

Вес приподнялся, записал на листе на столе: разобрать его вещи. Эмери это лишняя головная боль, да и когда еще он этим займется. За неделю успеем. Раздадим, выбросим, отдадим на переработку.

Вес сходил за тряпкой, протер ящики, развернул мусорный мешок и принялся вытаскивать из кучи бумаг важные, складывал стопкой, а неважные сминал и отправлял в мешок. Туда же – засохшие потрескавшиеся ластики, огрызки карандашей, полупустые коробки от степлерных скрепок. Какие-то счета столетней давности, письма про заседание присяжным... он ходил, Эмери рассказывал. Очень ему это понравилось: долг, мол, человека и гражданина. Даже операции свои перенес. А на самом деле – ты судишь, осуждаешь, говоришь, как и в чем кто-то не прав, а тебе смотрят в рот, а потом швыряют подсудимого в тюрьму или наоборот, отпускают – потому что ты так сказал. Что бы не пойти. Это то, в чем ты хорош, думал Вес.

Сказал про себя: был. Был хорош. Все, конец. Сейчас вымету тебя из этого дома.

Сколько говна... Вес скомкал очередной проспект таймшера. А на столе-то все идеально, стол видят люди. Сколько говна...

Коробка с ручками распалась в руках, ручки сыпанули на колени, одна ускакала под стол. Вес с силой пихнул те, что остались в руках, в мешок, полез за ней под стол.

– Миссис Кокс месяц не трогала ничего в комнате у мистера Кокса,– сказали голосом Эмери.

Вес дернулся, врезался затылком в крышку стола, упал обратно на пол и полежал в молитвенной позе, держась за голову и часто дыша в рукав. Вылез по ковру вперед.

Эмери сказал: извини.

– Ты откуда знаешь про миссис Кокс?

– Ей помогали все соседи, потом на поминках были разговоры. Я слушал. Подруги пришли разбирать его вещи, она сама не могла, говорят.

– Понятная человеческая реакция.

– Да, – сказал Эмери. – Нам тоже подождать, может?

– Боишься, что скажут соседи?

– Нет. Просто...

Вес оглянулся на стол и на разбросанное по ковру его содержимое. Сказал:

– Надо устроить гаражную распродажу. Кстати, из гаража тоже все выкинуть. – Повернулся к Эмери. Сказал: – Тут ничего интересного. Ты... хочешь что-то оставить себе? Тут просто бумаги, скучное всякое дерьмище.

– Я не поэтому. Просто так сразу...

– А когда еще этим заниматься? Сколько должно пройти?

Эмери пожал плечом. Подошел мимо него к столу, потрогал календарь. Сказал:

– Не знаю. Наверное, сколько-то. Как почувствуем, когда правильно...

– И когда это будет? Ты хочешь жить с этими вещами? Чтобы что?

Эмери пожал плечами еще раз.

– Мы знали, что он когда-нибудь умрет. Все. – Вес подошел, положил руку ему на плечо. Тут же убрал, подумал: это еще что за опекающий жест. Сказал: – Все, все кончилось. Какой смысл жить в этом дольше?

– Не знаю, – сказал Эмери. – Нормальные люди вон...

– Ну-у, нормальные люди... – Вес провел ладонями ему по плечам, по рукам. – Походишь на группу, тебе там все расскажут. Как это бывает у нормальных людей.

– Не хочу на группу. Что я там буду делать. Что рассказывать?

– Не знаю, – сказал Вес, снова потянулся. Осадил себя: отвык, а я его хватаю. Сказал, убрав руки в карманы: – Как это произошло вообще, каково тебе было. Все дела.

– Я не знаю, – сказал Эмери. – Каково мне?

Вес промолчал. Эмери спросил: а тебе?

– А мне нормально, – сказал Вес. – Лучше всех. Можно подумать, мы с ним общались. Слушай, не заставляй себя. Нет – так нет. А на группе просто посидишь. Нужна оттуда справка, письмо в опеку, а то будут проблемы.

Эмери закивал. Спросил: тебе помочь? Вес ответил: давай, если хочешь. Вместе быстрее разгребем.

Макулатура отправилась в отдельную стопку, Эмери принес веревку и принялся ее вязать. Сказал: в пакетах у нас не любят, пакеты – пластик, а сдаем в бумажный ящик.

Они вынесли к двери четыре стопки бумаг, принесли из подвала коробку и набросали еще и в нее. Не полностью, так что отставили в угол кабинета, чтобы заполнить мусором из других комнат.

Ты умер, и все, что ты имел – это мусор. Кроме того, что можно продать или использовать. Но лучше – продать и купить новое, потому что на твои вещи налипли воспоминания. А никому не охота тебя вспоминать.

После уборки Эмери пропал. Вес отправил ему сообщение: ты где? Эмери скоро ответил: у Ёлки. Вес написал: когда уроки будешь делать? Взял у нее задания? Эмери ответил: взял. Мы сделаем вместе.

Совсем уже, подумал Вес. Миллениалы, правильно говорит этот дурак, индюк. Вцепились друг в друга, все вместе, не оторвать друг от друга. А ведь предыдущие поколения так старательно растерли романтическую любовь в пыль. А вы не цените их достижений.

Нормально, подумал Вес, гуляя по дому. Хорошо, что у него есть кто-то. Кто... вон, обнимать будет, хотя что за бессмысленное, в самом деле, занятие. Он встал на пороге главной спальни. Подождал. Внутри было тихо и даже не горько. Все, что ты нажил – это мусор, сказал Вес под нос, переступил порог. Сдернул покрывало с измятой кровати, скомкал. И простыню на пол, и подушки, пока кровать не осталась голой, а из-за кучи белья стало неудобно ходить. Умер-то ты не тут. Не на кровати, около. Вес повернулся к двери, подумал: вот туда полз. Не дозвался никого и шмякнулся. А что же телефон? Что же ты не продумал этот момент, зная свое заболевание и риски, не поставил тревожную кнопку, как делают старикам?

Потому что ты не старый, о нет, никто не смел тебя так называть.

Вес пнул ком белья. Подумал: стирать не хочу. Кто будет на этом спать. Сжечь, да и все. Мусор.

А мои рубашки и детскую одежду не сжег, а отдал в ящик для бедных. Потому что всегда есть те, кому повезло меньше, но они не сдаются и добиваются почти таких же, как вы, результатов, а вознаграждены за них меньше. Сейчас. А в перспективе больше, потому что вознаграждается трудолюбие. У вас есть трудолюбие? Или на всем готовеньком?

Как вы хорошо дружили с мистером Хоббсом, подумал Вес, разглядывая прикроватные тумбочки, прямо две половинки одной души. Переставил лампу, оставив чистый круг на пыльной поверхности. Задел фотографию рыжеволосой женщины. Тогда у нее еще были волосы.

Хлопнула входная дверь. Вес подошел к окну, раздвинул жалюзи. На дорожке никого не было. Эмери вернулся без провожатых. Надо же.

Вот от него что-то останется. Хотя бы его первая любовь. А от меня – тоже один мусор. Коллеги меня и не знали, наставник забыл, арендодатель сдал квартиру другому такому же умнику и не заметил разницы. Что я бы работал там, за океаном, что здесь, только здесь все хотели бы еще и скидки. И сделал бы все, как он хотел, новые операции, статьи в журналах – и что? Вес повернулся и принялся смотреть на полку с журналами. Наклонил голову, стал разбирать надписи на корешках. Подошел, стащил с полки первую тройку – и на пол. Один журнал упал на ногу, Вес пнул его прочь. Мусор. Одни обиды.

И от меня. Единственной моей семье, которая могла бы быть.

Все в мире стремится к справедливости, трудолюбие вознаграждается. А я не был трудолюбив, я вообще ничего не сделал для него. Бросил. Могли бы жить вдвоем, ходить купаться на озеро... не сейчас, конечно, холодно сейчас.

Тебе тоже сейчас так противно, спросил Вес шепотом. В том аду, куда тебя определили. И не от адского пламени, а от того, что ты не можешь ничего уже сделать. Исправить и переиграть. А? Доктор Уильямс. При таких кондициях можно обойтись и без огня. Ад сэкономил бы на топливе.

Раздались голоса, шаги за дверью. Вес повернулся к проему, приготовился говорить Эмери разогревать обед, но вместо него в дверях объявилась девица Антуан. Закрыла за собою дверь. Объявила громко:

– Мне надо с тобой поговорить!

– Это к гинекологу.

– А чего к гинекологу, почему сразу не в ювелирный? Раз уж мы пропускаем кино и ужин, и сразу лезем в трусы.

Вес сощурился. Антуан вздохнула. Она переоделась из школьной формы в колготки и шорты сверху, и свитер крупной вязки, который Эмери когда-то хотел, но ему сказано было, что это на девочек.

– Почему к гинекологу? – спросила Антуан усталым тоном, словно это Вес ее утомил.

– Или к маммологу, – сказал Вес. – Я больше вырезаю, чем диагностирую. Ну или могу вскрыть и посмотреть.

– Спасибо. Приятно. Это как подарок своими руками, раз мне ты ничего отдельно не привез.

– Серьезно. Ты чего-то хотела? Медицинских советов не даю без осмотра, осмотр – в кабинете, а не тут.

Антуан оглядела комнату, белье и журналы на полу, и сказала:

– Да-а... не стоит попадаться тебе под горячую руку. Р-раз – и все разнес! Ух, страстный мужик!

И дверь, главное, закрыла. Вес невзначай попятился к окну. Плотно сложил руки на груди. Антуан перешагнула через простыни и подошла к нему впритирку.

– Где Эмери? – спросил Вес быстро. Убрал руки на подоконник, и сам прижался к нему задом.

– А зачем тебе Эмери? Вот интересно. – Антуан уперла руки в бока и совсем ввинтилась в него, только что не задевала свитером. Стояла она чуть сбоку, и Вес скользнул от нее влево, мимо кровати и к двери. Антуан перепрыгнула постельное и загородила ему выход на волю. Сказала: – Ты не слышал? Надо поговорить.

– Тогда говори. По делу. Что?

– То, что ты обалдел так делать! Он твой родной брат!

– Что... а. – Вес опять сложил руки на груди. Подумал: Эмери уже все разболтал ей. А хотя ее это тоже ведь касается. Он сказал: – Что, ревнуешь, что у твоего папы появится второй ребенок? И тебя будут с ним сравнивать?

– Что за бред? При чем тут ревную? Да если б у меня был брат!..

– Ну вот. Наслаждайся. Еще и денежный бонус. Наверное, отец с тобою поделится. Мы обговорим сумму. Сплошные выгоды.

Антуан смотрела на него исподлобья и дышала часто, словно только что закончила бегать круги на школьном стадионе для разминки.

Сказала:

– Ты говно. Тебе этого никто не говорит, а я скажу. Ты говно.

Знаю, подумал Вес. Эмери тебе на меня уже нажаловался. Как жаловался мне на отца. Сразу видно, кто чей близкий и кто чей повод для грусти и обид.

Но все равно он сказал:

– Ты кто такая, чтоб так разговаривать со старшими?

Антуан ударила себя в грудь, выбив из свитера пух, и сказала:

– Да если б у меня был брат! Я б его никогда не бросила! Как по мне, катись вообще, на хуй ты нужен, но ты нужен. Ему! Он только о тебе и говорил!

– Да конечно.

– Да! А ты... Как так можно?! Когда он родился, ты уже был! Ты его видел мелким! Если бы у меня был младший брат!.. Но у меня его нету, а ты не понимаешь, как тебе повезло. Вы же можете теперь жить нормально, я знаю, как вам было, я все видела же тоже, но теперь все закончилось, вы можете жить так круто! Целый дом ваш! Делайте что хотите!

– Ты упрощаешь. В силу возраста.

– Иди ты в жопу, древний старец! – Она снова побила себя по груди. – Если бы у меня был брат, я бы никому его не отдала! Нам было бы так хорошо, так круто вместе! А если бы мы жили сами по себе, одни – о-о!

Вес пожал плечом. Подумал: ну да. Можно бы было делать все, что мы всегда хотели, но не могли, потому что он бы узнал. Или делали, но тайно, а теперь можно не прятаться.

– Тебе работы жалко? – напирала на него Антуан. – Что, пристроился хорошо – и это все, что тебе надо? Работать можно и тут!

– При чем тут работа? Не в этом дело. И вообще, что ты понимаешь?!

– Все я понимаю! Я вижу, какой он... как ему... как он тебя ждал! Только и говорил! Как теперь все будет хорошо! Сил нет смотреть, как ты все портишь. Ты же... ты меня гонял от него, потому что я его пиздила.

– И сейчас бы гонял!

– Сейчас я уже его не пизжу. Слишком стал ловкий. – Антуан кашлянула. Сказала: – Я же видела, как ты с ним, ты не был таким. Что случилось? Невесту завел, и она тебе мозги пилит пополам, что вам не нужен прицеп?

– Какая невеста? С чего ты взяла?

– Тогда объясни! Почему? Какого хрена?

– Такого хрена, что с чего я буду объясняться перед какой-то пиздючкой?! А ну!

Он протянул руку.

Антуан выставила ладони и расставила ноги, словно заняла стойку. Сказала грозно:

– Я тебя завалю. У меня пояс.

– Начальный. Ты бросила. Это было еще при мне.

Антуан засопела. Вес убрал руку, и она свои тоже опустила. Сказала:

– Просто интересно. Как люди могут вдруг стать таким говном. Такая у вас была любовь, а теперь что? Как она могла куда-то деться?

– Тебе-то что? Тебе-то какое дело?!

– Такое, что когда обсирают твоих детей, мужа или друзей, ты не будешь стоять в стороне!

Мужей себе выдумала, подумал Вес. Пожениться успели. Надеюсь, не официально, хотя кто бы их пустил.

Вес вдохнул и подержал воздух в раздутой груди. Антуан разобрала нападавшие на лицо прядки.

– Все, это не развлекательно, – сказал он и попытался шагнуть мимо нее к двери. Загородился плечом. Антуан будто не заметила, втерлась между ним и створкой. Вес все-таки ухватил ручку и совсем оттолкнуть себя не дал. Сказал: – И никого я не обсирал.

– Ну обижают. Какая разница. Ты же был нормальный, я помню.

– Ну а теперь ненормальный.

– Да почему?

– Да я откуда знаю, почему?! – Вес отпихнул себя от двери и от Антуан подальше, споткнулся о наволочку, чуть не кувырнулся. – А, чертовщина! Что ты пристала! Ничего уже не исправишь!

– Я думала, это не надо исправлять. Умер и умер, ну жалко, конечно, все-таки родной...

– Да не умер он! – Вес хлопнул себя по груди, подумал: зеркало. Зеркалю. Как пациентов в приемном покое, чтобы увести их мысли от боли. И еще подумал: что за истерики. Сказал тише: – Ты тут живешь, не вылезая, ты не видишь, что ли? Один умер, приехал другой. Ты сама сказала.

– Да ну, мало ли, что сказала.

– Мне самому это совсем не симпатично, – сказал Вес. – Орать на него, и пугать, и все это... Поэтому отвали от меня, живите сами, и живите хорошо. Не буду я. Чтоб он меня ненавидел.

Антуан фыркнула. Вес сунул руки в подмышки. Антуан взялась за низ свитера, повесила руки, натянув, как свинцовыми грузами. Через петли показалась желтая футболка.

– Он тебя не ненавидит, – сказала Антуан. – И не будет. Ты что.

– Ты думаешь, мне самому нравится? Я не знаю, откуда это, – Вес крутнул кистью себе около виска.

Подумал: ничего страшного. Я скоро уеду, и за расстоянием не станет этого разговора с нею, и не будет иметь значения, что она что-то про меня узнала.

– Оттуда, – сказала Антуан. – Долгий перелет, дела, дернули тебя, вот ты и злой, как шакал. Тоже мне, загадка века. Отдохнешь, отожрешься, будешь снова нормальный. То есть, ты никогда не был особенно веселым и душой компании, да и дружелюбным, и...

Вес хохотнул. Антуан улыбнулась. Перешагнула через белье, забралась на голую кровать. Встала на колени, напружинилась, попрыгала. Похлопала ладонью рядом с собой, по ближнему к двери краю. Вес прижал ладонь ко лбу и плотно провел по лицу.

Садиться не стал. Взялся за шею под ухом. Сказал:

– Дело даже не в этом. Уже все сделано.

– Чего там сделано? Ты еще не уехал. И папа еще не согласился.

– Не бросит же он бедного сиротку?

– Эм тебя очень ждал, – сказала Антуан. – Серьезно. Был бы у меня младший брат...

– Ты бы так не говорила. Воображаемые родственники, которых мы воображаемо обещаем любить – это не аргумент. В мыслях все очень просто. На деле...

– Он тебя очень любит.

– Прекрати. Этим не бросаются.

– Тоже мне, загадка века номер два! Он сам мне все уши прожужжал. И какой ты клевый брат.

– Был, – поправил Вес.

– Почему был? Что случилось-то? Он же клевый тоже, он такой же, как был, что тебе так вдруг поперек? Ну вырос, ну вон красивый стал... – Антуан сделала бровями.

– Что ты несешь, – сказал Вес негромко. – Знаю я все. Я его тоже люблю.

– А? Что ты там бормочешь?

– Слушай, душеспасительница, тебе заняться совсем нечем? Помогла бы отцу.

– Папа сам категорически запретил мне помогать в его делах. В его делах нежелательно иметь взрослую дочь.

Да какая ты взрослая, подумал Вес. А туда же. Как будто все знаешь и все сейчас разрулишь. Насмотрелась сериалов.

– Ну все, – сказал Вес. Дошел до двери.

Антуан тут же вскочила с кровати. Сказала:

– Не все! Ничего не объяснил, только нагнал туману. Тебе лень быть за взрослого? Ты не хочешь жить в этом городе? В этом доме?

– Дом не так плох, – ответил Вес. Добавил про себя: только сжечь все в этой комнате. И будет можно обитать.

– Тогда в чем дело?

– Да какая разница?!

– Такая, что с людьми что-то случается, раз они становятся говном, просто так это не происходит.

– Да, – сказал Вес. – Со мной уже все случилось. Я тоже думал, приеду, станет, как раньше. Но как раньше не станет, потому что я приехал, чтобы стать опекуном. Взрослым, отцом здесь. Стать отцом – стать им, и оно даже не спросило. Само. – Он похлопал себя по груди. – Как будто вселилось.

– Длинный перелет, – повторила Антуан.

– Да при чем тут!.. Я и раньше ездил и уставал. Не было такого. Это не один неудачный день. Это много лет было вокруг. Впиталось. Было бы странно, если бы нет. Известный феномен. Смотрела «Ходячих»? Ну вот. Один зомби отравляет все вокруг. Как у них на ферме в колодце. Один ломает все вокруг, корежит всю семью. Как беда, как что-то очень плохое... даже если хорошие отношения. Были. Все равно это все изуродует. Этой херни больше всего во мне. – Он переглотнул, взял паузу на секунду. Сказал ровно: – Так что я поеду, а вы оставайтесь.

– Ты поэтому его не позвал с собой жить?

Вес прерывисто вздохнул. В груди приморозило. Он подвигал плечом, боль не разошлась и не отдавала в конечности. Просто было тяжело, и словно напился лимонаду со льдом.

– Он... часто об этом говорит? – спросил Вес, поморщился внутри от своего слабого тона. Говоришь, как дебил. Плохая дикция заставляет людей тебя презирать. Соберись.

– Нет, – сказала Антуан. – Просто я знаю, что у вас был такой разговор. Он... расстроился, да, но потом ничего.

– Ну да.

– Так почему?

– Потому что как ты это видишь? Это побег несовершеннолетнего из дома. Мы уже пытались. Ну и что бы, он жил у меня, а этот... отец объявил бы в розыск, и нашел, и мы бы судились за опеку. А у меня съемное жилье и только-только работа, и никаких накоплений на колледж ему. И кто бы выиграл? А попало бы всем. И ты, со своим папашей, представить не можешь этого «попало»!

– Могу, – буркнула Антуан.

Вес махнул рукой. Всегда была и всегда будет эта стена между детьми, которых и пальцем не трогают, и между ними. И те, которых не трогают, будут посмеиваться над твоими слезами в классе над «удовлетворительно». Потому что не знают, что тебя ждет дома. Или знают, но им это тоже весело, ведь у них по-другому, и они поэтому тебя превосходят.

– Ты ему говорил? Вот прямо с аргументами? – спросила Антуан. – Почему не можешь.

– Да. Кажется. Наверное. Да это должно быть ясно. Это просто такая мечта была. Присказка. Что первый, кто съедет, заберет второго. Не случилось. Не работают такие штуки в реальной жизни.

– Тогда в чем проблема?

– В том, что я должен был! – Вес стиснул кулак. – Какая разница, получилось бы или нет, это для ума, а сам, внутри, себя не уговоришь не обижаться и не ненавидеть. Я все равно его бросил, все равно так получается! Он все равно остался тут с ним один!

– О, Иисус Сладчайший.

– Хватит! – Вес отопнул от себя белье, взялся за дверную ручку опять. Подумал: сколько уже я не могу отсюда выйти. Что за газовая камера. – Повеселилась – и хватит. Иди поиграй в Опру где-нибудь в другом месте.

– Ты путаешь Опру с кем-то, – сказала Антуан. Выскочила опять вперед него, но не стала загораживать дверь, а открыла сама, сначала высунулась, а потом вышла первой, не открывая створки слишком. За дверью раздалась короткая возня и стук. Вес подумал: что она там, споткнулась, вышел следом. Антуан мелькнула около лестницы и пропала.

Ну вас всех к чертовой матери, подумал Вес, вернулся в комнату, сгреб белье и потащил тоже к лестнице и вниз, наступая на простыню, и мимо подвальной двери на задний двор. Сказал себе: чтобы не распускать сопли, мало просто себе это запретить. Нужно отвлечься, заняться делом.

И сопли, и стыд, что разоткровенничался с девчонкой. Не стоило. Даже если расстояние все сотрет.

Он вернулся в дом и наверх, в опустевшую комнату, и принялся сбрасывать с полки остальные журналы.