Часть 1. Глава 3

– Везалий и Эмпедокл, – сказала инспекторка, разглядывая документы. Она оказалась моложе, чем звучала по телефону, и ее легче было представить не в сером брючном костюме, а в футболке и шарфе, и прыгающей под музыку в полутьме, и чтобы дреды тоже прыгали, подскакивали с плеч. Сейчас они были собраны в узел. Инспекторка переложила бумаги и сказала: – Красиво. Почему именно так, есть какой-то смысл?

– Везалий Андреас – отец нынешней анатомии, – сказал Эмери, сев нормально. – Все, что мы про анатомию и про тело знаем, заложил он. Он чуть ли не первый начал вскрывать людей.

– А Эмпедокл был чудотворец и повелитель ветров, – сказал Вес. – Поэт и философ. Кто-то говорил, что даже бог. Описал внутреннее ухо, исследовал респираторную систему, зрение, оптику, много чего еще. Четыре западных элемента природы – это тоже он.

– О, – сказала инспекторка. – А меня мама назвала как шпионку из сериала. Ха-ха.

Вес пригляделся. На бейджике на груди значилось: Элис. Не помню такого сериала, подумал Вес. С другой стороны, про шпионов я знаю только Бонда, и вряд ли девочку назвали бы Джеймс.

– Мама хотела по-другому, – сказал Эмери. Подтянул себя на стуле выше, уперся в край и повесил голову, словно нацепил на плечи-вешалку. Волосы свесились на грудь.

– Успешного ребенка надо называть успешными, даже великими именами, – сказал Вес.

Инспекторка долго на него смотрела. Потом повернулась к Эмери. Спросила:

– Ты не против жить с братом?

Эмери пожал плечами.

Сейчас лишат меня всех прав, какие у меня есть, подумал Вес. Если они есть. Но я и не заслужил никаких прав, так что это будет только справедливо.

Все в мире стремится к справедливости.

Инспекторка шуршала бумагами. Проговорила:

– А вы учились не здесь...

– Совершенно верно.

– А потом работали за границей.

– Не сразу. Сначала интернатура в Святом Игнатии. Там должна быть... – Вес привстал с кресла, протянул руку, но инспекторка уже нашла. Сказала:

– С такими квалификациями мы можем не волноваться за материальную сторону вопроса.

– Еще наследство, – сказал Вес, – мы сегодня увидимся с поверенным по этому вопросу.

– Жилье?

– Дом. Он в собственности, заем выплачен. Если этот... отец не подложил нам свинью, дом должен остаться нам. Эмери.

Эмери покачал головой, так что волосы заколыхались. Потом откинулся на спинку кресла и стал смотреть на верхнюю полку стеллажа у самого потолка, где висела пыльная блестящая гирлянда. Откинул голову на спинку.

– Эмери, – шикнул Вес и пихнул его коленом в колено, – сядь нормально.

Эмери сел нормально. Инспекторка сказала:

– Против членов семьи у нас обычно нет возражений.

– А не членов?

– Вес... – сказал Эмери негромко, и Вес продолжил быстрее, чтобы сказать то, что брат хотел сказать, потому что взрослого послушают скорее, чем ребенка: – Против соседа, давнего хорошего знакомого.

– Это который Кристофер Бенедикт?

– Это который да.

Инспекторка медленно кивнула. Сказала:

– Можно и так, если вы, например, не можете по каким-то причинам проживать здесь и решать повседневные вопросы.

– Вес...

– Допустим, не могу, – сказал Вес. – Можно назначить мистера Бенедикта? Он хорошо справился.

– Для этого нужно, прежде всего, согласие самого мистера Бенедикта. Мы же не можем так осчастливить его без его же ведома, хо-хо!

Эмери не засмеялся. Вес тоже. Инспекторка кашлянула, собрала бумаги в стопку и сказала:

– Я переговорю с... Эмпедоклом наедине. Это недолго. Подождите за дверью, я вас приглашу.

Вес встал. Эмери молчал и глядел на сложенные на коленях руки. Лица не было видно за волосами. Вес сказал:

– Называйте его лучше Эмери.

Вышел. Отыскал кресла, сел напротив оббитого по углам столика без журналов. Достал плеер, размотал наушники, включил аудиоурок. Поморщился. Французский... Может, это судьба. Может, мне светит именно франкоговорящий регион. Хотя около озера было хорошо.

Да мало ли там озер...

А ведь в последние звонки все было как будто нормально. Эмери был тише, чем обычно, поэтому говорил я, думал Вес, пропуская мимо ушей «Авэ вуз ан рюм?», зажал кнопку «назад», переслушал. Подумал: я показал ему вид с балкона, рассказал про операцию, как пришивали одному идиоту руку после аварии. Стукал по себе: вот так прямо, выше локтя отсекло. Эмери посмеивался: круто. А про приезд не говорили, и про житье вместе.

Значит, не нужно никакого житья. И приезжать было не нужно. Отговорился бы работой, стартовавшей карьерой, тем более, ни слова вранья. Мистер Бенедикт бы справился, все равно скоро Эмери ему будет не чужой человек, а зять, если молодые не разосрутся на пустом месте, как это любят делать, судя по телевизионным драмам, подростки.

А я буду иногда по скайпу показывать ему Женеву, потому что теперь почему бы не Женева, рассказывать, что без собора город не город, и Альпы вдалеке... а он мне будет рассказывать истории про школу, потом про колледж. Переставит все в доме, снесет пару стен. Я приеду к нему на свадьбу, и мы не будем знать, о чем говорить, и будем поэтому выпивать, а супруга его будет считать дни, когда я уеду, потому что без меня он столько наверняка не пьет. И кто я такой, чтобы претендовать на большее. Тот, кто его бросил жить с отцом наедине. А он ведь стал еще хуже после мамы.

И Эмери меня никогда не простит, подумал Вес, выключил плеер. Подумал это еще раз и улыбнулся. Да. И правильно сделает. Хорошо.

Эмери вышел из-за угла сутулый, и свитер на нем висел еще больше. Он встал у столика, подождал, пока Вес вынет наушники, и сказал:

– Тебя там просят.

– Подожди тогда тут, – сказал Вес, глядя на него, пока Эмери отводил глаза. Вес захлопал по карманам, сунул ему купюры. – Вот, купи себе какао или что-нибудь, где-то тут должен быть автомат.

Эмери кивнул и сел. Вес принялся сматывать наушники. Хотел спросить: зачем ты тогда притворялся, что все нормально? Звонил, встречал, и комната... ну ладно, комната это Антуан, а вообще? Я не он, со мной не надо притворяться. Ты ведь знал это когда-то.

Вес спросил:

– Что она, допрашивала тебя?

– Нет. Немного. – Эмери пожал плечом, натянул рукав на ладонь и принялся дергать манжету. – Не бьешь ли ты меня.

– И как?

– Не бьешь.

И на том спасибо, подумал Вес и развернулся к коридору.

Сказал, еще не сев в кресло:

– Я готов все подписать.

– Что именно? – инспекторка Элис сложила руки на бумагах.

– Все, что там нужно, чтобы мистер Бенедикт смог...

– То есть, подписать отказ от ребенка, у которого и так случилась большая потеря в семье?

– Знаете, что, – сказал Вес, посмотрев на часы. – Эта «потеря» – лучшее, что вообще происходило.

Инспекторка тоже подалась вперед, легла грудью на стол и сказала с азартом:

– То, что у вас были конфликты с отцом, не значит, что они были и у вашего брата. – Да что вы знаете, подумал Вес. Отодвинулся вместе с креслом, закинул ногу на ногу. Ущипнул манжету рубашки. Инспекторка сказала: – У мальчика поменялась вся жизнь. У вас тоже, даже если вы уже не жили с родителями... с родителем. Но вы уже не в том возрасте, чтобы мы заботились о вашем благополучии, барахтайтесь сами как хотите. – Вес усмехнулся, инспекторка Элис тоже. Продолжала: – При большой утрате неизбежен кризис. Снижение оценок, трудности в учебе и общении, опасное поведение. Сосед, думаете, будет за всем этим следить?

– Почему бы нет? Мы получим наследство, я компенсирую ему все труды.

Инспекторка глубоко вздохнула. Сказала:

– Я понимаю, что у вас работа и личная жизнь...

– Работа, – сказал Вес.

Инспекторка поерзала в кресле и поправила бант на блузке. Снова налегла на стол, сказала:

– Вы единственная семья, которая осталась у мальчика. Сначала отец, потом и вы, и если отец умер, то вы пытаетесь отказаться, сами, сознательно. Какое послание это должно транслировать Эм... Эмери?

– Что мне не все равно, чего он хочет, – сказал Вес.

– И чего же он хочет?

– Жить, как сам решит.

– Никто не хочет остаться один.

– О-о! Каждый хочет остаться один! Чтобы его оставили в покое. Прекратили надзирать. Это универсальная мечта.

– Не додумывайте за мальчика, – сказала инспекторка. – У него сейчас трудное время, не надо использовать его плохое поведение как повод, чтобы отказаться от своих обязанностей.

– Он отлично себя ведет.

– Тем более. – Инспекторка подергала мышкой, начала что-то набирать на клавиатуре. Сказала: – Но не рассчитывайте на это особенно, поведение может испортиться, как я уже говорила. Вспышки гнева, плохие оценки...

– Эмери отличник.

Инспекторка сделала лицо, похожее на какой-то мем, и спросила:

– Это как-то связано с тем, что «успешные имена дают успешным людям»?

– Непосредственно.

Инспекторка кивнула.

– Я так и подумала. Если всплыли эти слова: успешный, успех, то пиши пропало. Все родители хотят этого детям, но вслух и в таких выражениях говорит только особая категория. То, что говорят вслух, хорошо показывает приоритеты. Имена тем более.

– Вот видите. Дайте ему порадоваться, что все это закончилось.

– Вы ведь в курсе, что он обнаружил тело? И был с ним в доме несколько часов.

Вес кивнул. Подумал: интересно, как это было. Отличается ли от чужих мертвых в морге или нет.

– Мальчику обязательно нужно походить к терапевту или в группу поддержки. Обязательно – я имею в виду я приду и проверю, – сказала инспекторка и посмотрела на него как будто поверх очков. – Потом мне нужно будет письмо от терапевта или ведущего группы, посмотреть, как дела. Ну и разумные требования к одежде, питанию. Вы не имеете права телесно наказывать брата, игнорировать его эмоциональные нужды, препятствовать учебе и здоровому развитию.

– Слушайте, он сам вам наверняка сказал...

– Не сказал.

– Стесняется. – Вес похлопал по ручке кресла. – Давайте кто-нибудь другой.

– У вас уже куплены обратные билеты?

– Нет.

– Ну вот и все. – Принтер загудел и зашуршал, инспекторка отъехала в кресле и взяла из него бумагу. Принялась на ней что-то заполнять. – Вы родственник, со всех сторон положительный. Чего вы ожидали? Да, это неожиданно, и я искренне понимаю: у вас карьера, девушка...

– Какая девушка?

Инспекторка бросила на него быстрый взгляд, выпрямилась так, что блузка натянулась, и продолжала:

– Свои планы, а тут на вас свалился младший брат, и все разрушил.

– Да не он на меня свалился, – сказал Вес, – а я на него. Это наше общее с ним соглашение. Он сам просил.

– А вы больше принимайте на веру слова травмированного мальчика, который от вас отвык за несколько лет.

Вес закатил глаза. Похлопал по ручкам. Сказал:

– Понятно.

– Придете потом с тем, кого хотите назначить, и мы его рассмотрим, – сказала инспекторка легко. С грохотом шлепнула на бумагу печать, отложила, шлепнула на вторую. – Думаете, вы первый такой? Видели бы вы, что тут устраивали семьи, которым приходилось принять ребенка почившей тетки или сестры. Предлагали даже денег, чтобы я нашла официальную причину не назначать опекунство.

– Но вы все равно назначали.

– Временно. Не против воли, конечно! И я потом часто ходила проверять и разговаривать с детьми. Иногда их приходилось снова забирать. А иногда все устраивалось хорошо. Нужно время привыкнуть. Посмотрим, что будет после терапии. – Она протянула Весу бумагу, сказала: – Вот с этим через неделю ко мне, я выдам вам документы, а пока можете пользоваться этим как временной заменой, если надо где-то предъявить. И ожидайте неожиданного визита!

Вес сложил бумагу, встал, сунул в карман.

Инспекторка поправила волосы. Сказала:

– Доктор Уильямс лечил мою пра-пра. Она прожила намного дольше, чем мы думали. Не зря мы стремились к нему попасть, а это было трудно.

Тебя должны знать как специалиста и предпочитать тебя другим. Ты должен быть лучше, а не один из многих, безымянных, к которым идут, когда все равно, к кому идти.

– Люблю врачей, – сказала инспекторка.

– Да, – сказал Вес. – Все любят. Особенно в конторах, где он лечил чью-нибудь прабабку. В конторах, где пихают детей в семьи, которые им не рады, и ждут, когда привыкнут. И вот так мы... Эмери всю жизнь и привыкал. И не доктор Уильямс был обязан заботиться о детях, а мы обязаны с ним жить. Государство сказало, что мы обязаны. И никуда не денешься. И Эмери теперь никуда не денется, да? Главное, чтобы родственник, и чтобы условно-положительный.

Инспекторка глубоко вздохнула, блузка перестала натягиваться и пошла складками. Сказала:

– Мальчик не протестовал. Если бы протестовал, мы проявили бы внимание.

– Говорю же, он стесняется. Вы дали ему понять, что он может выбирать? Даже я не могу, оказывается, ни для себя, ни для него. И раньше было, что ничего не изменишь, и сейчас ничего не изменишь, жри что дают, терпи то, что есть, потому что никто не хочет вмешиваться, пока это выглядит прилично. Не убежишь, значит. Ни тогда, ни теперь. Может быть, я такой же, Николас Уильямс дубль второй?

Инспекторка потерла переносицу и сказала совсем другим, чем прежде, голосом:

– Мы вчера ездили изымать детей. Четырех, один совсем маленький. У всех дистрофия и авитаминоз, вши и побои, у маленького пороки развития из-за зачатия и беременности под веществами. Отчим наркозависимый. Мать пока не нашли. Так что я сегодня особенно плохо воспринимаю пламенные жалобы от выпускников Лиги плюща.

Вес поджал губы и вышел. Инспекторка не стала ждать, застучала по клавиатуре. Вес прикрыл дверь.

Эмери вытянул из манжеты нитку и, держа конец зубами, дергал ее, как струну. Нитка все больше вытягивалась из рукава и не звучала.

– Ничего не вышло, – сказал Вес.

Эмери поднял глаза. Выплюнул нитку, встал. Спросил:

– Совсем не получилось?

– Совсем, – сказал Вес. – Я пытался. Мы попытаемся еще раз. Ты будешь жить, с кем захочешь. Мы придем с мистером Бенедиктом лично...

– Да не надо, – сказал Эмери быстро. Затолкал нитку в рукав.

– Не пасуй перед первым же препятствием, – сказал Вес. – Иначе тебя так и будут футболить как хотят.

– Да я это просто так сказал, – пробормотал Эмери. – Ты уже приехал...

Я уже приехал, а мог бы не приезжать, подумал Вес. Или мог бы попросить недолгий отпуск за свой счет, а не уходить совсем. Прилететь, сделать дела и вернуться. И не стоял бы у Эмери над душой, и мы бы продолжали нормально общаться. И он бы у меня все еще был.

А теперь не смотрит в глаза дольше нескольких секунд, и стоит вполоборота, чтобы вовремя выставить плечо и получить по нему, а не по щеке. Теперь у меня его уже нет, как не было нас у отца. Как у бога – только истинно и добровольно верующие считаются людьми этого бога, затравленные и заставленные, восстающие внутри – паства, но не те, кто поддержат его в последней битве на небосводе, не те, чьими душами он существует.

– Не отступать, – сказал Вес. – Мы добьемся. Сейчас разберемся с наследством, отвалим Бенедиктам долю... твоя невеста будет с приданым, а? – Вес развернулся, поманил Эмери за собою. Добавил: – Будет дважды лучше.

– Я понимаю, – прошелестел Эмери.

Я тоже понимаю, подумал Вес. Мы слишком далеко разошлись за это время, пока я жил не дома, на свободе, а ты оставался заперт – и теперь у тебя не было даже соседа по камере.

Они погрузились в машину, проехали несколько кварталов под сереющим небом между помрачневших домов, Вес снова припарковался и снова сунул карточку в метр. Припарковались далеко: удобные места уже разобрали представительные машины спокойных цветов. И здание, в отличие от государственной бетонной коробки, блистало стеклом, плиткой и краем стола администраторки. Которая немедленно позвонила и любезно их направила к лифтам.

И стулья другие, и на столиках лежали журналы: Лайф, Форбс и Файненшиал Таймс. Эмери схватил Лайф и уткнулся. Все перечитал дома, подумал Вес, хорошо, что есть интернет и Киндл.

– Что читалку-то свою не взял? Знал же, что будем ходить и, наверное, ждать.

Эмери пожал плечами.

Вес стянул со столика Файненшиал Таймс, закинул ногу на ногу и открыл на статье про компании быстрой моды. Покосился на секретариню за стеклом, которая сказала им подождать, пока мистер Хоббс освободится, хотя они пришли вовремя ко времени, о котором буквально вчера с ним договорились.

Секретариня подняла телефонную трубку, покивала, и вышла к ним. Сказала: пожалуйста. Прошла к двери первая. Вес встал, шлепнул журнал на столик, направился за нею. Вернулся, взял Эмери за плечо, отодрал от него журнал, повел с собою.

Мистер Хоббс, мужик с нездоровым лицом, сказал садиться. Эмери заозирался. На столе у мужика стояли бычьи рога, а на стене висела катана. Все сияло хромом и черной полировкой. Мужик широко уперся руками в стол и сказал:

– Вашего отца, доктора Уильямса, я очень уважал.

Подождал. Вес разглядывал мешки у него под глазами и думал: почки? Основное или сопутствующее? Почки болеют много от чего.

Эмери все оглядывался, сидя на краю кожаного кресла. Вертелся, и кресло под ним громко скрипело каждый раз.

– Ваш отец, доктор Уильямс, придерживался строгих принципов, особенно в воспитании. Вы на него, кстати, очень похожи. Я имею в виду младшего.

Эмери заинтересовался рогами и смотрел теперь более-менее в направлении мистера Хоббса.

– Это все прекрасно, – сказал Вес. – Не хотим отнимать у вас много времени.

– Тебя не было на похоронах, – сказал мистер Хоббс.

– Я прилетел, как только смог.

– Несмотря на то, что это неуважение к отцу, который дал вам все, Николас не был бы в обиде. Я знаю, ты работал за границей. Он рассказывал. Если тебя задержала работа, которую он мечтал, чтобы ты получил, это уважение принципов, по которым он жил, а принципы, – мистер Хоббс потыкал пальцем в стол, словно вдавливал в столешницу красную кнопку, – важнее всего. Принципы – это то, что мужчина должен оставить после себя и это то, что должны уважить его близкие. А не заменить это всякими сантиментами.

И снова замолчал. Аплодисменты, подумал Вес.

Сказал:

– Да.

– Поэтому, – мистер Хоббс достал из ящика и шлепнул на стол папку, тут же открыл, – я буду строго следить за соблюдением условий, которые доктор Николас мне, точнее, вам оставил. Совсем дети разленились, ничего не хотят делать, только на все готовенькое, и все им должны. Ну уж нет! – Он прокашлялся, наклонился над папкой и сказал: – Итак, сразу к делу, и попрошу без эмоций, мое время слишком дорого стоит, чтобы вы могли его просто так занимать. Итак! «Находясь в здравом уме»... все такое прочее... сыновьям моим... гр-рм. – Он пожевал губами.

– Нас так в самом деле зовут, – сказал Эмери, разглядывая катану на стене.

– Мы – все, кто упомянут? – спросил Вес. – Вроде бы оглашать нужно в присутствии всех.

– Два сына, – сказал мистер Хоббс, – и Ассоциация врачей-кардиологов, если не выполните условия.

– Условия?

– Тихо! – гаркнул мистер Хоббс и стал читать, много пропуская и местами бормоча: – Воля... похоронить... раздать... Так! Сыновьям моим я безо всяких условий оставляю дом по адресу Шелковичная улица... депозит в размере годовых расходов и подготовительных курсов... и все. И это правильно, у детей должен быть минимальный старт, чтобы они занимались только учебой, а не тупой работой за минимальную плату на дядю, скаканием по общежитиям и женитьбой на ком попало!

– Это тоже в завещании или это вы от себя? – спросил Вес.

– Таких, как ты, которые думают про себя, что самые умные, я не беру даже в бесплатные интерны. Срезаю, – мистер Хоббс рубанул ладонью воздух, – смотрю, как бесятся, как бурлит в них гонор! Миллениалы! Все вам на блюдце с голубой каемкой!

Вес пожал плечами. Сказал:

– Зря не берете. Я хорошо работаю. И я вас внимательно слушаю.

Мистер Хоббс позыркал на него поверх налитых мешков и продолжал тоном, будто колотил кувалдой по словам, забивая их в воздух:

– Все остальные средства! Счета... вклады... автомобиль Лексус... по выполнении условий! Условия следующие! Долю Веза... гр-рм... долю старшему, – он показал напряженной ладонь на Везалия, – выдать по достижении непрерывного стажа работы по специальности в полгода. Младшему, – он ткнул в Эмери, который сунул руки между колен, сплел щиколотки и покачивал упертым пяткой в ковер ботинком, – выдать по поступлении в один из следующих колледжей. Список колледжей прилагается.

– Ознакомиться дадите? – спросил Вес. Выпихнул себя из кресла, встал у стола, рискуя напороться на рога, протянул руку. Мистер Хоббс долго хмурился, но все же подал лист. Вес сел обратно, Эмери потянулся посмотреть, Вес наклонился в кресле, развернул лист к нему. Прочел:

– «В случае невыполнения условий в назначенный срок все обозначенное в пунктах с такого-то по такой-то перейдет Ассоциации врачей-кардиологов».

– И я прослежу! – сказал мистер Хоббс.

Вес отдал лист Эмери. Спросил:

– Каким образом? Принести вам документальные подтверждения?

– Именно! Именно так! И я проверю, чтобы вы их не нарисовали на компьютере!

Эмери сказал себе под нос тихое «блин».

– Это разумно, – сказал Вес. – В его стиле.

– И правильно! – сказал мистер Хоббс, установил на стол кулак размером с подставку для визиток. – У меня трое своих паразитов! Только бы скакать по вечеринкам. Я в свое время за счастье почитал работать у отца! С самого низа начинал, – он показал ладони. – И я этого не стыжусь.

Летом, подумал Вес, в школе, по паре месяцев, и ваша работа «снизу» – это не чистить туалеты, а перебирать бумажки за неплохую зарплату, с которой вы потом купили машину. А потом вы поступили в колледж на отцовы деньги и с отцовой протекцией, потому что он тоже выпускник, и со своим отличным образованием уже не работали ни в каком низу, конечно, а сразу в просторный кабинет. Хоббс на вывеске – это не вы, это батюшка, который был тут юристом, кажется, с основания города.

– Это все? – спросил Вес. Протянул руку, но Эмери встал сам, положил листок с высоты, чтобы не напороться рукавом на рога, на стол.

– Больше всего отец хочет, чтобы его дети выросли дельными людьми, – сказал мистер Хоббс. – Это матери сюсюкают и трясутся, а отец должен сделать из ребенка, особенно из сына, преуспевающего гражданина. Самые ответственные отцы несут эту ношу даже после смерти!

– Замечательно, – сказал Вес и встал. – Спасибо, что уделили время. Мы пойдем.

Развернулся, обошел кресло. Взялся за ручку двери.

– Я всегда говорил, что с его руками и трудолюбием он должен основать свою клинику, – сказал мистер Хоббс у него за спиной. – Даже предлагал инвестировать. Но он предпочел не тратить время на волокиту, а помогать людям. И помогал до последнего дня.

– Замечательно, – повторил Вес, не поворачиваясь. Толкнул дверь.

– Вы знали его, да? – спросил Эмери. Вес оглянулся. Эмери стоял, взявшись кончиками пальцев за край стола.

– Мы с Николасом часто встречались в клубе, – ответил мистер Хоббс, – он мой хороший приятель и, не побоюсь этого слова, друг. Когда он попросил меня убедиться, что его воля будет исполнена, я сказал, что лучше человека ему не найти! И если вы попробуете оспорить условия завещания в суде, то встретимся в суде! – Он стукнул кулаком по столу. – И тогда вам крышка! Сам вас размажу!

Эмери отпрянул. Потом снова подался вперед и спросил:

– Какой он был?

Мистер Хоббс пожевал губами, открыл было рот, но Вес сказал громко:

– Он был из тех людей, которым поперек горла стоит, что дети его смогут что-то получить, не заебавшись, и помянуть его добрым словом!

Он протянул руку, Эмери подошел, и Вес притянул его к себе и выпихнул в дверь первым. Мистер Хоббс крикнул им вслед. Вес разобрал только «наглые».

Они забрали копии у секретарини. Встали у лифтов. Вес сунул свободную руку в карман и привалился плечом около кнопок. Сказал:

– Что за дядька.

– Концентрированный мачизм, – сказал Эмери, – по кабинету видно. Это такой стиль. И агрессивная манера руководства и ведения дел. Кому-то нравится. Противопоставление себя «беззубой», – он сделал в воздухе кавычки, – культуре хипстеров и новых корпораций.

Вес хмыкнул. Спросил:

– Видел рога? И меч.

– Видел.

– Член маленький, – сказал Вес.

– Да, – сказал Эмери. – Скорее всего. Видишь, дом наш.

– Хорошо, – сказал Вес и первым вошел в лифт. Вдавил кнопку. – И тебе на учебу. Там, где он хотел.

– Не так уж плохо.

– Да, поимели хоть что-то со старика.

До первого этажа доехали в молчании. Накрапывало. Вес достал и поставил крышу. Эмери уже сидел на пассажирском месте, подобрав одну длинную ногу под себя.

Вес тронулся. Эмери качнулся.

– Пристегнись.

Эмери сидел, свернувшись в кресле замысловато, как прядь отварной пасты.

При резком торможении, при ударе, он полетит в стекло, а при перевороте будет мотаться, и станут щелкать кости длинных ног и длинных рук.

– Пристегнись, кому говорю! Почему надо два раза повторять? Почему не делаешь это сам? Врежемся – убьешься.

– Не врежемся.

– Умный же парень, – сказал Вес.

– В чем тебе кайф мной командовать?

Вес глянул в зеркало заднего вида. Эмери тоже смотрел в зеркало.

– Убиться назло строгому старшему брату? Ну-ну. – Вес притормозил. Эмери качнуло вперед, он уцепился за дверь. Вес свернул к тротуару напротив блинной и сказал: – Давай-ка. Не поедем, пока не пристегнешься.

– Что ты как... – Эмери осекся.

Да, это у нас было такое страшное ругательство. Ты на него похож! Нет ты на него похож! Ты его любимец! Нет ты!

– Да я уже понял, – сказал Вес. – Я тебе рассказывал, как одному оторвало руку. А на практике еще здесь в девчонку врезались, так все кости лица всмятку о приборную панель, потеряла зрение. Что ты будешь делать без зрения?

– Буду как раз слепой юрист, а по ночам бороться с преступностью, – сказал Эмери.

– В красном латексном костюме.

– Да, – сказал Эмери и все-таки пристегнулся. Вес выдохнул и тронулся.

Подумал: я его продавил. Не уговорил, а продавил. Не надо было останавливаться, что за глупость. Что за низкий прием: мы никуда не пойдем, мы не тронемся с места, мы не будем ужинать, пока вы не... Вес покрутил правым плечом. Сказал:

– Тебе надо будет походить на терапию. Или на группу поддержки. Что выбираешь?

– Не хочу на терапию.

– А тебя никто не спрашивает. Это требование опеки. Как я понял, оно не поменяется, кто бы ни был опекун. Так что? Одно или другое? Все шарлатаны.

Эмери пожал плечами. Машины на выезде рассосались, Вес ускорился. Капли чертили на стеклах длинные полосы.

– Терапевт будет с тобой лично, – сказал Вес, – ты будешь у него один, все внимание тебе. А на группе можно несколько занятий просто отсидеться, послушать, что говорят люди. Потом сказать что-нибудь про себя, ну так, придумать, не заморачиваться.

– Тогда хочу на группу.

– Хорошо, посмотрим, какая происходит поближе и когда. Так. Теперь. Вы договаривались с мистером Бенедиктом о цене? Он что-нибудь хочет в обмен на беготню с документами?

– Я буду пристегиваться. Всегда.

– Что? То есть, да. Молодец. Так что?

Эмери покачал головой едва-едва, или даже не покачал, а тряхнуло машину:

– Нет. И не надо с ним про деньги. Люди плохо реагируют, когда социальное вознаграждение вроде чувства выполненного соседского долга или альтруистического деяния подменяют деньгами. Обмен чаще всего неравноценный. Побудить человека что-то для тебя сделать проще, если взываешь к добрым чувствам, чем к жадности, особенно если ты в беде. Давно уже известно. Какой-то там эксперимент с лопнувшей шиной.

– Оке-ей, – протянул Вес. Похлопал по рулю. – Тогда просто попросим. Я пришлю тебе все бумаги, когда отработаю там у себя полгода, если уж ему это было так надо. Вот старый пень. – Эмери хихикнул. И правда что, подумал Вес. Добавил: – Старый хрыч.

– Ублюдок, – сказал Эмери.

Побежали мурашки. Вес облизнул губы. Крикнул:

– Сволочь!

– Скотина!

– Сраный поганец!

– Жопный командир!

Вес засмеялся. Подумал: нам ничего не будет. Нам ничего за это не будет – и ни за что другое тоже. Никогда. Надавил на газ, и дождь застучал в лобовое сильнее. Нам ничего не будет!

Крикнул:

– Гнойная мразина!

– Отвратительная дрянь! – крикнул Эмери в ответ и засмеялся тоже. Сполз по сидению, ремнем сбив свитер к горлу. Сказал: – Да-а...

Да, подумал Вес. Мы делали это шепотом, под одеялом, даже я, хотя жил уже отдельно. Все равно прятался, и прятался Эмери, шептал: я не могу... ненавижу!.. А я шептал в ответ, едва его видя в свете телефона: потерпи еще немного. А он: забери меня к себе. А я: ну куда, тут негде.

Вес прекратил улыбаться и сказал себе: очень по-взрослому – обзывать мертвого, который заведомо не может тебе ответить. Очень по-взрослому это делать, хотя сам немногим лучше.

Ничего. Есть те, кто лучше. С кем Эмери построит еще хорошие отношения на не окончательно рухнувшем фундаменте.

Гараж занимал отцовский Лексус, и Мустанг Вес просто оставил на дорожке. Все равно Антуан притащится, пусть и забирает. Спасибо ей, конечно. Хорошо съездили.