Микаэль

Я весь день чувствую себя паршиво, несмотря на то что родители и три младшие сестры радуются подаркам от меня. Всё должно было быть хорошо, но меня сжирает совесть.

Тот анонимный мужчина отправил мне сумму, которую я бы и за полгода не заработал. Я был счастлив и ослеплён — согласился, не думая о последствиях. Дружба с Лирой была для меня гаванью: несмотря на штормы, я всё равно ценил каждый миг, проведённый с ней. Мне даже казалось, что я испытываю нечто большее, чем просто дружескую симпатию, но я думал, что недостоин этого.

Когда Лира только переступила порог университета, она сразу отгородилась от всех. Я и не набивался к ней в друзья; скорее, это было стечением обстоятельств. Оказалось, что мы постоянно пересекались на одних и тех же дополнительных занятиях и в тех же аудиториях, и со временем каждый раз, видя её на горизонте, моё настроение поднималось. Собственно, и у неё тоже: увидев меня, она кисло улыбалась и слабо махала рукой, при этом стараясь не уронить сумку с учебниками.

Стоила ли дружба с ней этих денег?

От размышлений меня прервала мама, которая с обеспокоенным видом трясла меня за плечо и, наверное, что-то говорила. Может, она спрашивала о моём самочувствии?

— Мики, ты оглох? — спросила она, тряся телефон, который я ей подарил. — Как мне в нём рингтон поставить?

Я беру телефон из её рук и стараюсь как можно скорее помочь, чтобы она перестала восхвалять меня за эти подарки. Мне кажется, что всё это проклято. Как можно радоваться этим деньгам и подаркам, если они стоили дружбы с кем‑то?

Поставив маме в качестве рингтона песню какого‑то певца времён развала Советского Союза, я отдаю ей телефон и ухожу из кухни в свою комнату. Поднимаясь по лестнице, меня чуть не сносит Джил — моя средняя сестра мчится по лестнице, на ходу расчёсывая волосы. От неё веет приторными ванильными духами, а тёмные локоны чуть не хлестнули меня по лицу. Кажется, она идёт гулять с подружками или на свидание с тем угрюмым мальчиком?

Я продолжаю подниматься по лестнице; дойдя до верха, сворачиваю и распахиваю дверь в свою комнату, замирая на пороге. Сабрина, моя самая младшая, пятилетняя сестра, сидит на моей кровати, держа снимок меня и Лиры, и очень старательно маркером пририсовывает усы моей, наверное, уже бывшей подруге. Увидев меня, мелкая вскакивает и ретируется так быстро, что я не успеваю осознать происходящее.

Подойдя к кровати, я беру снимок и смотрю на него. Кажется, я не чувствовал такой тоски с тех пор, как отец ушёл от нас к другой женщине.

На этой фотографии Лира искренне улыбается, обнимая меня за плечо — что для неё большая редкость. Мой нос на снимке испачкан чернилами, а улыбка кривая, будто нарисованная художником с тремором. Наверно, в тот день я до поздней поры сидел за конспектами, а Лира пришла ко мне после очередного приступа и, увидев пятно на моём лице, не фыркнула, а рассмеялась. Наверное, тогда я впервые услышал её смех и, ошарашенный, даже не заметил, как она меня сфотографировала.

Чёрт, может, мне позвонить и рассказать ей всю эту историю ещё раз? В прошлый раз она не дослушала меня и повесила трубку. Я сажусь на скрипучую кровать и, взяв телефон, набираю уже заученный номер. Гудки кажутся бесконечными, но в итоге я слышу только голос автоответчика, а не Лиру. Может, она просто не слышит? Или потеряла телефон?

Сколько бы раз я ни набирал, результат оставался тем же, что и в первый раз. Я чувствую себя так, словно потерял кислород.