Глава 4 «Аластер»

Я солгал ей.

Не в главном — я действительно был там, в метро, чувствовал её запах, слышал, как колотится её сердце. Но сказал «я не опасен для вас» и в тот же миг понял, что это неправда. Я опасен для всего, что дышит. Особенно для того, что пахнет цветами и землёй и смотрит на мир зелёными глазами, в которых уже поселилась тень.

Эмиль принёс паука в стеклянной банке. Огромного, мохнатого, птицееда, которого его люди купили в экзотариуме за двести фунтов. Паук сидел неподвижно, перебирая лапами, и я смотрел на него с тем же интересом, с каким рассматривал когда-то первые автомобили — как на забавную, но бесполезную игрушку.

— Вы действительно собираетесь его использовать? — спросил Эмиль, ставя банку на мой письменный стол.

— Возможно.

— Это жестоко.

— Я вампир, Эмиль. Жестокость — моя профессия.

Он не ответил. За двести лет он научился понимать, когда спорить бесполезно. Сейчас был именно такой момент.

Я подошёл к окну. Лондон раскинулся внизу, как больная, но прекрасная женщина — вся в огнях, шрамах и тайнах. Где-то там, в общаге на семь квадратных метров, спала Астрид. Или не спала — в последнее время она почти не спала. Я знал это по тому, как часто она зажигала свет в три утра. Мои люди наблюдали. Не близко, не нарушая границ. Просто фиксировали. Окно. Свет. Силуэт с сигаретой.

— У нас проблема, — сказал Эмиль, прерывая мои мысли. — Томас не справился с доками.

Я медленно повернулся.

— Объясни.

— Конкуренты оказались не людьми. Двое обращённых. Лет по пятьдесят, неопытные, но сильные. Томас потерял троих.

— Троих? — Мой голос не изменился, но Эмиль сделал шаг назад. Он знал этот тон. — Троих моих людей положили два щенка?

— Они пришли с серебром. Кто-то слил информацию.

Я закрыл глаза на секунду. В голове щёлкнули шестерёнки — холодный, тысячекратно отточенный механизм. Утечка. Предательство. Вопрос не в том, кто, а в том, как быстро я до него доберусь.

— Усиль охрану на всех точках. — Я взял со стола перстень, надел на палец. — И найди мне этих двоих. Живыми. Я хочу посмотреть им в глаза перед тем, как высушу.

— А как же... — Эмиль запнулся.

— Девушка? — Я усмехнулся. — Успеется. Лондон не рухнет за одну ночь. И она никуда не денется.

Но я снова солгал. И себе, и ему. Потому что каждые два часа я проверял телефон. Не сообщения — просто смотрел на её фотографию. Та самая, с университетского сайта. Сигарета за спиной, вызов в глазах. Она напоминала мне кого-то. Кого-то, кого я похоронил так давно, что имя стёрлось, но чувство осталось.

В восемь вечера я стоял напротив «Полночи». Магазин цветов с дурацким названием, которое почему-то подходило ей идеально. Тёмное время суток, полумрак, запах увядания и жизни одновременно.

Я вошёл без стука.

Она была одна. Сидела на подоконнике с сигаретой, босиком, в джинсах и огромном свитере, из которого торчали только пальцы. Чёрные волосы распущены, влажные — только что мыла голову, пахло мятой и чем-то сладким. Увидела меня и не вздрогнула. Просто замерла, как лань, которая решила, что бежать уже поздно.

— Дверь была открыта, — сказал я.

— Враньё. Я закрыла.

— Тогда я открыл.

Она затянулась. Выдохнула дым мне в лицо. Дерзко. Я непроизвольно улыбнулся.

— Ты тот псих с сообщениями? — спросила она.

— Я Аластер.

— Мне плевать, как тебя зовут. Зачем ты следишь за мной?

— Я не слежу. Я наблюдаю.

— Какая разница?

— Слежка подразумевает скрытность. А я пришёл к вам лично. — Я сделал шаг вперёд. Она не отступила, хотя её пульс подскочил до ста сорока. Храбрость или глупость? И то, и другое. — Вы не боитесь меня, Астрид. Почему?

— Потому что я уже боюсь всего остального, — ответила она. — Пауков, сессии, звонков от мамы в три ночи. Ты просто ещё один пункт в списке.

— Лестно.

Она докурила, затушила бычок о подоконник и бросила в пустую банку из-под оливок. На столе стояла наполовину пустая бутылка красного. Я чувствовал запах вина за три метра. И её запах — сильнее, ярче, чем в метро. Теперь, когда между нами не было стекла и толпы, я понял, почему меня так тянуло.

Не кровь. Нет, кровь у неё была обычная, человеческая, ничем не примечательная. Дело в другом. В том, как её сознание пульсировало на грани моего восприятия — живое, хаотичное, полное страхов и надежд, которые она сама не могла бы назвать. Она пахла уязвимостью. И силой. Странным, неправильным сочетанием.

— Ты так и не сказал, зачем пришёл, — напомнила она.

— Хотел убедиться, что вы в порядке.

— Серьёзно? — Она рассмеялась — сухо, без радости. — Ты преследуешь меня, присылаешь угрожающие сообщения, а потом приходишь убедиться, что я в порядке? Ты психиатр?

— Почти. Я мафия.

Она замерла. Зелёные глаза расширились — всего на долю секунды, но я успел заметить. Страх. Наконец-то.

— Шутка, — сказал я.

— Не смешно.

— Я не умею шутить. Это был комплимент вашему мужеству. Большинство людей при слове «мафия» писаются под себя. Вы же просто побледнели.

— Я всегда бледная, — огрызнулась она. — Это лондонская погода.

Я сел напротив неё, на перевёрнутый ящик из-под гортензий. Она следила за каждым моим движением, как кошка, которая ещё не решила, царапаться или убегать. Я нравился ей. Нет, не так — она чувствовала во мне что-то знакомое. И это пугало её больше, чем любые слова о мафии.

— Я не причиню вам вреда, — сказал я тихо. — Можете не верить, но это правда.

— Тогда скажи, кто ты. Настоящий.

— Вы не готовы.

— Я готова к чему угодно. — Она потянулась за новой сигаретой, и я заметил, как дрожат её пальцы. — После трёх ночей кошмаров и сообщений от незнакомца, который знает про шрам на моём колене, я готова к тому, что ты окажешься инопланетянином. Или призраком. Или, блядь, Санта-Клаусом.

— Санта-Клаус мёртв, — сказал я. — Его съели в Финляндии в 1723 году. Очень печальная история.

Она не засмеялась. Но и не отшатнулась. Просто смотрела на меня, и в её глазах что-то менялось — страх уступал место любопытству. Опасная штука. Любопытство убивает кошек. И девушек с зелёными глазами тоже.

— Ты странный, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— И выглядишь так, будто не спал лет сто.

— Примерно так и есть.

— Опять шутишь?

— Я же сказал, я не умею шутить.

Она покачала головой, встала с подоконника, прошла к стойке. Я следил за ней взглядом — худые ноги, длинные волосы, острые лопатки под свитером. Она напоминала мне воробья. Маленького, злого воробья, который готов драться с целым миром, потому что иначе его заклюют.

— Хочешь вина? — спросила она, не оборачиваясь.

— Не пью.

— Все пьют.

— Я не все.

Она налила себе ещё полстакана, сделала глоток. Повернулась ко мне. В свете уличного фонаря её лицо казалось фарфоровым — красивым, хрупким, искусственным. Но глаза были настоящими. Живыми. Слишком живыми для того, кто спит по три часа в сутки и питается сигаретами и плохим вином.

— Зачем я тебе? — спросила она прямо. — Чего ты хочешь?

Я мог бы сказать правду. Мог бы сказать, что не знаю. Что триста лет я не чувствовал ничего, кроме голода и скуки, а теперь чувствую странное, болезненное, неуместное тепло в груди, когда вижу её лицо. Что она напоминает мне рассвет, который я перестал замечать ещё в восемнадцатом веке.

Но вместо этого я сказал:

— Я хочу, чтобы вы были осторожны. В Лондоне неспокойно. Вам грозит опасность.

— Какая?

— Вы не поверите.

— Попробуй.

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Её зрачки расширились, пульс снова подскочил — она чувствовала. Что-то на интуитивном уровне, на уровне древних инстинктов, которые не обмануть дипломами психолога. Она знала, что я не человек. И боялась этого. Но не могла отвести глаз.

— В другой раз, — сказал я. Встал. Направился к выходу.

— Постой! — окликнула она. — Ты не можешь просто так прийти, напугать меня, а потом уйти.

— Могу. — Я обернулся у двери. — Я, вообще-то, много чего могу. Но сегодня не буду. Спокойной ночи, Астрид.

— Аластер, — позвала она, когда я уже взялся за ручку.

— Да?

— Ты... — Она запнулась, сжала стакан так, что побелели костяшки. — Ты придёшь ещё?

Я улыбнулся. Криво, как умел, — той улыбкой, которая заставляла людей креститься и бежать. Но она не побежала. Стояла и смотрела, и в её глазах уже не было страха. Было что-то другое. Что-то, что я не видел триста лет.

Надежда.

— Приду, — сказал я. — Но не сегодня.

Вышел под дождь. Закурил — хотя сигареты не действуют на вампиров, просто привычка, перенятая у людей, которых я убивал в двадцатом веке. Дым смешался с влагой, и я смотрел на освещённое окно «Полночи», где двигался её силуэт. Она не гасила свет. Ждала.

Эмиль ждал в машине. Когда я сел на заднее сиденье, он спросил:

— Ну как?

— Она умная, — ответил я. — И напуганная. И очень, очень живая.

— Это плохо?

— Это... неожиданно.

Машина тронулась. Лондон проплывал за окном — грязный, прекрасный, вечный. Я достал телефон и удалил все сообщения, которые отправлял Астрид. Потом восстановил из архива. Потом снова удалил.

Эмиль смотрел на меня в зеркало заднего вида с выражением, которое я ненавидел. Беспокойство. Жалость. Страх.

— Аластер, — сказал он тихо. — Она человек. Она состарится. Умрёт. А вы останетесь.

— Знаю.

— И всё равно?

Я закрыл глаза. Представил её лицо — зелёные глаза, мокрые волосы, дым от сигареты. Запах цветов и земли. И понял, что уже не могу остановиться. Триста лет контроля, дисциплины, железной воли — и всё коту под хвост из-за какой-то девчонки, которая боится пауков и пьёт дешёвое вино.

— И всё равно, — сказал я.

В ту ночь я не спал. Смотрел на банку с пауком, который сидел неподвижно, притворяясь мёртвым. Потом открыл банку, выпустил его на подоконник. Он замер на секунду, а потом юркнул в щель, исчез в темноте лондонской ночи.

— Беги, — сказал я ему вслед. — Пока можешь.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от неё.

«Ты мне снился».

Я написал в ответ: «Кошмар или хороший сон?»

«Не знаю. Ты там улыбался. Это было страшно».

Я улыбнулся. Криво, как умел. И написал последнее сообщение перед тем, как убрать телефон в стол до утра:

«Спокойной ночи, Астрид. Пауки сегодня не придут».

Она ответила через минуту: «Откуда ты знаешь?»

Я не ответил. Просто смотрел на потолок, слушал, как дождь стучит по стёклам, и думал о том, что через триста лет я наконец-то испугался.

Не за себя.

За неё.