Глава 2 «Аластер»

Триста лет — достаточный срок, чтобы возненавидеть Лондон всей той кровью, что оставалась в моих жилах. И всё же я возвращался сюда снова и снова, как наркоман к игле, как старый волк к месту, где когда-то растерзал первого оленя. Город менялся, перекраивался, отращивал новые башни и сбрасывал старые, как змеиную кожу. Но запах оставался. Влажный камень, дым угля, выхлопные газы, а под всем этим — тонкая, почти неуловимая нота. Кровь. Страх. Желание.

Человечество, как всегда, ничего не замечало.

Мой кабинет в восточном крыле особняка на Кенсингтон-Гор выходил окнами на реку. Стекло было тонированным, пуленепробиваемым, с ультрафиолетовой защитой — дань современности, которую я принимал с той же брезгливой терпимостью, с какой отношусь к пластиковым картам вместо золота. За моей спиной на стене висела карта Лондона, испещрённая красными булавками. Каждая — точка влияния. Бордель, казино, ночной клуб, склад, полицейский участок, отделение банка. Каждая — выкуплена кровью, временем или деньгами. Чаще всего — всем сразу.

— Аластер. — Голос Эмиля прозвучал из динамика селектора. Мой помощник, секретарь, а по совместительству — единственное существо в этом городе, которому я доверял убить меня, если до этого дойдёт. — У вас совещание через двадцать минут. Томас с отчётом по северным docks. И Филиппа настаивает на личной встрече.

— Филиппа может подождать, — ответил я, не поднимая головы от бумаг. — Она всегда слишком громко дышит в моём присутствии. Это раздражает.

— Передам. Что-то ещё?

— Да. — Я отложил перьевую ручку — чёрную, с золотым напёрстком, подарок венского торговца кровью, казнённого мной же в 1914-м. — Отмени мой вечерний маршрут. Я поеду в метро.

Пауза. Эмиль знал меня двести лет. Он научился не задавать лишних вопросов.

— Какая линия?

— Пикадилли. До Холборна.

Дождь лил как из ведра, когда я вышел из машины. Чёрный «роллс-ройс» с тонировкой, без опознавательных знаков, замер у обочины ровно на семь секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы я оказался под землёй. Зонт я не носил. Вода стекала по моему пальто, не смачивая ткань — в конце концов, двести гиней не могли пропасть зря.

Станция метро встретила меня привычной вонью пота, дизеля и дешёвых духов. Люди сновали мимо, не поднимая глаз. Такова природа человека в подземке — опускать взгляд, избегать контакта, делать себя меньше. Инстинкт, доставшийся от пещерных предков: не смотри хищнику в глаза, и, возможно, он пройдёт мимо.

Глупцы. Хищник смотрит на вас всегда. Вопрос лишь в том, проголодался ли он.

Вагон оказался почти пуст. Половина девятого вечера — час, когда офисный планктон уже разошёлся по домам, а ночная жизнь ещё не начала пульсировать в такт басам. Я сел у двери, скрестив руки на груди. Моё лицо, отражённое в чёрном стекле напротив, выглядело так же, как и сто лет назад: бледное, острое, с глазами, которые человеческая косметика не в силах скрыть. Серебряный обруч на среднем пальце — знак, который мои люди носят, чтобы узнавать друг друга. Оружие. И напоминание. В этом мире есть только два типа существ: те, кто охотится, и те, кто притворяется, что не является добычей.

На следующей станции вошла она.

Я узнал её запах раньше, чем увидел лицо. Запах — первое, что отличает вампира от человека. Люди пахнут потом, молоком, страхом, надеждой и разложением, которое начинается в клетках задолго до смерти. Но эта... эта пахла иначе.

Цветы. Земля. Дешёвый табак. И под всем этим — что-то тёмное, почти родное. Как будто её кровь пела на той же частоте, что и моя.

Девушка — нет, женщина, ей явно за двадцать — стояла у поручня, вцепившись в него тонкими бледными пальцами. Чёрные волосы, волнистые, влажные от дождя. Зелёные глаза — я заметил цвет, когда она подняла взгляд на секунду, прежде чем испуганно отвести. Рост выше среднего, но худая до хрупкости, как тростинка, которую ветер переломит пополам. Старый драный плащ. Свитер с катышками. Синяки под глазами — не от побоев, от бессонницы.

Она не спала несколько ночей. Я в этом разбирался.

Моё сердце — то, что от него осталось после обращения — совершило странное движение. Не удар, нет. Скорее, сдвиг. Как будто что-то тяжёлое, дремавшее три столетия, перевернулось на другой бок.

Я смотрел на неё ровно три секунды. Для человека это мгновение. Для вампира — вечность, за которую можно прочитать всю жизнь по линиям на ладони.

Она была напугана. Нет — она была напугана конкретно мной. Её зрачки расширились, когда наши взгляды встретились. Пульс подскочил со спокойных семидесяти до ста тридцати ударов в минуту. И она не знала, почему. Не знала о нас. Никто из них не знает.

Это было правильно. Так безопаснее. Для них.

Двери открылись на «Холборне». Я вышел, не оборачиваясь. Но запах остался. Цветы, земля, табак. Я занёс его с собой в лифт, в машину, в кабинет. Эмиль поднял бровь, когда я вернулся на два часа раньше с пустыми руками и без единого слова.

— Плохая охота? — спросил он.

— Я не охотился.

— Тогда зачем вы ездили?

Я не ответил. Сел за стол, достал телефон, нашёл номер своего человека в отделе кадров Лондонского университета. Отправил одно сообщение: «Список студенток психологического факультета, возраст 20–25, рост 170–180, чёрные волосы, зелёные глаза. К завтрашнему утру».

Эмиль, стоявший у двери, тихо вздохнул.

— Аластер. Не начинайте.

— Не начинать что?

— Это. — Он кивнул на телефон. — Одержимость. У вас всегда так начинается. С интереса. С запаха. С вопроса «почему именно она». А заканчивается кровью и трупами. Вашими или чужими — разницы нет.

— Ты слишком много себе позволяешь, — сказал я без злости. Просто констатируя факт.

— Кто-то должен. Вы уже триста лет не слышите никого, кроме себя.

Я хотел ответить, но в этот момент в дверь постучали. Коротко, настойчиво. Вошёл Томас с планшетом в руках, толстый, лысеющий, с запахом чеснока, которым он пытался маскировать собственную кровь — бесполезная человеческая привычка.

— Аластер, у нас проблема в доках. Северная ветка. Конкуренты перехватили груз.

— Какие конкуренты?

— Люди. С двумя пистолетами и полным отсутствием инстинкта самосохранения. — Томас нервно усмехнулся. — Хотите, чтобы я разобрался?

— Да. Живыми. Я хочу знать, кто дал им координаты.

Томас кивнул и вышел. Эмиль всё ещё стоял у двери, глядя на меня с тем выражением, которое я научился ненавидеть — смесь беспокойства и безнадёжности.

— Я серьёзно, Аластер. Оставьте её. Человека. Кого бы вы там ни выследили. Это не приведёт ни к чему хорошему.

— Ты прав, — сказал я, откидываясь в кресле. Потолок кабинета тонул во тьме, и только люстра из чёрного хрусталя отражала тусклый свет свечей — да, я предпочитал свечи, даже когда электричество уже сто лет как стандарт. — Но это никогда меня не останавливало.

Эмиль вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Я остался один. В доме, где не горело ни одно окно. В городе, который спал, не зная, что по его венам течёт не только асфальт и сталь, но и древняя, голодная тьма.

Мои люди вернули список к трём часам ночи. Двадцать семь имён. Я просматривал каждое, пока за окном река отражала луну, разрезанную пополам облаками.

Четвёртой в списке шла Астрид Блэквуд. Двадцать два года. Рост 175. Вес 50. Чёрные волосы. Зелёные глаза. Факультет психологии. Работает флористом.

Я сохранил её фото на телефон. Снимок был с университетского сайта — она стояла на фоне библиотеки, не улыбаясь, с сигаретой в руке, спрятанной за спиной. Взгляд — усталый, прямой, с вызовом.

Как у человека, который уже видел смерть и решил, что та не страшнее, чем сдать сессию вовремя.

Я написал ей сообщение с номера, который нельзя отследить.

«Астрид? Тебя ведь так зовут?»

Потом удалил черновик. Потом набрал заново. Отправил.

Через три минуты пришёл ответ: «Кто это?»

«Не важно. Просто... будь осторожна в метро. Особенно на ночных линиях».

«Что за хрень?»

Я улыбнулся. Впервые за последние лет пятьдесят. Улыбка вышла кривой, чужой, почти человеческой.

«Они наблюдают за тобой», — отправил я в три часа ночи, когда она уже спала.

А потом я позвонил Эмилю и сказал:

— Найди мне паука.

— Что, простите?

— Паука. Большого. Желательно живого. Завтра к вечеру.

Эмиль молчал так долго, что я решил — связь прервалась. Но он ответил:

— Вы психопат, Аластер.

— Знаю, — сказал я и повесил трубку.

За окном Лондон дремал под дождём, не подозревая, что в его сердце, в доме на Кенсингтон-Гор, трёхсотлетний вампир только что влюбился или сошёл с ума. В его возрасте разница уже не имела значения.