9

— Докладывай, Аргентум.

Её подвели в богом забытый склад на базе отряда 141. Возвращение затянулось минут на двадцать, и в воздухе уже пахло нервами, напряжением, словно сама сталь вокруг впитывала каждую секунду ожидания.

Амэя замерла — секундная пауза, будто время на миг застыло. Она не собиралась предавать, но в её груди бушевала буря сомнений и невыносимой тяжести.

— Год назад... Киган отправил меня к повстанцам в Картек, — её голос дрогнул, словно холодный ветер скользил по коже. — Там угрожали выбросом химического биооружия от Амбреллы... Всё происходило в Раккун-Сити.

Она на мгновение поймала взгляд Прайса — непроницаемый, как гранит, без капли эмоций.

— Все отчёты есть, запросите их в SAS... — слова застряли в горле, её голос сорвался, пронзительный и ломкий: — Моя задача была простой — придумать устройство, которое можно сделать из «говна и палок», чтобы не заморачиваться с химией и сложными реакциями...

Словно ледяная волна накрыла грудь — Амэя задыхалась, но цеплялась за каждое слово, выдавливая из себя правду.

— Я нарисовала чертежи, даже собрала одну на пробу... и всё. После этого меня отпустили. Картек остался сам по себе... Амбреллу тогда разгромили.

В её голосе звучала не только боль, но и ярость — ярость от бессилия и предательства, от того, что от неё ждало невозможного.

Прайс медленно затягивается дымом, глаза его сужаются до узких щелей, словно пытаясь проникнуть в самую суть Амэи. Он не перебивает, держит паузу, позволяя ей выговориться, но напряжение в воздухе висит как натянутая струна. Призрак неподвижно стоит у стены, маска скрывает его лицо, но пальцы сжаты в белых костяшках — внутри его бушуют эмоции, едва сдерживаемые.

— Кениг, — наконец выдыхает Прайс, глубокий и хриплый дым словно оборвал нить молчания. — Он был твоим куратором?

Амэя опускает взгляд к полу, глаза избегают встречи, и в этой мгле отражается её внутренняя борьба. Она не замечает, как Призрак резко отталкивается от стены, и его шаги раздаются громко — тяжелые, как удар молота по наковальне.

— Ты знала, что он возглавит эту группировку, — голос Призрака режет воздух, холоден и хрупок, как лезвие ножа. — Ты знала — и молчала.

Амэя поднимает голову, глаза вспыхивают огнём отчаяния и гнева:
— Я не знала! Они использовали мои чертежи, но это не значит, что я...

В этот момент Прайс резко встаёт между ними, ладонь жёстко упирается в грудь Призрака, на секунду разрывая накал страстей:
— Хватит.

В комнате наступает гробовое молчание. Только дыхание — тяжёлое, осязаемое — прокладывает путь через эту тишину. Прайс поворачивается к Амэе, его голос теперь твёрд и решителен:
— Ты уверена, что все отчёты есть в SAS?

Кивок Амэи напоминает клятву — единственное, что у неё осталось. Прайс достаёт рацию и отдаёт приказ:
— Соуп, проверь базу данных. Ищи всё, что связано с КарТеком и Раккун-Сити.

В этот миг исход событий висит на волоске — каждый ответ может стать пульсом правды или ударом ножа в спину.

Призрак стоит неподвижно, но в голосе теперь слышится ледяная угроза, приглушённая и невероятно зловещая:
— Если хоть в чём-то врёшь...

Амэя рвёт молчание резким, пронзительным движением. Она срывает с шеи кулон — его кулон, маленькую серебряную кошечку — и с яростью бросает его к Призраку под ноги:
— Заткнись. Ты первым потерял право меня судить.

Прайс тяжело вздыхает, потирая переносицу, словно собираясь удержать себя от взрыва. Снаружи слышится лёгкий, беззаботный смех Соупа, который ещё не представляет, насколько здесь, в этом заброшенном складе, всё на грани. Три человека, как натянутые струны, пытаются удержать равновесие на разрывающейся грани понимания — и никто не знает, как переступить её.

Тишину вдруг рвёт треск рации. Голос Соупа:
— Нашёл. Всё чисто, Аргентум работала под контролем. Кениг действительно был её куратором, но...

Прайс резко перебивает:
— Но?

Пауза звучит словно гул перед штормом. Затем голос Соупа теряет привычную лёгкость, становится серьёзным:
— Но все отчёты зашифрованы. Кто-то уже пытался их стереть.

Амэя замирает, словно воздух вокруг неё стал густым. Призрак медленно наклоняется и поднимает кулон с пола, его пальцы дрожат. Прайс тушит сигарету, и в этом жесте слышится не только усталость — а трещина в их невысказанном доверии.

Тишина после слов Соупа становится почти осязаемой — она громче любых слов, отражая безысходность и напряжение, пронизывающее каждого из них.

Прайс хрипло прерывает тишину

— Значит, у нас есть предатель. Но это не она.

Призрак крепко сжимает кулон в кулаке, его голос неожиданно ровный, почти спокойный:
— Тогда кто?

Взгляд Амэи расширяется, как будто в одно мгновение пелена спадает с её сознания:
— SAS. Кто-то из них... работал на Кенига.

Прайс тяжело кивает, его лицо затягивает тень гнева и отчаяния:
— И теперь он пытается замести следы.

Вдруг Призрак резко обращается к Амэе, протягивает ей кулон. Его голос стал ниже, жёстче, проникнут уверенностью и требованием:
— Надень.

Она стоит неподвижно, словно уязвимая и сильная одновременно. Он не отводит руку — эта пауза сжимает пространство между ними.

Прайс с горечью качает головой и уходит, оставляя их в тени склада. За ним тихо щёлкает дверь — словно сигнал закрытия очередной главы.

Они остаются лицом к лицу — два измученных солдата, два призрака своего прошлого. Между ними — единственный кулон. И горькая правда, от которой не спрятаться.

Амэя медленно берёт кулон, но нежно держит его в ладони — не надевая, словно боится принять судьбу в руки.

Призрак не винит и не требует, лишь тихо произносит:
— Мы найдём его.

Ответа нет.

Кулон уже спрятан в нагрудном кармане.

— Ты всё ещё думаешь, что это я? — её голос едва слышен, окутан сомнением и болью.

Ей нужно услышать это.

Нужно убедиться.

Она бы никогда не предала его.

Никогда.

Скорее пустила бы пулю себе в лоб, чем разрушила его доверие.

Призрак замер.

Рука, которая уже тянулась к маске, застыла в воздухе. Он медленно повернулся к ней, и в его взгляде не было ни злости, ни подозрений. Там было что-то глубже — нечто невыразимое словами.

— Нет, — его голос шёл хрипло, но с твердой уверенностью. — Я думаю... что ты единственная, кто не смог бы.

Он шагнул ближе, пальцы едва коснулись нагрудного кармана, где спрятан кулон. Прикосновение было лёгким, почти по-детски осторожным, словно боялся, что она может исчезнуть.

— Я ошибался. Четыре года назад. Сегодня. — Его дыхание тепло пахло табаком и чем-то ещё — тем, что когда-то означало для них обоих слишком многое.

Амэя не отдёрнулась и не ударила. Она просто стояла, позволяя его теплу проникнуть сквозь ткань броника.

— Ты... — голос дрогнул, едва слышно срываясь. — Ты должен был знать.

Он молчит.

Его лоб медленно опускается так, что почти касается её — слишком близко, слишком близко, чтобы вернуть назад. Маска сдвинулась, и в его глазах больше нет ничего, кроме боли — холодной, жгучей, неизбывной. Там — вся правда, от которой хочется отвести взгляд, но невозможно.

— Теперь знаю... — голос едва дрожит, будто вырывается из глубины раненой души.

Снаружи разрывается крик Соупа. Где-то Прайс рвёт радио на части от злости. Но здесь, в этом погружённом в полумрак заброшенном складе, время словно остановилось. Два разбитых, израненных призрака, столько лет скрывавшихся в тени, сейчас стоят настолько близко, что их души угрожают слиться в одно целое — или разорваться на куски.

Амэя закрывает глаза, пальцы сжимают кулон так, что кисть побелела. Сердце словно вот-вот вырвется из груди, но она не отстраняется. Напротив — внутри дрожит надежда, но и страх.

Она внезапно рвётся.

Его лоб — так близко, что кажется, вот-вот что-то сломается внутри неё. Тонкая дрожь пробегает по телу, и она осторожно поднимает маску, словно боится разрушить этот миг. Тёплое дыхание касается губ — нежное, но напряжённое.

Всего на миллиметр — стоит поддаться, но она замерла.

Ведь если он оттолкнёт её сейчас, не простит — что тогда останется?

Этот страшный риск висит в воздухе, как громовая туча.

Но он не отступает.

Его руки, сильные и решительные, вцепляются в её боевой жилет, притягивая её так близко, что всё внутри взрывается от натянутой тишины. Маска соскальзывает выше, и его губы падают на её — грубые, измождённые, жадные, будто гонятся за потерянным временем и забытым счастьем.

Она отвечает ему с такой же яростью, с такой болью и жаждой, которые копились в её сердце все эти годы. Пальцы впиваются в его шею, жгучие и решительные — но ему всё равно.

Ему нужна только она.

Только этот миг, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя живым.

В этот момент, словно разряжая атмосферу, за дверью прорезается нервный свист Соупа:

— Ну наконец-то!

Прайс моментально вцепляется в него за шиворот, шепча сквозь зубы об "неуместном поведении", словно пытаясь вырвать его из другого мира.

Но они не слышат, словно звук вокруг них растворился. Не видят, будто глаза застилает непроглядная тьма.

Им плевать — глубоко и бесповоротно.

Призрак отрывается от её губ лишь для того, чтобы сжать её кожу своим холодным дыханием и тихо прошептать:
— Никогда больше.

Всего обещание. Четыре года бесконечной боли и ни единого шага назад.

Амэя не отвечает словами — лишь крепко сжимает зубы и кусает его губу до горького привкуса крови. Это её молчаливый ответ, её неотъемлемый знак.

Вновь губы, вновь касания рук — и вот они уже не призраки, а живые, ощутимые плоть и кровь, пульсирующие в едином ритме.

— Ты меня бесишь, — шипит Амэя.

Но маска с него уже сброшена. Танец её сильных пальцев рвёт прочную экипировку, оставляя всё на виду.

— Но...

Она не заканчивает. Слова застревают где-то глубоко внутри, слишком болезненные, чтобы вырваться наружу.

Не время признаваться, что она всё ещё любит.

Не готова признаться, что не может дышать без него.

Что без его характерного хвойного запаха мир теряет краски и смысл.

Что она дрогнула на грани безумия, когда лишилась последней ниточки надежды на жизнь с ним.

Любовь — слишком скромное слово для бурь, которые бушуют в сердце Амэи. Это не просто чувство. Это — сама её сущность, её цепь и свобода одновременно.

Призрак внезапно прижимает её к холодной стене — его руки крепче самых тяжёлых наручников, дыхание горячее выстрела, пронзающего тишину. Он не даёт ей произнести ни слова, потому что знает. Всегда знал.

— Я тоже, — его голос хриплый, словно разбит, но в нём нет ни капли лжи. — Все эти годы. Каждый день.

Амэя замирает, пальцы непроизвольно расслабляются, но он не отпускает. Его губы находят её вновь — уже не в ярости, а в глубокой, едва уловимой нежности.

В этом касании — обещание.

В этом поцелуе — искупление.

Призрак касается её шеи губами, оставляя след, который завтра превратится в синяк — его неизменная метка, молчаливое «я здесь».

— Больше не уйду, — шепчет он ей прямо в кожу, — даже если ты решишь меня пристрелить.

Внезапно из Амэи вырывается хриплый, искренний смех. Пальцы вцепляются в его волосы с вызовом:

— Попробуй.

Он ловко закидывает её на скрипучий стол — удар и вздох смешиваются в звуках, которые отдаются эхом в душе.

Пуговицы взлетают в разные стороны, словно взрываясь от напряжения. Саймон уже не в силах сдерживаться — внутри него бурлит неистовое желание разрушить любую преграду между их раскалёнными телами.

— Ещё одна такая выходка... — резко прерывает Амэя, крепко схватив его за подбородок, встречаясь с его кофейными глазами. — У меня в планшете встроен твой GPS; я найду тебя без труда, а пристрелить с нескольких километров — проще простого.

Это не просто слова — он видит, как пылает это пламя в её голубых глазах, и он понимает всю серьёзность её предупреждения.

— Не дай бог ты снова станешь для меня призраком. Если решишь исчезнуть — это будет твой последний день.

И вдруг он замечает, как жизнь возвращается к её взгляду, как хватка на его подбородке становится ещё крепче, и с отчаянной яростью она тянет его к себе.

Призрак не пытается обороняться — наоборот: губы растягиваются в диком, голодном оскале, и он впивается зубами в её плечо. След остаётся не просто меткой — это настоящие клеймо, знак их неизбежной связи, боли и страсти одновременно.

— Попробуй. — Его голос прорывается грубым хрипом, словно дикий зверь, рвущийся на волю. Руки бешено сорвали с неё бронежилет, ремни, всё, что мешало дышать и касаться. — Если я исчезну снова — стреляй. Но знай...

Он резко перевернул её на стол, прижав так, что его жаркий дыхание пылало прямо в её ухо, словно взрыв пороха:

— Ты — единственная, кто найдёт меня. Даже в самом аду.

Амэя впилась в стол ногтями, не от боли — от ярости, от неукротимой страсти, от непоколебимой правды в его словах.

Пальцы его скользнули вниз, порвали ткань, входит в неё грубо, без предупреждения, и она выдала крик — не от страха, а от триумфа.

— Моя, — прорычал он, вгоняя себя глубже, её тело выгнулось, стол едва удержал их бури, но ей было всё равно.

Ей было плевать на звуки за дверью, на войну, которая наступит завтра.

Сегодня она жила — жила им.

Чувствовала его боль, его ярость, его грехи.

И свои собственные.

Когда он резко переворачивает её обратно, его губы снова находят её, горячие и властные. Она кусает его, словно клятва за клятву, кровь за кровь — танец боли и страсти, сплетение судеб и отчаянных обещаний.

Где-то далеко Соуп громко кричит: «КАК Я РАД!» Прайс ругается матом, а Газ включает громкую музыку, пытаясь заглушить этот взрыв чувств.

Но они не слышат. Им плевать.

Потому что это — не просто секс. Это битва, жёсткая и безжалостная. Это месть, выплеск эмоций и силы. Это обещание, данное и выцарапанное навсегда.

Когда она кончает, впиваясь зубами в его плечо, а он рычит, страстно и громко, они оба знают одну истину:

Никто из них не уйдёт. Ни теперь, ни когда-либо.

— Еще... еще... — хрипит Амэя, прорываясь сквозь дрожь всего тела, но не останавливаясь. Каждое её слово — словно мольба и вызов одновременно. Она хватает его за шею, прижимая к себе с такой силой, будто боится отпустить навсегда.

Призрак рычит — низко, по-звериному, голодно вцепляясь в её бёдра. Его тело горит огнём неистовой страсти и боли, а движения становятся всё более безжалостными, горячими, как выстрелы в упор — резкие, сильные, беспощадные.

— Ты просила — его голос хриплый, прямо в губы, пальцы вгрызаются в её кожу, оставляя синяки, которые завтра будут мрачным напоминанием этой ночи. — Ты сама...

Но Амэя не даёт договорить — её зубы вонзаются в его нижнюю губу, ноги словно сковывают его талию, заставляя двигаться глубже и жёстче. Стол под ними скрипит, дверь дрожит от ударов, но они уже за гранью — там, где нет слов, только крики и дыхание.

Она кончает с воплем, с проклятием, с его именем на губах — имя, что не звучало годами, но теперь наполнено судьбой и страстью. Он следует за ней — с рыком, с её именем, с клятвой, от которой невозможно отступить.

Когда буря стихает, они лежат на полу — в двух израненных, измотанных телах живут человеческие души, полные боли и надежды. Призрак прижимает её к себе — его рука на её спине крепче любых оков, но теперь это не оковы боли, а защита, цепь, которая не даст ей исчезнуть.

Амэя не сопротивляется. Она не борется с чувствами, она просто растворяется в моменте — целует его шрамы, один за другим. Это её ответ, её тихое, но громкое «я здесь» — в этом жесте слышится и боль, и принадлежность, и надежда.

За дверью раздаётся хриплый крик Соупа: «Вы там ещё живы?» — его голос режет тишину, словно напоминание о суровой реальности за стенами комнаты.

Призрак швыряет в дверь пустую гильзу — лёгкий звон в темноте, вызов и отголосок безумия. Амэя смеётся — искренне, свободно, впервые за долгое время. Это смех освобождения, смех жизни среди хаоса.

Завтра — война, на которую они выйдут, истерзанные и готовые, но сегодня...

Сегодня они дома. Здесь и сейчас, в этом хрупком пространстве, где время вдруг остановилось.

Амэя — странная, безумная в своей страсти, но он — ещё более непредсказуем и дикий. Его сила и тьма граничат с её огнём и безумием.

Она даже не помнит момент, когда поняла, что одержима Саймоном: его запах — хвойный, теплый, как заброшенный лес, его широкие плечи, словно защитный щит от всего мира, крепкие мышцы, белокурые волосы, и карие глаза, в которых таится одновременно и нежность, и звериная ярость. Его грубые руки, его голос — шелковистый, когда ласкает, и низкий, когда злится, рычит, почти животный.

Семь лет назад, когда он и Соуп зашли к ней в оружейную, она не могла и представить, как сильно изменится её жизнь. Кто бы мог подумать, что сегодня, спустя годы боли, они будут валяться на полу вместе — усталые, израненные, но цепляющиеся друг за друга с такой любовью, что хочется просто дышать этим воздухом снова и снова, утонуть в безумии их страсти и нежности одновременно.

— Я люблю тебя... — шепчет Амэя, едва поднимая лицо, будто вздох облегчения, который она давно сдерживала внутри. Её голос дрожит, словно золотая нить, натянутая до предела, жизненно необходимая, как воздух в лёгких, сдавленных страхом.

— Если нужно, я вырежу эти слова у себя на коже...

Она звучит безумно — слишком страстно, слишком уязвимо, и в этом сумасшествии — вся её сущность, вся без остатка принадлежность ему.

Призрак застыл, словно время замерло вокруг. Его карие глаза распахнуты, дикие, будто он только что получил пулю в грудь, а не признание, которое он боялся услышать. Пальцы вцепляются в её плечи, и она ощущает каждый старый шрам на его ладонях — этими шрамами он не раз переживал боль, но сейчас она кажется острее.

— Не смей, — голос хриплый, сорванный, каждое слово словно вырвано из глубины его души, рубленое и жесткое. — Никогда. Никогда не делай этого.

Он резко переворачивает её так, что её спина прижимается к его жаркому голому торсу, и губы находят тонкую кожу на шее — там, где пульсирует нить жизни. Не проскальзывает укуса — лишь тихая, мрачная клятва, насыщенная обещанием и страхом.

— Если захочешь что-то вырезать... — Он захватывает её руку в свои, прижимая ладонь к груди, где сердце бьётся как безумное, стирая грани между ними. — Только здесь. Поняла? Только здесь.

В этом прикосновении — вся его боль, вся его нежность и безумие. Место, где можно оставаться живой и не потерять себя.

Амэя медленно поворачивается к нему, её голубые глаза пылают дикой, почти безумной страстью — той самой, что понимает только он. Её пальцы словно острые когти впиваются в его грудь, оставляя сырые красные следы, которые кричат больше слов.

— Твоя. — Это слово неровное, вырванное из глубин души — всё, что нужно было сказать.

Он схватывает её губы своим поцелуем — жестоким и безнадёжным, как будто весь мир сгорит завтра, как будто завтра просто не наступит. И в этом поцелуе — вся его боль и любовь, сжатые в одно мгновение.

За дверью слышен ворчливый голос Прайса, уводящего Соупа подальше и бормочущего про «этих долбанных психопатов». Их мир неподвижен — но он существует где-то в тени, далеко от того настоящего, что у них здесь.

И они — два безумца, два сломанных осколка той же войны — просто живут этим моментом, цепляясь за правду и друг за друга.

Завтра — Кениг, предатель, который уже движется навстречу. Завтра — битва, смерть.

Но сегодня...

Сегодня они наконец дышат. Просто дышат.