3

Амэя просидела у внедорожника всю ночь — каждое движение выточено до совершенства, ведь иначе она просто не умеет. В её душе — бесконечное напряжение, борьба между желанием быть идеальной и усталостью, что накапливается с каждой бессонной минутой. Она выгружается из гаража с первыми песнями петухов, словно сама природа зовёт её выйти на свет, где всё кажется возможным и вместе с тем пугающим.

Сегодня ещё один свободный день — начальство плетёт хитроумный план по захвату Алькатраса, погружая всех в туман ожидания и тревоги.

Она идёт в столовую, тихо, почти робко, просит у тётушки Эммы чашку кофе. Их короткий разговор — простые слова о погоде, о здоровье Эммы, о завтраке — звучит для Амэи как глоток воздуха в душном помещении забот и обязанностей. Ей отчаянно не хватает таких моментов, где можно просто быть, не скрываясь за маской силы.

Когда Эмма протягивает ей чашку кофе с молоком, Амэя чувствует, как легкость и тихая радость наполняют её изнутри. В этом жесте — тепло и простая человеческая связь, которые питают её измученную душу.

— Сегодня будет запеканка... — говорит Эмма ласково, стараясь вложить в голос частичку заботы.

— Это хорошо, — отвечает Амэя с нежностью, — я люблю вашу стряпню.

Эмма улыбается широко, хватаясь за сердце, словно неожиданно почувствовала, что её труд и забота нужны и ценятся — редкое и драгоценное признание в её жизни.

Призрак стоит в дверях столовой — неподвижный, словно тень, прокрадывающаяся сквозь рассвет. Его взгляд цепляется за эту тихую сцену: Амэя улыбается Эмме, пальцы её нежно обвывают тёплую чашку, и на миг у неё в глазах появляется что-то почти забытое — обычная, простая живость.

Она кажется нормальной.

Не изломанной.

Не раздираемой внутренней бурей, что то и дело грозит поглотить её целиком.

Он не сразу замечает, как самой себе позволяет чуть расслабить плечи, как дыхание становится ровнее. Но это зыбкая передышка, временный оазис в пустыне собственных тревог.

Когда Амэя поворачивается с кофе, Призрак уже отступает в тень, делая вид, будто только что вошёл. Его голос режет воздух — специально грубый, но лишённый привычной злости:

— Запеканка? Серьёзно? После ночи в гараже тебе нужна еда покрепче, чем творожная хрень.

Он проходит мимо, машинально наливая себе чёрный кофе — горький, как его мысли — и бросает на стол пачку энергетических батончиков.

— Бери.

Он уходит без лишних слов и без громких хлопков — впервые без вспышки гнева, просто оставляя рядом с ней эту тихую заботу.

Где-то на кухне Эмма усмехается — она смотрит на этот молчаливый спектакль, и в её глазах отражается понимание. Старая дура всё видит насквозь.

— А он всегда был таким? — вдруг тихо, задумчиво спрашивает Эмма.

Амэя — хмурится. Взгляд её застыл на чашке у губ, но кофе внезапно кажется горьким, горче, чем обычно. Она опускает глаза — словно в дымящейся жидкости ищет ответ, которого нет.

— Нет... — голос её срывается, становится тише, чем ей самой хотелось бы. — Раньше он...

Слова срываются, и она резко делает глоток, чтобы приглушить дрожь в голосе. Пальцы сжимают чашку так сильно, что костяшки побелели — будто пытаются удержать себя от распада.

Эмма вздыхает, протирая руки о фартук:
— Война, детка... Не только тела калечит.

Ей ли не знать.

Амэя молчит. Её глаза упрямо смотрят на дверь, за которой только что растворился Призрак. Где-то глубоко внутри она понимает — он не изменился. Его просто сломали... как и её.

Тишина наполняет комнату. В ней звучит только легкий стук ложки о тарелку. Амэя встаёт, оставляя в чашке недопитый кофе:
— Спасибо за завтрак, Эмма.

И уходит — туда, где можно утонуть в шуме моторов, в привычной суете и работе, лишь бы не погружаться в этот ворох мыслей и воспоминаний.

Эмма смотрит ей вслед, качая головой. Старые раны — самые живучие.

Но Амэе нужен сон — хоть миг покоя, хоть глоток забвения. Она плетётся в казарму, шаги давятся усталостью, а за окном уже поднялись солдаты и стройной линией выстроились на улице.

Новобранцы... такие свежие, такие уязвимые. В их глазах — ещё не выпекшаяся жестокость, пока что они — пушечное мясо, лёгкая добыча на поле битвы.

Амэя усмехается своим мыслям — горькая усмешка, в которой смешались сожаление и злость. И толкает дверь в свою комнату.

Ей нужно отключиться, хоть на пару часов — чтобы потом снова стать сильной, выдержать бой, выжить.

Она падает на кровать, грязная и уставшая, без жалости к себе. Пускай будет хоть так — лишь бы не думать, лишь бы не чувствовать.

Призрак появляется в дверях её комнаты почти незримо, словно тень, скользящая по стене. Его взгляд останавливается на Амэе — она рухнула в грязной одежде, глаза угасли, надежда словно стерлась с лица. Внутри него что-то сжимается — холодный клубок боли и бессилия, который он тщательно прячет. Но он не может потревожить её покой.

Не сейчас.

Без единого звука он снимает жилет — прожжённый, пропахший дымом и сталью — и бросает его на стул. Из кармана бережно достаёт чистую футболку, свою, с запахом пороха и металла — остаток прошлого, что словно берегут её. Осторожно развешивает её на спинку кровати, словно это маленький якорь, который она найдёт, когда пробудится.

— Спи... — голос его едва слышен, мягче шёпота, и кажется, он говорит не ей, а самому себе, словно проверяя, что они хотя бы могут сохранить немного мира.

Он задерживает взгляд на её тяжело вздымающейся груди, пытаясь впитать этот хрупкий момент покоя, и разворачивается. За спиной слышится тихое щелканье двери — он закрывает её без лишних слов.

В коридоре Прайс ловит его взгляд, кратко кивает — без упрёков, без жалости. Они оба понимают, что иногда самое гуманное — это просто не мешать, дать тишине заглушить бурю внутри.

Амэя спит. Впервые за долгое время иллюзия спокойствия окутывает её — без кошмаров, без рассыпающихся мыслей. Лишь пустота — чистая и холодная. И где-то в глубине сознания — слабый, едва уловимый запах пороха, который теперь кажется ей не угрозой, а неожиданным островом безопасности.

Через два часа Амэя просыпается. На часах — ровно восемь утра. Всё идёт, будто по наваждению, будто по будильнику. Она бросает взгляд на футболку, висевшую на спинке кровати, и хмурится — она точно не оставляла её там.

Рука невольно поднимается, замирая в сантиметре от ткани. И в этом неподвижном моменте до неё дошло всё сразу.

Саймон...

Она не трогает футболку, не двигается, просто медленно встаёт и идёт в ванную.

В коридоре, за углом, Призрак стоит, словно тень, наблюдая за дверью. Он видит, как она останавливается у футболки, пальцы её почти касаются ткани, но не берут её. Как будто перед ней не футболка, а готовая взорваться граната с выдернутой чекой — и одно неверное движение может разрушить хрупкий покой.

Он не делает ни шага, не издаёт ни звука, не выдаёт себя. Просто ждёт, пока дверь ванной тихо закроется, и только тогда чувствует напряжение, которое сжимает кулаки — оно росло внутри, почти незаметно, и теперь выплывает наружу.

Где-то глубоко в душе он цеплялся за слабую надежду — надеялся, что она наденет её, что в этом маленьком жесте пробьётся отблеск той старой Амэи, которая не боялась его запаха на своей коже, не отступала перед тем, что связывало их.

Но нет.

Они уже не те, что были раньше.

Они оба стали другими — словно два разбитых зеркала, отражающих чужие лица.

Прайс появляется рядом, бросая взгляд на закрытую дверь ванной:
— Ну что, арсенал проверил?

Призрак сдержанно, хрипло фыркает, натягивая маску:
— Проверю. После завтрака.

Он уходит, но не в сторону арсенала, а к гаражу — туда, где её внедорожник всё ещё пропитан запахом её рук, её машинного масла, её упрямого характера. Это пространство, где она была рядом, где ещё дышит её присутствие.

Амэя включает воду, звук душа глушит всё вокруг, словно пытаясь заглушить собственные мысли, страхи и воспоминания. Но даже сквозь этот шум она чувствует — он был здесь. И «оставил» больше, чем просто футболку.

На столе в её комнате лежит ещё один «подарок» — аккуратно свернутый бинт рядом с тюбиком мази.

Без слов.

Без объяснений.

Просто... на всякий случай.

Молчаливый знак, что он всё ещё рядом, и что в этом мире, где всё изменилось, старая забота жива, сквозь все трещины и разделения.

Когда Амэя выходит из душа, она словно освобождается от всего мира — чистая, с легким, почти невесомым запахом простого мыла, едва уловимой ванилью, которая давно стала её невидимым щитом, привычкой, от которой нельзя отказаться. Этот запах — её маленький островок стабильности в хаосе мыслей.

Взгляд цепляется за бинт и мазь, лежащие на полке. Автоматически она подносит руку к лицу — там зияет рваная рана, забытая в глубинах сознания. Физическая боль давно перестала быть её спутником, словно затушенная искра, и она сжимает руку в кулак — не от боли, а от внутреннего напряжения. Она не может принять всё это, не сейчас, не после того, кто это принес.

Она натягивает чёрно-белую клетчатую рубашку и тёмные спортивные штаны, словно надевает доспехи, готовясь к новой битве с собой и с тем, кого так и не сможет отпустить. Их отношения — незаконченная глава, глубокая трещина, что расколола на части как минимум две души, оставив их дрожащими на осколках обиды и непонимания. Амэя выбирает молчание и игнорирование — это её способ выжить, хотя цена слишком высока.

Когда Амэя выходит из душа, случайно сталкивается с Прайсом в казарме. Его голос звучит спокойно, почти безэмоционально:

— Ты нужна Соупу... он там беспилотники рассматривает.

Она коротко кивает, не позволяя себе остановиться. На ходу быстро заплетает длинные, ещё влажные русые волосы в аккуратную косу и уверенно направляется к гаражу — каждое её движение выверено, будто тело действует автономно, не отдавая команды разуму.

В тени стоял Призрак, его взгляд тяжёл, как камень. Он наблюдал, как Амэя прошла мимо него, не взглянув, словно его и вовсе не было рядом. Его пальцы сжимали пачку сигарет, мятая бумага трещала под натиском костяшек — жест, полный сдерживаемой злобы и боли. Он знал: она видела бинт, мазь. Видела, но выбрала игнорировать — осознанно, намеренно.

Соуп, ловя его взгляд, кашлянул в кулак и позвал:

— Эй, Аргентум, иди сюда. Нужно проверить, как дрон видит твои схемы разминирования.

Амэя подошла молча, без единого слова. Взяв планшет в руки, она быстро листает чертежи — пальцы точны и уверены, движения безупречны, словно выполнены в полусне, на автомате.

Призрак резко отворачивается, зажигалка вспыхивает в темноте, и дым медленно клубится вокруг его маски, скрывая лицо — но не эмоции. В его голосе звучит грубость, но не злость. Это не угроза, а хрупкая, израненная забота, как отблеск старой привычки, которую он не в силах вычеркнуть из себя.

— Если занесёшь грязь в рану — отрежут руку, — его слова рикошетят в тишине гаража, словно предупреждение, брошенное в никуда.

Амэя не отвечает, её молчание громче слов. Плечи сжимаются, каждое движение выдает внутреннее напряжение — она слышит, чувствует всю глубину этих слов. Но для них обоих лучше делать вид, что они не слышат, игнорируют эту невысказанную боль.

Сквозь стены доносится крик командира новобранцев, удар падающего ящика с боеприпасами напоминает о мире, где они когда-то были вместе. А сейчас — здесь, в холодном гараже — двое, некогда знакомых до каждой черты, разделены глухой тишиной. Эта тишина плотнее самой бетонной стены — тяжелая, непроницаемая и наполненная всем тем, что осталось несказанным.

— Она нихрена не видит, — хрипло прорычала Амэя, когда Соуп вернулся в комнату.

Не дожидаясь ответа, одним движением выхватила из его рук крестовую отвертку — пальцы слегка дрожали, в них текла усталость и злость.

— Где вы вообще этот мусор нашли?.. — пробормотала она, голос рвался на грани раздражения и усталости.

С трудом перевернув беспилотник, Амэя стала раскручивать корпус, словно пытаясь не просто разобрать технику, а изжать из неё всю правду.

Соуп приподнял бровь, но молчал: видел — когда Амэя в таком состоянии, лучше не лезть с вопросами. В углу комнаты Призрак глухо фыркнул под маской — он наблюдал, как её пальцы будто забыли про боль от свежей раны и методично рвали корпус дрона, словно дробя кто-то невидимые цепи прошлого.

— Мусор нашли там же, где и тебя, — внезапно с колючей насмешкой выстрелил Призрак, сознательно подзуживая. — В списках «кого ещё можно втянуть на эту чертову миссию».

Амэя замерла. Минуту. Пальцы так крепко сжали отвертку, казалось, металл вот-вот сдастся под этим напряжением. Но она не подняла взгляд — её щеки сжались, а зубы скрипели едва слышно, словно давили на боль.

— Тогда вам стоило поискать лучше, — выдавила она, голос ломался и вместе с тем звучал как выстрел.

Соуп переглядывается с Призраком, в его глазах мелькает раздражение и усталость. Призрак же безэмоционально пожимает плечами — мол, сама напросилась, нечего жаловаться. Тишина будто сжимает воздух вокруг, пока Амэя, сжатая будто пружина, рывком вырывает из дрона целый узел проводов и с силой швыряет его в ящик с хламом.

— Вот ваш глаз, — голос ее режет, будто лезвие, — он слеп, потому что тут всё перетёрлось.

Призрак медленно наклоняется, подхватывает выброшенный узел, глаза внимательно бегают по повреждениям. Вдруг он коротко кивает.

— Она права. Это брак.

Амэя вздрагивает — не ожидала, что он присоединится — словно ледяная волна пробегает по спине. Соуп с горечью хватается за голову, голос дрожит, но полон решимости:

— Блять, ну и кто-то получит по ушам за это! Мы же заказывали топовое оборудование!

Амэя резко встаёт, молча вытирая руки о штаны. Её взгляд холоден, закрыт, ни на кого не смотрит, особенно на Призрака. Когда она проходит мимо, он внезапно хватает её за запястье — не за раненую руку — и шипит прямо в ухо:

— Перевяжь. Потом.

И тут же отпускает, будто ожёгшись. Амэя не оборачивается, молча уходит, а за ней остаётся смешанный шлейф ванили, железа и того самого запаха, который они оба знают слишком хорошо — запаха старых ран и невыговоренных слов.

Соуп свистит сквозь зубы, раздражение и усталость переплетаются в его голосе:

— Блин, вам двоим нужно или переспать, или убить друг друга. Это уже невыносимо.

Призрак в ответ хладнокровно взмахивает гаечным ключом и швыряет его прямо в Соупа.

— Я говорю дельные вещи... вам нужно переспать... или разреши хотя бы Амэе тебя побить...

Соуп, уклоняясь от ещё одного металла, летящего в его сторону, не унимается:

— Мне кажется, у тебя уже член болит, когда ты её видишь!

Снова уворот, снова напряжённое дыхание. В воздухе висит запах машинного масла и пролитого кофе — давящий и густой, словно ожидание взрыва.

— Я не заткнусь!

Внезапно Призрак срывается с места, пантера, готовая к броску, и в два шага оказывается перед Соупом. Его рука обхватывает воротник тактички, приподнимая его на пару сантиметров от пола. Голос за маской звучит холодно и угрожающе, как скрежет стали по камню:

— Следующее слово — и ты будешь есть свои зубы через трубку в больнице.

Соуп, вместо страха — широкая ухмылка, полная вызова и безумия:

— О-о-о, кто-то действительно заведён...

Призрак с дикой силой швыряет его на ящик с инструментами, который грохотом опрокидывается, как будто сам гараж содрогается от удара. Но прежде чем он успевает продолжить этот взрывной «урок», в дверях появляется Прайс — его голос разрывает напряжённую тишину, словно гром, перекрывая грохот падающего железа.

— ХВАТИТ! — рявкает он, глаза сверкают недовольством и решимостью. — Если вы оба уже закончите этот бесконечный подростковый бой, у нас есть дело. Алькатрас не будет ждать, пока вы сходитесь в соревновании на мужество.

Призрак мгновенно разворачивается и с грохотом хлопает дверью, так что с потолка осыпается пыль, словно сама атмосфера в гараже трещит по швам. Соуп потирает спину, его улыбка хитра и немного насмешлива, он подмигивает Прайсу:

— Он просто злится, что я прав.

Прайс глубоко вздыхает, садится на корточки и затягивается сигаретой — похоже, даже кофе не справляется с напряжением момента.

Тем временем, где-то на стрельбище, Амэя бесшумно заряжает магазин — её пальцы холодны и точны, словно часть механизма, не поддающегося эмоциям. Но даже она слышала эти дикие крики, и, хотя уголок её рта чуть дёрнулся в подобии улыбки, она тут же отводит взгляд — это удовольствия или облегчения здесь явно быть не может.