2

В следующий раз Амэя встречает его случайно — в обеденной зоне. Она не присоединяется к их компании, не садится за их стол. Вместо этого выбирает уединённое место, одинокий столик далеко от шума и разговоров. Здесь ей действительно комфортно. Она аккуратно достаёт блокнот и начинает рисовать — чертежи рождаются на бумаге словно из воздуха, будто в её голове хранится целый мир знаний и опыта. Никто бы не поверил, что её прозвище — «ахуенно-умная ракетчица» — когда-нибудь станет не просто шутливым титулом, а самоопределением, выстраданным и заслуженным.

Сейчас она сапёр. Честно говоря, четыре года назад, когда Саймон ушёл из её жизни, у неё казалось, что всё кончено — хотелось просто исчезнуть. В тот момент, будто на грани бездны, она приняла решение пойти в армию — словно выбирая жизнь на предельных условиях между смертью и выживанием. Два года в огне вылазок и постоянного риска научили её счёту — выжить можно, если не отступать.

И, может, она на самом деле не так сильно хотела умереть? Может, это была попытка найти смысл, цепочку, которая держит её на плаву.

Амэя сжимает кружку с кофе, прижимает её к губам и смотрит в одну точку на стене — в поисках ответов, которых, возможно, вовсе нет.

Призрак сидит за своим столом, но его взгляд неотрывно цепляется за неё сквозь маску. Он наблюдает, как её пальцы вырисовывают чертежи с пугающей точностью, как она сжимает кружку у губ — крепко, словно удерживая последний якорь, не дающий ей упасть.

Внезапно он встаёт, не касаясь еды, и без лишних слов подходит к её столу. Не спрашивает разрешения — просто ставит перед ней стакан с виски, крепкий и сухой, как он сам.

— Ахуенно-умная ракетчица, — голос низкий, хриплый, с едва заметной усмешкой, лишённой насмешки. — Ты могла бы проектировать космические корабли, а не разминировать говно террористов. — Пауза. — Почему армия?

Он знает ответ, чувствует его в каждом её движении, в нехотя встречающемся взгляде. Но хочет, чтобы она сказала это сама, призналась хотя бы себе.

Призрак стоит неподвижно, его тень ложится на чертежи. Он не уйдёт, пока не услышит правду.

Или пока не будет прогнан.

Амэя лениво поворачивает к нему голову, глаза едва приоткрыты, словно ей лень даже реагировать.

— Зачем тебе?

Не дожидаясь ответа, она отворачивается обратно к чертежам, небрежно оставляя вопрос висеть в воздухе.

Призрак резко опускается на край её стола, вторгаясь в её личное пространство. Его колено почти касается её ноги, а пальцы сжимают стакан с виски настолько сильно, что белеют костяшки.

— Потому что я знаю, что ты не для этого создана, — говорит он хрипло, без злости, словно выплескивая усталость, накопившуюся за годы. — Ты могла сидеть в лаборатории где-нибудь в Швейцарии, изобретать что-то, что в самом деле изменит мир. А вместо этого... — он резко указывает на развёрнутые перед ней схемы, — рисуешь, как не взорваться на чужой войне.

Он наклоняется ближе, и запах табака, кожи и металла окутывает её как гнетущая тень.

— Думаешь, бегая от одного пиздеца к другому, удастся забыть? — его голос падает до шёпота, но в нём сталь и боль. — Не работает, Амэя. Я пробовал.

Он делает глоток виски, не отрывая взгляда от неё. В его глазах нет ни злости, ни насмешки — там живёт нечто другое. Что-то, что он ещё не сумел принять.

— Так что же? Расскажи честно — почему ты здесь на самом деле? Или будешь дальше врать самой себе?

Она смотрит на него спокойно, но в взгляде мерцает скрытая усталость и раздражение.

— Я попала в ваш отряд случайно. По приказу самого капитана SAS, — отвечает она с холодной прямотой.

Амэя закатывает глаза и откидывается на спинку кресла, будто этот разговор ей уже надоел.

— Я не прикреплялась ни к какому отряду. Просто брала каждую очередную миссию, какую бы хренотень ни подкинули, — голос становится резче, — а потом меня отправили к вам. Потому что вы скоро едете в Алькатрас — в самое логово террористов. И с бомбами я, можешь не сомневаться, на «ты».

Она молчит, делает глоток кофе, который ощущается как попытка унять внутреннюю боль.

— Но знаешь... — говорит она тихо, почти шёпотом, — я просто хотела сдохнуть. Но мой мозг не даёт... и всё.

Последние слова звучат хрипло, как будто этот тихий вздох — одновременно признание и приговор.

Призрак резко хватает её за запястье, не давая отстраниться.

Пальцы впиваются в кожу — не до боли, а словно якорь, который не позволяет ей ускользнуть от этого разговора.

— Случайно? — голос его резкий, как скрежет металла. — Ты правда думаешь, я поверю, что это просто совпадение? Что именно здесь, именно сейчас, ты оказалась без причин?

Он притягивает её ближе, лица разделяют всего несколько сантиметров. Его дыхание горячее, с привкусом виски и горечи.

— Ты могла сдохнуть где угодно. Но выбрала мой отряд.

В глазах у Призрака загорается дикая, почти животная искра.

— Ты до сих пор ищешь меня — даже в своих самых безумных, саморазрушительных поступках, Амэя. Алькатрас — не место для твоих игр. Если хочешь умереть — сделай это до миссии. Если хочешь жить... — он резко прерывается, надевает маску. —
Выбирай. Быстро.

Амэя резко дёргает руку обратно. Её взгляд становится ледяным — холодным и бескомпромиссным, как лезвие, готовое разрезать тишину.

— Сдохну, не переживай.

Голос звучит тихо, но в каждом слове таится непоколебимая решимость и скрытая боль.

Она взмывает со стула так резко, что тот со свистом падает на пол, разбивая паузу тяжелым звуком. Не оборачиваясь, она выходит из столовой, будто исчезая в вихре судьбы.

Прайс поворачивает голову, взгляд его напряжен и полон злобы, словно обжигающая искра в темноте, но он молчит — слова не вызывают у него силы.

— Ты можешь хотя бы на немного закрыть свой рот? — вырывается наконец, не выдерживая...

Это говорит Соуп. Его голос прорезает комнату, потому что он слышал каждое, хлёсткое слово, адресованное Амэе, и больше не может молчать.

— Ты, блять, жизнь девчонки испортил ещё до того, как она сюда попала, а теперь душишь её, как удав, убивая ещё сильнее. Ты что, идиот? — голос Соупа рвётся наружу, как сдерживаемый взрыв ярости. — У нас вообще нет сапёров! Это Киган её сюда прислал, понял? Не она сама пришла с этим глупым желанием!

Взрыв эмоций вырывается наружу, но Прайс мгновенно настигает Соупа, крепко усаживая его обратно на стул, не давая разозлиться ещё сильнее, ведь тот уже рвался встать.

Призрак стремительно разворачивается к нему, тело взведено, словно пружина на пределе. Маска скрывает лицо, но сжатые в кулаки пальцы выдают его неукротимое напряжение.

— Ты хочешь продолжить этот разговор, МакТавиш? — голос режет пространство, словно лезвие по камню. — Тогда давай скажем правду, кто из нас здесь действительно калечит жизни.

Он делает шаг вперёд, игнорируя Прайса, который уже поднимается, готовый встать между ними.

— Ты слышал её? Она хочет умереть. Знаешь, кто несёт за это ответственность? Не я. Это её выбор. — он стучит кулаком по столу так, что стаканы дрожат и подпрыгивают. — Я не просил её тащить своё саморазрушение в мой отряд!

Прайс наконец оказывается между ними, его голос холоден и властен, как сталь:

— Хватит. Оба.

Призрак застыл на месте, его дыхание тяжёлое и прерывистое, словно каждое мгновение вырывается на волю с силой последнего вздоха. Но он отступает. Его взгляд, обращённый к Соупу, наполнен молчаливым обещанием — этот разговор ещё далеко не завершён.

Он резко поворачивается и выходит, дверью хлопнув с такой силой, что стекла дрожат, как будто пытаясь сохранить хрупкий порядок в разгорающемся шторме.

Где-то за пределами базы Амэя закуривает, её руки дрожат, будто сам воздух пропитан страхом и неизбежностью.

В коридоре, в полумраке, Призрак срывает с лица маску. Взрыв ярости вырывается наружу, когда он с шумом и силой бросает её в стену — трещина расползается, словно отражение внутреннего хаоса.

Война ещё не началась, а они уже разбиты — изранены и истерзаны до предела, словно руины, оставшиеся после разрушительного шторма.

***

Чтобы не дать воспоминаниям затуманить разум и довести мозг до предела, Амэя задерживается у внедорожника с сигаретой, зажатой между губ. Она аккуратно разбирает каждую мелкую деталь, протирает их до блеска и смазывает маслом — всё должно быть идеально к моменту их выезда.

Она разбирается в машинах так же, как и в оружии, и во множестве других сложных механизмов, которые не раз брала в руки, разбирала на части и досконально изучала, чтобы понять их внутренности.

Её будущее могло бы быть безупречным — спокойным и стабильным. Где-нибудь в Швейцарии, на заводе, она могла бы работать проектировщиком или инженером, создавая точные чертежи и надёжные конструкции.

Сейчас же её разум очищается, освобождается от всего, кроме этих простых, понятных деталей и задач — именно так Амэя удерживает себя в руках.

Сигарета уже тлеет, дым утыкается в глаза, вызывая слёзы. Амэя тушит её о подошву и бросает в сторону. Руки покрыты тонким слоем мазута — ей безразлично, она вытирает их о полотенце, болтающееся из кармана джинс. В майке начинает холодать: ветерок, проникающий сквозь щели дверей гаража, заставляет её содрогнуться.

Призрак возник в проёме гаражных дверей — беззвучно, словно тень, вползающая в вечерний свет. Он стоял, не двигаясь, наблюдая, как её пальцы скользят по холодному металлу — точные, уверенные, несмотря на внутренний хаос, что терзал её изнутри. Его взгляд задержался на потухшей сигарете, на едва заметной дрожи в плечах, которую она тщетно пыталась скрыть.

— Ты ошиблась с цилиндром — произнёс он ровным, спокойным голосом, без тени насмешки. Просто констатация факта. Сделав шаг вперёд, он оказался рядом, протянул руку и пальцами, покрытыми маслом и шрамами, коснулся двигателя.

— Здесь люфт. Если не подтянуть сейчас — к середине пути до Алькатраса всё развалится.

Пауза.

Он не смотрел на неё, словно говорил о чём-то сугубо техническом, но голос его звучал тише, когда он добавил:

— И надень куртку. Или тебе мало того, что ты травишь себя никотином?

Он отвернулся, взял гаечный ключ со стола и начал подтягивать болты. Его движения были резкими и точными — словно это единственный язык, на котором он сейчас мог вести разговор.

За стеной раздавался смех Соупа и Газа, но в гараже воцарилась тишина — только звук металла и двое, кто лучше всего умели чинить всё, кроме самих себя.

— Если будешь дальше так давить на болты — сломаешь резьбу.

Голос Амэи остаётся ровным, спокойным, будто она читает инструкцию, а не поправляет его.

— И я не замёрзла...

Резкий, но короткий ответ — вызов, бросаемый тенью усталости и раздражения. Она уже отворачивается, не поднимая глаз, начинает собирает назад башку генератора, словно пытаясь уйти от лишних слов.

Призрак замирает — ключ зажат в пальцах, которые вдруг немного расслабляются. Его взгляд быстро скользит по ней — внимательный, оценивающий, но без привычной колкости, без ехидства.

— Значит, не совсем безнадёжна.

Голос его хриплый, но теперь в нём почти нет яда — скорее нечто вроде сухой констатации, от которой не отвертишься.

Он откладывает инструмент, не смотрит на неё и с крючка снимает свою куртку — потрёпанную, пропитанную порохом и дымом. Просто бросает её ей на плечи, не спрашивая, не ожидая реакции.

— Если замёрзнешь — дрожащие руки быстрее сорвут резьбу, чем мои.

Он снова берётся за болты — движения теперь почти танец: точные, спокойные, выверенные. Как будто хочет показать, что услышал, что понял.

Молчание заполняет гараж — скрежет металла и удалённые голоса за стеной. Призрак не смотрит на неё, но говорит тихо, словно обращается не к болтам вовсе:

— Ты ошиблась ещё в одном.

Пауза.

Он медлит специально, словно проверяя, откликнется ли она.

Она молчит.

— Не давление ломает резьбу. Упорство — не там, где надо.

Он замирает, и в этой паузе — куда больше, чем просто разговор о механике.

На его последних словах Амэя невольно дергает бровью и на мгновение замирает — едва заметный порыв противоречия, который прорывается сквозь усталость и напряжённость. Затем она медленно поворачивает к нему голову, глаза блеснули смесью раздражения и вызова:

— В философы заделался?

Её лоб хмурится, и она достаёт новую сигарету, зажимая её между зубами, пока зажигалкой осторожно поджигает кончик.

Но Призрак резко, как молния, выхватывает сигарету у неё изо рта — прежде чем та успевает сделать вдох. Его движение молниеносное и чёткое, будто он давно ждал этого момента.

— Нет. Просто устал смотреть, как ты убиваешь себя по частям.

Он ломает сигарету пополам, обломки щёлкают и падают на пол. Каблук приглаживает их безжалостно. Его голос низкий, напряжённый — почти рычание, полное боли и решимости:

— Философия? Нет.

Он наклоняется ближе, и маска почти касается её лица, холодный металл соприкасается с кожей. При этом голос приобретает жёсткость, словно рубеж, пройденный не раз:

— Практика. Я уже прошёл этот путь. И знаю, чем он заканчивается.

Отстраняется, берёт ключ и снова обращается к двигателю, но движения становятся жёстче, словно злость бьёт через пальцы — злость на неё, на себя, на всю эту ситуацию.

— Если хочешь травить себя — делай это после Алькатраса.

Он резко смотрит на неё, и в его взгляде — твердая неизменность:

— Но пока ты в моём отряде, я не позволю тебе сломаться. Даже если ради этого придётся сломать тебе все сигареты в этом лагере.

Из-за угла раздаётся голос Соупа, но Призрак игнорирует его, сосредоточенный только на Амэе — несмотря на попытки казаться равнодушным.

— О... так я резко стала нужна?

Амэя закатывает глаза и, словно в ответ на внутреннее сопротивление, поднимает голову сама. Её пальцы ловко берутся за болты, уже ставят тяжёлый генератор обратно — игнорируя то, что эта хреновина весит почти пятнадцать килограммов. На новой работе пол — понятие абстрактное. Неловкости и усталости тут нет — есть только необходимость.

И вдруг — резкий, как удар, хват. Призрак хватает её за запястье, останавливая движение. Его пальцы впиваются в кожу, без боли, но так, что она ощущает его каждую секунду.

— Нужна? — Его голос звучит как скрежет металла, холодно и твердо. — Ты думаешь, это про нужность?

Он тянет её ближе, и расстояние между лицами сокращается до нескольких сантиметров. Его дыхание — горячее, с нотками горечи, испепеляющее виски и ярость.

— Ты здесь, потому что ты лучшая. Потому что если кто-то и разберётся с этой бомбой в Алькатрасе — это будешь ты. — Он почти рычит последние слова, будто выталкивая их из себя. — Но если продолжишь вести себя как упрямый ребёнок, который считает, что весь мир кончается на его боли — ты умрёшь. И это будет не подвиг. Это — позор.

Он резко отпускает её руку и отступает. Его грудь тяжело вздымается, словно зажатая в тисках боль и гнев борются внутри него, но он не позволяет себе сорваться дальше — не здесь и не сейчас.

— Так что да, Аргентум. Ты — резко стала нужна. Злись, если хочешь, но делай свою работу. — С тихим, но твёрдым броском ключ падает на стол рядом с ней. — И перестань вести себя как будто только у тебя есть боль.

Он разворачивается и уходит, оставляя за собой тяжёлое молчание, пропитанное запахом масла, табака и слов, которые так и не были сказаны вслух.

Амэя фыркает и закатывает глаза, но слова застревают в горле — она молчит. Ей так хочется безразлично пройти мимо, отбросить его слова как пыль... но не выходит.

И именно это беспокойство, эта неукротимая тревога — разжигают в ней ещё большую злость. Рукой, дрожащей от напряжения, она срывает ключ с резьбы, и звук ударяющего металла режет воздух, а ключ печёт ладонь.

— Чёрт... — тихо шепчет Амэя, глядя на руку, с которой уже начинает течь кровь.

Не думая, она срывает с пояса тряпку и спешно закручивает её вокруг раны. Но не останавливается. Сердце бьётся как молот, и руки снова возвращаются к работе — закрепляет генератор, поднимает и грузит его в машину, словно пытается остановить время или боль.

Призрак, уже почти покинувший гараж, резко оборачивается на её тихое проклятие. Его взгляд цепляется за проступающую сквозь тряпку кровь, видит, как она стиснула зубы и не сдаётся. Под маской на лице пробегает едва сдерживаемая ярость — но направлена она не на неё. Нет, он злится на самого себя.

Он делает шаг назад, одной резкой рукой срывает со шеи бандану — чёрную, потрёпанную, впитавшую запах пороха — и прежде, чем Амэя успевает осознать, хватает её за руку.

— Довольно.

Голос велит не спорить, без малейшей тени сомнений. Он осторожно развязывает тряпку, а затем накладывает свою повязку — туже, чем нужно. Не причиняя боли, но достаточно, чтобы остановить кровь.

Когда он говорит снова, слова звучат тихо, но твёрдо:

— Ты хочешь страдать? Страдай. Но не на моих глазах. — Он отпускает её руку, но остаётся рядом. — Потому что если ты сломаешься — я не смогу починить тебя, как этот генератор.

В этих словах — не просто забота, а признание слабости, которую он глубоко ненавидит в себе самом.

Он поворачивается, чтобы уйти, но шаги его стали медленней, словно часть его всё ещё цепляется за надежду — что она его остановит.

— Просто не смотри, — фыркает Амэя, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Она отворачивается, заставляя себя сосредоточиться на генераторе. Но внутри всё бурлит — обида, упрямство, страх.

Вдруг Призрак резко разворачивается. Его движения словно зверя в ловушке — быстрые, напряжённые. В два шага он уже стоит перед ней, блокируя путь к оборудованию.

— Нет.

Голос — низкий, хриплый, на краю срыва, как будто он борется с собой, чтобы удержать контроль. Он наклоняется так близко, что маска едва не касается её лба, его дыхание тяжёлое.

— Хочешь играть в упрямство? Хорошо.

В одно мгновение он вырывает ключ из её рук и с силой швыряет через гараж. Металл звонко ударяется о стену, звук словно разрывает тишину и скрытое напряжение.

— Если игнорируешь рану — прикую тебя наручниками к койке до конца миссии. Поняла?

Его взгляд пронзает её даже сквозь затемнённые стёкла маски. Дыхание прерывается. Он не даёт ни минуты на сомнение — она под его контролем.

— Алькатрас — не место для самоубийц. Либо работаешь чётко, либо не работаешь вовсе. Выбирай.

Он не отступает, стоит, как сторож для её жизни и для самой себя, будто готов в любой момент схватить её снова.

Где-то за дверью звучит голос Прайса, но для него — это лишь фоновый шум. Весь его мир — она.

Только она.

— Я ничего не решаю, — спокойно и твёрдо чеканит Амэя, не отводя взгляда. — Тебе придётся терпеть меня до конца миссии.

Она отходит, будто ставит между ними невидимую границу, и направляется к углу комнаты за ключом. Но её душа метается в сумятице: нежелание сдаваться и страх перед собой сами взывают к ней.

Она не даёт ему ни шанса на разговор, старается заглушить его присутствие, снова сует голову под капот, в моторный отсек — там, где можно забыться, найти временное убежище.

Но внезапно — грохот! Призрак резко захлопывает капот перед её носом, металлом ближе чем на сантиметр чуть не зажмурив её пальцы. Металл дрожит от удара, а его голос — словно предсмертный рёв загнанного зверя:

— Терпеть?

Он толкает её плечом, не терпя возражений, отталкивая от машины и встаёт между ней и внедорожником. Его тело — крепость, плотная и непоколебимая, наполненная яростью и неведомым даже самому себе страхом.

— Ты думаешь, это игра? — срывается он. — Что я просто буду терпеть, пока ты методично рушишь себя?

Взгляд его пронзает. Он срывает маску — впервые за всё время — и глаза горят диким, неконтролируемым пламенем.

Шрам на лице словно трещина, когда он оскаливает зубы, готовый выпустить всю боль наружу.

— Хорошо. Ты хочешь по-плохому? — Он приближается, заставляя её окаменеть, прижимаясь к стене. — Пока ты не перевяжешь эту чертову рану нормально, к машине не подходишь. Пока мы здесь — ни одной сигареты. И пока не признаешь, что боишься Алькатраса — не будь и близко к ней.

Рука вспарывает воздух, ударяя по стене так близко, что тепло от удара чувствуется на её коже.

— Потому что я не собираюсь тащить твой труп обратно. Поняла?

Его дыхание — горячее и прерывистое, он слишком близко. И впервые за четыре года перед ней — не маска и не ложь, а настоящее лицо человека, который так долго сражался с самим собой.

И в этих глазах — не просто злость. Там горит страх, боль и, возможно, что-то большее.

За дверью слышны шаги Прайса, но сейчас они — как будто в другом мире, где нет места для чужих шумов и страхов.

— Я сейчас из-за тебя все подшипники проебу! — срывается на него Амэя, голос её дрожит от сжатой злости и боли. — Отъебись от меня. Ты для меня умер еще четыре года назад, когда бросил. Меня вообще не должно было здесь быть, особенно в вашем отряде. Я не хотела к вам поступать, но Киган... Киган просто не хочет, чтобы вы все померли к хуям собачим на Алькатрасе.

Слова срываются с её губ как ливень, без передышки, словно вынося изнутри всю тяжесть воспоминаний и обид. В её глазах — огонь и слёзы, борьба между ненавистью и желанием быть услышанной.

— И я не боюсь твоего ссаного Алькатраса, мне похуй! — с надрывом бросает она, и в порыве гнева выкидывает гаечный ключ в сторону.

Призрак ловит ключ на лету. Его пальцы сжимают холодный металл так сильно, что кажется, сейчас он сломается. Его взгляд полон нестерпимого напряжения, подавленного гнева и горечи.

— Подшипники? — его смех режет воздух, резкий, почти истеричный, — Ты реально думала, что это сейчас важно?

Силой он швыряет ключ в сторону — тот с глухим стуком пробивает дыру в картонном ящике с запчастями. Его голос — это рёв из глубины души, без прикрас, трещина в броне его сдержанности.

— Ты хочешь говорить о том, кто кого бросил? — Он делает шаг вперёд, загоняя её в угол. Его лицо исказила ярость, но за ней прячется неназванная боль, накопленная годами под маской равнодушия. — Тогда давай.

Одна рука со злостью врезается в стену рядом с её головой, вторая хватка сорвала с её запястья кровь, впитанную тряпку.

— Ты кричишь, что я умер для тебя? — Его палец жестко тычет в грудь, прямо над её разбитым сердцем. — Тогда почему ты всё ещё носишь эти проклятые серёжки? Почему продолжаешь чертить чертежи моим почерком? Почему, когда тебе больно... ты ныряешь в грязь, в масло, в кровь — как я?

Его дыхание сбилось, глаза пылают неукротимой страстью. Он стоит слишком близко.

Слишком близко.

— Ты не боишься Алькатраса? Отлично. — В резком движении он отходит и поворачивается к двери, но на полпути оборачивается назад. — Если ты по-настоящему хочешь, чтобы я исчез — сними эти серёжки. Выбрось их. Докажи, что я действительно мёртв.

И дверь с грохотом захлопывается, заставляя трястись стекла.

Где-то за стеной Соуп замер с подносом, обмениваясь напряжённым взглядом с Прайсом. А в гараже теперь повисла тишина — лишь капли масла и окровавленная тряпка на полу напоминают о взрыве эмоций.

— Псих! — резко выкрикивает Амэя, пронесшись мимо Прайса и Соупа, словно оставляя после себя след ярости и отчаянья.

Мужчины невольно переглядываются. В одно мгновение Соуп успевает схватить Саймона за воротник и почти бережно усадить его на стул, передавая в руки пропитанную горечью надежду — стакан с бурбоном.

— Остудись, Саймон... — голос Соупа тихий, ровный, но в нём слышится не просто просьба, а страх перед тем, что может произойти. — Не стоит сейчас взрываться, а то разорвёте друг друга.

Призрак резко поднимает голову, зубы сжаты, пальцы до боли вжимают стакан, будто сжимая свою собственную ярость. Он не пьёт — он будто ловит в этой янтарной жидкости единственный якорь в хаосе своих чувств.

— Остудиться? — его голос пожёстчел, зазвенел металлической резкостью. — Она сама рвётся под пули, Соуп. Как будто... — он резко замолкает, вспышка боли пронзает глаза, и в порыве он встаёт. Но Прайс без колебаний прижимает его плечо к спинке.

— Саймон. — голос Прайса звучит словно булыжник под ногами — непреклонно и тяжело. — Если полезешь за ней сейчас — кровь будет. Не её. Твоя. Потому что если ты сорвёшься — я лично сломаю тебе руку.

Призрак застывает, дыхание рывками вырывается из груди. Его взгляд метается между Прайсом и Соупом — между властью и дружбой, разумом и безумием. Затем, не выдержав, он резко опрокидывает бурбон в горло.

Горит. Но это лучше, чем слова, которые рвутся наружу.

— Она... — голос Саймона дрогнул, пальцы стиснули стакан до ломкости, словно в нем можно было выжать всю боль. — Она должна бояться. Бояться умереть. А она...

Слова застряли в горле, прерванные внезапным всплеском ярости — он опустошил стакан одним глотком и с силой бросил его в стену. Стекло треснуло и разбилось, разлетевшись на осколки, как раненая надежда.

Где-то в лагере Амэя уже зажгла новую сигарету, руки её дрожат от нервного напряжения. Призрак — снова в своей маске, но теперь она не скрывает ничего. Всё, что было спрятано внутри, давно стало явным.

Когда дыхание у Саймона наконец становится ровнее, Прайс садится рядом, тяжело проводит рукой по лицу.

— Кто бы мог знать, блять, что Аргентум — твоя бывшая... Почему молчал? Не стал бы я подписывать дурацкий контракт на её вызов... — Прайс говорит задумчиво, с оттенком горечи.

Соуп кивает, соглашаясь.

— Ещё не выехали на вылазку, а вы уже почти поубивали друг друга... — осторожно вставляет своё мнение Соуп.

Призрак резко срывает маску, швыряя её на стол. Его бледное лицо обвиты тёмными тенями усталости и гнева. Ладонью медленно проводит по лицу, оставляя следы масла и пыли — чем-то успокаивая себя.

— Потому что это не имело значения, — хриплый голос наполнен усталостью, больше не злостью. — Четыре года назад она перестала существовать... пока не появилась здесь...

Он принимает новый стакан, который без слов подает Соуп, и залпом выпивает. Алкоголь жжет горло, но на его лице не мелькает ни единой гримасы.

— Мы не «хотим друг друга убивать». — Его взгляд устремляется в сторону гаража, где спряталась Амэя. — Она хочет убить себя. А я... — Резко обрывает себя, сжимая стакан настолько сильно, что пальцы белеют, словно в кулаке сжата вся его боль.

Прайс тяжело вздыхает, ладонью проводя по переносице:

— Блять, Саймон... Ты мог бы просто сказать. Мы бы нашли другого сапёра, не было бы всей этой чертовщины.

Призрак резко вскакивает, и стул с грохотом падает на пол:

— Другого сапёра? — Его голос горчит от презрения и боли. — Ты видел её чертежи? То, что она делает? Нет лучше неё. И Алькатрас — не место для второсортных.

Соуп бросает взгляд на Прайса, но молчит. Призрак прав, и именно это делает ситуацию невыносимой.

В комнате воцаряется гнетущая тишина, вдалеке лишь трещит рация. Призрак, всё ещё стоя, с глухим и усталым голосом выдыхает:

— Если она умрёт... — пауза, как будто он проглатывает ком в горле. — Это будет на мне. Но если не возьмём её — умрём мы. Выбор есть?

Ответа он не ждёт. Поднимает падший стул, надевает маску и выходит, печально хлопнув дверью.

За стеной Амэя тушит пятую сигарету, её руки дрожат, как листва на ветру. В тени Призрак наблюдает за её профилем — впервые за четыре года он просто стоит.

Не убегает.

Не прячется.

Но это — лишь мгновение спокойствия. Оно скоро разорвётся.