1

Её недавно перевели в этот отряд — в 141-м уже давно ощущалась острая нехватка опытных сапёров, способных оперативно и эффективно разминировать бомбы при антитеррористических операциях. Амэя не удивляется вниманию Саймона, хоть и старается игнорировать его пристальные взгляды.

Что-то внутри груди сжимается, отдавая тупой, тягучей болью, но она пытается подавить эти чувствa, мотая головой и отгоняя нежелательные мысли.

Перед всем отрядом её представляют, озвучивая позывной — «Аргентум». Имя выбрали случайно, исходя из того, что Амэя носит только серебряные украшения — подарок, который Саймон Райли сделал ей четыре года назад.

Стиснув губы, Амэя сдержанно проходит мимо, а Прайс тем временем продолжает показывать ей базу, словно не замечая внутренней борьбы в новом бойце.

Призрак глубоко затягивается сигаретой, его взгляд из-под маски кажется тяжёлым, словно свинцовый, но в нём мелькает нечто неуловимое — смесь раздражения и чего-то иного, едва заметного.

— Аргентум, да? — голос хриплый, с лёгкой насмешкой, он выпускает дым колечками.

— Красиво. Почти как твои старые серьги... Те самые, что я когда-то подарил тебе.

Пауза затягивается намеренно, создавая дискомфорт, прежде чем он добавляет:

— Надеюсь, с подрывным делом у тебя получается лучше, чем с хранением подарков.

Пальцы крепче сжимают сигарету, замечая, как Амэя сжимает губы — он знает эту привычку, бывшую её способом сдерживать слёзы. Но сейчас нет места слабостям.

Вдруг он резко обращается к Прайсу, перебивая его рассказ:

— Капитан, ей сразу надо показать склад с взрывчаткой. Без сантиментов.

Затем холодным взглядом снова смотрит на Амэю, с явным подтекстом:

— Если, конечно, ты не передумала быть здесь.

Внутри Призрака что-то тоже дергается, но он давно научился либо игнорировать, либо притворяться, что этой боли нет.

Когда Саймон невзначай упоминает серьги, Амэя словно невозмутимо заплетает свои длинные русые волосы заново, и в этом движении он замечает их — маленькие жемчужины, словно капли морского света, нежно упрятанные в её мочки. Это безмолвное свидетельство, что она не забыла, не выкинула — она бережно носит память.

— Я сам разберусь, — уверенно отрезает Прайс, но по его напряжённому лицу Саймон слышит тихий, сдерживаемый гнев.

Амэя же, словно невидящая всё это, игнорирует и взгляд, и подколы, и даже тяжёлое дыхание, исходящее в её сторону, словно прозрачный щит, непроницаемый.

Призрак на мгновение замирает, его внимание приковывает мерцание жемчужин. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, словно пытаясь удержать внезапно нахлынувшее чувство, но он быстро отпускает напряжение, делая вид, что просто поправляет перчатку.

— Ого, — хрипло усмехается он, дым сигареты словно закручивается вокруг маски, — так ты всё-таки сентиментальна? Думала, что я не замечу?

В его грубом голосе скользит нечто почти болезненное, что он сам лишь едва осознаёт. Этот момент для него — неожиданное открытие, которого он не желал видеть.

Прайс уходит, оставляя их одних в коридоре. Тишина нависает, плотная и давящая, словно сама ночь затаилась вокруг. Вдруг Призрак делает шаг вперёд, резко сокращая расстояние между ними. Его голос становится тише, но в этой тишине звучит только сильнее — он холодный и опасный:

— Ты думаешь, если будешь делать вид, что меня нет, всё исчезнет? — он наклоняется ближе, и Амэя ощущает резкий запах табака, смешанный с холодной памятью металла, — Эти серьги — не пропуск назад. Ты здесь, потому что нужна отряду. Ничего больше.

Даже он чувствует, как фальшь звенит в его словах. Злость бурлит — на неё, на себя, на эти чертовы жемчужины в её ушах, что кричат о том, что она не забыла. Что он тоже не забыл.

Резкий поворот, окурок падает на пол, а под каблуком хрустит в пепел, словно ломается ещё одна ниточка между ними.

— Склад в конце коридора. Не взорвись, Аргентум.

Он уходит, оставляя за собой шлейф дыма и тяжесть невысказанных слов.

— Я твоего мнения вообще не спрашивала, — голос Амэи прозвучал резко и холодно, словно ледяной порыв ветра, — это ты умудряешься притягивать все внимание, а не я.

Слова адресованы скорее его спине, нежели лицу, потому что Саймон, как всегда, старается улизнуть от прямого столкновения, отбегая от разговора, не давая ей даже шанса ответить.

В груди Амэи поднимается волна горького раздражения, но она не показывает ни капли уязвимости. Спокойно, почти беззвучно, она отворачивается, ловит взгляд Прайса, который уже направляется в лабораторию, и, сжимая кулаки на умолчание эмоций, быстрым, решительным шагом следует за ним.

Призрак вдруг останавливается, не сводя взгляда с перед собой, не позволяя себе даже мельчайшего поворота. Плечи напрягаются, словно доспехи натянуты туже — пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки, но он борется с собой, не давая слабине проникнуть внутрь. Каждый мускул кричит о напряжении, каждый вздох — лишь приглушённый шёпот войны внутри.

— Убегаю? — голос срывается, резкий, хриплый, будто вырывается из-под тяжёлого груза памяти и боли, но он громок, чтобы она услышала, чтобы не было недоразумений.

— Ты хочешь поговорить, Амэя? — каждое слово скользит холодным лезвием, намеренно опуская её позывной, обращаясь не к имени, а к вызову, к противостоянию. — Тогда скажи прямо — зачем ты пришла сюда?

Он стоит спиной, но тело напряжено, как пружина, готовая взорваться. Ни шагу назад. Ни шума сомнений. Это — последняя ставка, последний рубеж.

Он даёт ей шанс...

Но когда спустя секунду решает идти дальше, не дождался ответа — потому что знает, что правда затянута страхом и молчанием. Они оба — мастера избегать боли, мастера прятаться за тенями неизречённого.

Где-то глубоко в лаборатории, за стенами тишины, с приглушённым эхом хлопает дверь. Призрак не оборачивается. Он уже покинул эту сцену — в самом её центре.