Фанатки на завтрак не остаются

«Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. Из всех частей тела наиболее бдительно следите за вашим указательным пальцем, ибо он жаждет обличать. Указующий перст есть признак жертвы — в противоположность поднятым в знаке Victoria среднему и указательному пальцам, он является синонимом капитуляции. Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т. д. Меню обширное и скучное, и сами его обширность и скука достаточно оскорбительны, чтобы восстановить разум против пользования им. В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить; можно даже утверждать, что жаждущий обличения перст мечется так неистово, потому что эта решимость не была достаточно твердой.» «Речь на стадионе» Иосифа Бродского перед выпускниками Мичиганского университета (1988 г.)»

Я не часто чувствовала себя комфортно будучи с кем-то. Независимо от того, были это друзья, семья или какие-то другие категории людей. Я связывала это с воспитанием. Хоть я и провела большую часть детства с дедушкой, который всегда был моим лучшим другом и главной опорой, рядом все равно были и мама, и бабушка, у которых было свое представление о том, как выглядят отношения родитель-ребенок. Мне пришлось самой учиться понимать все принципы и законы методом проб и ошибок, так как в моей семье не было привычки все объяснять. Дома с мамой я никогда не чувствовала себя спокойно. Она всегда была вспыльчивой, любила быть одна, признавала только лишь свою точку зрения и была слишком молода, чтобы понимать, как правильно вести себя с маленькой мной, а мне было тяжело научиться считывать сигналы и постоянно пытаться заслужить ее любовь. Я никогда не знала, чего ожидать, когда она вернется с работы. Даже если настроение было хорошее, нельзя было быть уверенной в том, что это не изменится через секунду. Конечно это имело свои бенефиты, и благодаря полярным характерам всех членов семьи я достаточно рано выучила сразу несколько моделей поведения и поняла, как тяжело бывает выстраивать взаимоотношения.

Точно так же я чувствовала себя и во взрослой жизни. Каким-то образом я притягивала в свою жизнь именно таких людей — непредсказуемых, нестабильных, совсем не подходящих мне, — но я никогда не винила в этом их, а только лишь себя. Мама всегда говорила «плохо стараешься», когда я после многочасовых истерик пыталась вымолить у нее прощения за не помытую вовремя посуду, и эти слова остались со мной на всю жизнь. При любой нестабильности в отношениях с близкими людьми я сходила с ума из-за гнетущего чувства вины и невозможности с ним справиться. Это было больше, чем тревожность. Все тело входило в состояние оцепенения, дышать приходилось через боль, и единственное, что хотелось сделать, — исчезнуть, но я не могла позволять оставаться ситуациям нерешенными, потому что кроме меня никто не стал бы их решать, и начинался самый сложный этап — говорить, не обращая внимания на это состояние. «Быть свободным от вины — великое утешение», — говорил Цицерон, и мне хотелось бы однажды прочувствовать это.

С возрастом, а особенно в последние несколько лет, я начала намного больше думать о себе и своих чувствах. Я наблюдала за своим поведением, за мыслями и старалась изменить то, что приносило мне лишь негативные эмоции. Я поняла, что больше не хочу громких ссор с теми, кого любила. Я больше не хотела их начинать, стараясь защитить свои границы, и не хотела, чтобы кто-либо поступал так со мной. Я поняла, что на самом деле очень сильно делила людей на своих и чужих, и со своими я никогда не позволяла себе вести себя пренебрежительно или просто неуважительно. Я не была спокойной и сдержанной, ввиду банального воспитания, но когда четко увидела это в себе, решила переучиваться, и у меня правда получилось сделать себя лучше, несмотря на то, какие ситуации происходили вокруг и чего они на самом деле требовали. Я много работала над собой, и будь я чуть более нарциссична, я бы превозносила себя за то, какой взгляд на мир и приоритеты у меня сложились. Я не ждала такого же пацифизма от других. Не думала, что та же мама вдруг станет новым человеком, да мне это уже было и не нужно, но каждый раз сталкиваясь с подобным, — а это, к сожалению, происходило часто, — я не могла понять, почему все никак не могла заслужить того, чтобы ко мне просто относились бережно.

Разные психологические исследования рассказывают о том, что у тревожных людей отличные от здоровых биоритмы. Это достаточно часто проявляется в проблематичности утренних подъемов. Кортизоловый ритм просто не совпадает с обычным расписанием дня, и так как у тревожных людей нервная система ночью не доходит до глубокого восстановления, утром мозг как будто недозаряжен. Я и правда мало что в этом мире не любила настолько же, как просыпаться по утрам, но начинать свой день, вылезая из теплых объятий, было еще хуже. Телефон, лежавший на тумбочке, все же заставил меня приподняться, и я с огромной тяжестью потянулась к нему, чтобы выключить будильник. Мне стоило бы сменить мелодию телефона, потому что эти мягкие гитарные звуки приелись настолько, что я действительно начинала их ненавидеть. Удивление настигнувшее меня, как только я взглянула на экран, заставило уже полностью вскочить с кровати, потому что звенел совсем не будильник.

— Да? — спросила я на местном языке, приняв звонок со скрытого номера. Я бы не ответила, если бы не была велика вероятность, что это звонок из визовой полиции. Они всегда использовали такой метод.

— Кара, наконец-то, — осознание пришло быстро, — я подъехал, можешь спускаться. — эти слова разнеслись в голове эхом, и я резко повернула голову на Глеба, который спокойно продолжал спать.

— Боже, прости, — я села обратно на кровать и свободной рукой начала тормошить парня. — я проспала, дай мне десять минут, пожалуйста, — параллельно в голове уже выстраивалась цепочка дальнейших действий.

— Хорошо, — сразу после этого я сбросила звонок, продолжая трясти уже двумя руками.

— Вставай, мы проспали! — на мои слова он лишь отвернулся, но я продолжила его будить, потому что времени лежать совсем не было.

— Приедем сегодня позже, — не до конца проснувшись, Глеб, вероятно, совсем не понимал, что происходит.

— Нельзя, там Даня, — его недовольный вздох на уточнение был мной проигнорирован, и я встала с кровати. — Я собираюсь и ухожу, просто захлопни дверь, как будешь выходить, — каждая минута была на счету, и я решила что проще будет поступить так.

Я быстрыми шагами направилась в ванную комнату. Холодная плитка под ногами помогла еще немного проснуться, а вода, набранная в ладони, тут же накрыла лицо, и через несколько секунд я уже смотрела на свое отражение — немного помятое, но уже более бодрое. Умыться, нанести тон, затем каял на слизистые глаз, быстро растереть его пальцами и накрасить губы блеском заняло примерно семь минут. За годы хронических опозданий в школу я отточила в себе настоящую суперспособность — быстрые сборы. Каждое движение было доведено до автоматизма, а одежда для таких случаев ждала меня на отдельной полке. Такое правда случалось постоянно, поэтому я была готова.

Прихватив сумку с ноутбуком, я выбежала в подъезд. Пятнадцать минут. Именно столько прошло с момента, как я открыла глаза. Лифт, как назло, ехал долго, и я несколько раз нажала на кнопку, будто это могло ускорить процесс. К счастью, по пути вниз не пришлось останавливаться на других этажах. Это хоть и мелочь, а время действительно экономило. Когда двери открылись, я вышла наружу, и яркое солнце сразу ударило в глаза. Пришлось пару раз быстро поморгать, чтобы привыкнуть к свету, и чуть дальше, у знакомой машины я увидела Даню, уткнувшегося в телефон.

— Привет, извини, пожалуйста, еще раз. Я не знаю, как так получилось, — начала я, только подойдя к парню. За последние годы нестабильности во мне воспиталась отвратительная привычка очень переживать из-за мельчайших опозданий. Мне это было несвойственно, но различные эпизоды привили мне это без моего желания. — Я не слышала будильник, прости, пожалуйста...

— Стой, стой, стой, — он положил обе руки мне на плечи, и я наконец остановилась. — Все в порядке, такое бывает, — только в этот момент я поняла, что все действия до этого момента совершались бессознательно. вероятнее всего, из-за того, что проснуться мне пришлось очень резко. — Это ведь не конец света, — он посмеялся, но я не могла его в этом поддержать, потому что все еще нервничала.

— Прости, я просто так торопилась... — я выдохнула, слегка помотав головой, а Даня опустил свои руки.

— Понимаю, но такое просто случается, да и мне не пришлось долго ждать., — заключил друг, и его добрая улыбка, полная понимания, позволила мне немного расслабиться.

— Едем? — спросила я и, получив положительный ответ, обошла машину, чтобы сесть на переднее сидение.

Панк сразу же начал говорить со мной на отвлеченную, как ему казалось, тему, и интересоваться тем, как у меня прошел вечер. Обычно это очень хорошая техника, помогающая переключить фокус внимания, но легкое перевозбуждение из-за пережитых эмоций все никак меня не покидало, а невозможность сказать правду только усиливала мое напряжение.

Я впервые со вчерашнего вечера включила телефон, чтобы ответить на все сообщения, и еще более сильная волна тревоги прошлась по телу, когда я увидела плюс двадцать шесть сообщений от Наи. Я даже не спешила открывать переписку, — и так было ясно, в чем дело, и что все, мягко говоря, плохо.

Умение прогонять в голове миллион разных сценариев за считанные секунды и находить наиболее вероятные причины произошедшего — еще одна суперспособность, которая сформировалась у меня в детстве. Мне часто приходилось предугадывать настроение, возможные недовольства и желания мамы. Как я читала, у людей из семей, подобных моей, это распространенное умение. Ная же, как бы я ни пыталась это отрицать, очень была на мою маму похожа. Как бы парадоксально это ни было, чем ближе и важнее мне был человек, тем требовательнее и безосновательно жестче он был со мной. Я понимала, что мое нежелание отвечать вчера на сообщение могло стоить мне необъятного чувства вины сегодня, и вот этот момент наступил.

Раскаленная до предела снова выросшим напряжением, я открыла диалог и начала читать. Несколько вчерашних сообщений, в которых она рассказывала о том, как неудачно у нее прошла готовка торта без сахара, и восемнадцать сегодняшних сообщений, каждое из которых выглядело хуже другого.

ruatian

Ответить не хочешь? 6:04

ruatian

Понятно, зачем я стараюсь 7:20

ruatian

В принципе, на что я рассчитываю, да? 7:20

ruatian

Это ведь так сложно — просто ответить. И зачем, правда? 7:20

Такое происходило не первый раз, а с периодичной закономерностью, поэтому я не была удивлена. За столько лет общения я в какой-то степени привыкла, тем более, что похожее преследовало меня всю мою жизнь. Я могла сотню раз сделать все правильно, подстроиться, сделать что-то, на что совсем не была настроена, но стоило один раз выбрать себя и, например, не ответить, как все, что было до, обесценивалось. Я привыкла к этому, но это не значило, что меня это не волновало и не доводило мою тревожность до предела каждый раз.

ruatian

Почему так постоянно происходит, я уже устала 8:07

ruatian

Ты пассивная, только мне приходится инициировать все и всегда 8:07

ruatian

Я жду-жду, наблюдаю, и ничего не происходит 8:08

ruatian

Каждый раз одно и тоже, каждый, блять, раз 8:08

Из одного недовольства вытекало другое, возможно, даже никак не связанное с первым. Это было больше для того, чтобы доказать себе, что первое имело хоть какое-то значение. В подобных ситуациях голова работала будто по скрипту. Мозг вытягивал все, о чем человек когда-либо думал, и делал все невыносимо важным. Но даже понимая это, меня окутывал страх. Большую часть моей жизни меня учили, что если человек рядом недоволен, — это моя вина и моя проблема. В разных сценариях на мне была использована эмоциональная депривация, и именно в этом я видела причины таких сложностей в решении конфликтов. Так или иначе, вторая ножка стула была сломана, и я знала, что ближайшее время покоя мне не будет.

Разбирая сложившуюся ситуацию, я могла бы миллион раз оспорить каждое ее слово, могла привести любые доводы, но в любом случае оказалась бы виноватой. Просто механизм был уже запущен, и пока не было проиграно все, он не мог остановиться. Ничего уже не играло роли. Я не повела себя так, как она ожидала, и изменить это уже было нельзя.

Ная просто была таким человеком. Когда у нее был какой-то стресс, ей было намного проще переключиться на конфликт с кем-то и выпустить негатив именно так. Иногда это делалось, чтобы наоборот найти для себя причину расстроиться, иногда от того, что просто в жизни не хватало эмоций. Она часто использовала формулировку «мне просто захотелось поссориться», меня же это убивало — и она об этом знала. Мне всегда хотелось конструктивного диалога, когда она на чистых эмоциях выдавливала последние соки из натянутой за уши причины конфликта и ждала, когда я наконец скажу что-то, за что она сможет зацепиться. Мы много раз это обсуждали, много раз проходили через подобные ситуации, но это не менялось. Мы любили по-разному и это было абсолютно нормально, ведь каждый человек индивидуален. Моя любовь была в принятии, в комфорте, для нее же любовь проверялась через доказательство того, что человек останется, даже когда она ведет себя подобным образом.

Было бы нечестно сказать, что я всегда была идеальным другом. Скорее, я была другом нетребовательным. Я не просила больше, чем мне давали, не возлагала на другого ответственность за свои эмоции и не нуждалась в постоянном присутствии. Мне казалось естественным принимать ровно столько, сколько человек был готов дать, не ожидая сверх этого. И точно такого же отношения я хотела к себе. Но, к сожалению, так происходило не всегда. Ная была другой. Она была очень активной — любила спорт, шумные компании, ежедневное общение. Ей было важно движение, постоянный обмен, ощущение вовлеченности. Она часто инициировала встречи, звала на мероприятия, предлагала планы. И, как и я, она ждала в ответ того же отношения, которое давала сама.

И в этом была наша главная разница.

Мы существовали в дружбе с разным ритмом. То, что для нее в социальном плане было естественным минимумом, для меня уже было пределом. Я не могла инициировать что-то еще, потому что даже ее инициативы были для меня больше, чем мне на самом деле было нужно. Моего ресурса не хватало на то, чтобы соответствовать ее ожиданиям. Не то что придумывать что-то свое, а даже просто быть на том уровне постоянного присутствия, который был для нее нормой.

Мы много разговаривали о наших разногласиях и она всегда говорила, что считает меня самым мудрым человеком в ее жизни, но мне часто казалось, что вся моя мудрость заключалась в том, что в такие моменты я говорила с ней. Даже когда она не читала мои сообщения, а лишь искала в них триггерные слова. Я не игнорировала ссору, я начинала ее решать. Я занимала более взрослую позицию, но я делала это только потому, что относилась серьезно к каждому ее слову, когда для нее это было ничто большее, чем просто выплеск эмоций, и пока я пыталась сохранить то, что между нами было, она просто проживала свое чувство и шла дальше.

Даже будучи совсем маленькой, я четко видела разницу между бабушкой и дедушкой. Она была жесткой женщиной (так сказывалась работа в суде), а дедушка же наоборот — сентиментальным, мягким. Он хоть и вырос в суровые времена советского союза и был приучен держать все эмоции в себе, но его скупые слезы во время трогательных фильмов говорили сами за себя. Я не знаю, как у них строились отношения в молодости, но видеть их в старости было не самой романтичной картиной.

Дедушка всегда был мне ближе. Не только потому, что я проводила с ним больше времени, но и потому, что с ним единственным было не сложно общаться. Он рассказывал мне много историй из своего прошлого, учил вырезать по дереву и позволял заплетать косички из своих седых кудрявых волос, когда бабушка только и раздавала задания по уборке дома. Я выросла и моя безусловная любовь к нему не стала меньше, вот только как-то так получилось, что несмотря на все влияние, я выросла больше похожей на бабушку.

У мамы была такая же ситуация. Отец для нее был всем, а мать, как она сама говорила, — «чужой человек». Всех подробностей их взаимоотношений я, конечно же, не могла понять, но мне приходилось иногда становиться свидетелем их перепалок, и бывало, что мне становилось очень больно за бабушку. Пусть она и не была идеальной, никогда не поддерживала свою дочь, контролировала и даже запретила уезжать далеко от маленького города, где жила вся семья, но то, как грубо мама порой отвечала ей мне казалось незаслуженным.

Бабушка никогда не давала любви своим близким. Может быть ее получил когда-то дедушка, раз они прожили в браке больше шестидесяти лет, но точно не мы остальные. Главное, что я поняла о ней и о себе, было то, что она не умела и не давала никому свою любовь, но она ее и не просила в ответ. Она не ждала, что в какой-то день моя мама придет к ней за душевным разговором или объятиями. Она правда не думала о подобном и ее это даже не расстраивало. Не знаю почему, но во мне это воспиталось примерно в такой же форме. Я всегда пыталась оставить свои чувства себе, не потратить энергию на кого-то другого, и я не ждала, что кто-то решит мне дать что-то другое. Жизнь это обмен энергией, а я не была готова меняться, хоть и пробовала неоднократно. Меня не хватало на саму себя, что уже говорить о других.

Я подняла взгляд с экрана мобильного на дорогу, а мысли в голове перестали строиться. Да, я привыкла к нападкам со стороны подруги, которая, вероятно за неимением опыта романтических отношений, возлагала все обязанности на меня как на самого близко человека и знала, как вести себя в таких ситуациях, хоть и не хотела. Мне нужно было собраться, нужно было держать себя в руках, и как самый настоящий мужчина брать на себя решение ситуации. Снова же повторяя паттерн с мамой. Временами, на меня конечно накатывало чувство несправедливости, но привычка и страх были сильнее.

bykara

Прости, я просто уснула вчера, а сегодня проспала, только еду на студию 9:57

Я отправила сообщение и выключила телефон. Я начала медленно дышать, стараясь как-то успокоиться, но это не сильно помогало. И тут же я почувствовала вибрацию от новых пришедших сообщений. Ная никогда не была из тех, кто игнорирует сообщения. Не из-за того, что сразу хотела все уладить диалогом, а потому что хотела получить больше эмоций, ведь уже завелась. Я понимала это и очень не хотела продолжать.

— Все хорошо? — спросил Даня. — Ты сегодня очень нервная. Просто может я могу как-то помочь? — мое состояние вводило его в заблуждение и это было понятно, я бы тоже чувствовала себя странно на его месте.

— Мы немного ругаемся с Наей прямо сейчас, — я повернула голову к нему и улыбнулась. — Но все хорошо, мы это решим. Не обращай внимание на меня сегодня, я просто переживаю, — мне всегда казалась важным объяснять другим свое настроение и состояние, чтобы никто не принял это на себя. Получив от друга короткий кивок, я вернулась в переписку и начала читать.

ruatian

В чем проблема просто ответить? 9:58

ruatian

Почему когда я занята, я все равно нахожу время просто написать? 9:58

ruatian

Да потому что мне просто не все равно, но ты это ты, я не буду выпрашивать 9:58

Мне очень хотелось написать, что я не отвечала всего один вечер и что мне кажется странным обижаться на это, что мне неприятно от того, что она все так быстро обесценивает и сваливает на меня вину за то, что я один вечер решила подумать только о себе, а не о всех остальных, но вместо этого написала совсем противоположное.

bykara

Прости, я правда уснула. Не потому что мне все равно, а просто потому что так мне захотелось. Что случилось? 9:59

Я знала, что она делает это не просто так. Ее что-то тревожило и она искала путь, как избавиться от этих эмоций, но также я понимала, что сейчас мои слова ничем не помогут. Я надеялась, что она пойдет на встречу, но эта надежда очень быстро улетучилась.

ruatian

Какая уже разница? 10:00

ruatian

Мне надо было вчера, сегодня мне уже ничего не нужно 10:00

ruatian

Мои ожидания — мои проблемы, вот и все 10:00

Эту самую фразу когда-то сказал ей я, рассказывая о прошлых отношениях, в которых думала о том, что человек должен относиться ко мне хорошо, но он считал совсем по-другому. Это показывало, что она правда всегда меня слушала, только интерпретировала мои слова так, как ей было удобно в моменте.

bykara

Мне правда жаль, что я не ответила сразу, но я сейчас тут 10:01

bykara

Пожалуйста, я не хочу ссориться 10:01

Я старалась писать аккуратно, избегая использования слов, за которые она могла зацепиться. Мне хватало бардака в голове, но с каждой секундой шанс на развитие конфликта рос, а мое состояние скатывалось в панику.

ruatian

А я не ссорюсь, просто говорю как есть 10:02

ruatian

Не надо мне уже ничего, и говорить об этом я не хочу 10:02

Следующий этап в этот раз наступил достаточно быстро. Она шла в отказ, а мне нужно было ее уговаривать. Здесь бы не сработал звонок или сообщения. Мне нужно было убрать все свои планы и назначить встречу, что служило бы доказательством важности. Я за все эти дни очень перенасытилась общением и на самом деле хотела бы просто побыть одна, провести время с собой, но выбора не оставилось. Если я хотела спокойствия, мне нужно было его заслужить.

bykara

Давай встретимся сегодня к 4 и поговорим, пожалуйста. Я не хочу чтобы ты обижалась 10:02

ruatian

Ладно, буду к 4 в Штанде, мне все равно надо работать 10:03

Я тяжело выдохнула и положила телефон в карман. Тревожность так и ходила волнами по всему телу, а голова будто пульсировала, но остался последний этап, который нужно было просто пережить. Конечно мне это не нравилось. Переодически происходящие подобные ситуации всегда очень сильно меня выбивали. Я не боялась потерять подругу. Я знала, как это работает, и что скорее всего через пару дней эта ситуация забудется для нее, как и все остальные, вот только я их так легко забыть не могла. На мне всегда это оставляло достаточно значимый след, и я очень долго восстанавливалась, чтобы быть готовой к следующему разу. Наверное эти взаимоотношения слишком напоминали мне мою маму, и от того я относилась к ним, как к обыденности. Тяжелой, неприятной и неправильной, но обыденности, которую я могла лишь принять.

— Хочешь поговорить? — спросил Даня, заметив мой пустой взгляд. Он говорил осторожно, а руки иногда непроизвольно сжимали руль чуть сильнее. Я посмотрела на него из-под ресниц, почему-то на секунду забыв, как составлять предложения, но как и в любом деле, самым сложным было начать.

— Я даже не знаю... — я потерла глаза, совсем забыв о каяле, и вспомнила только когда увидела черные разводы на пальцах. Макияж это бы никак не испортило, но переусердствовать с тушевкой тоже не хотелось. — У нас просто случаются недопонимания, это нормально, — тяжело было объяснить ситуацию человеку, который не был глубоко погружен во всю историю, а для рассказа потребовалось бы, наверное, несколько дней.

— Просто ты выглядишь потерянной, может это поможет, — сказал Даня, на секунду повернувшись ко мне, но резкое покачивание машины на длинном участке дороги, выложенном брусчаткой, заставило его снова сосредоточиться на вождении. — Но я не настаиваю, как решишь.

— Ная очень... специфический человек. У нее свои убеждения и стандарты, которым должно соответствовать ее окружение, — я осторожно подбирала слова, потому что мне не хотелось выставить подругу в плохом свете. — Мы друзья, но это не значит, что должны быть одинаковыми.

— Можешь привести пример? — после таких слов обычно было трудно вспомнить хоть что-то, но у меня было несколько ситуаций, которые я все никак не могла отпустить, и потому я достаточно быстро сориентировалась.

— Например, мне не обязательно общаться каждый день, чтобы не терять связь, а для нее это значит, что мне все равно, — я пожала плечами, озвучив первое, что пришло в голову. — Или она очень активная, ей хочется куда-то ходить, а мне нужно время с собой, чтобы чувствовать себя хорошо, что для нее выглядит как-то, что она единственная, кто тянется, а я не заинтересована.

— Как будто тут нужно просто искать компромисс, чтобы всем было комфортно, — в его голосе не было ни упрека, ни давления, только лишь констатация всем известной истины.

— Из-за того что взгляды полностью разные, это сложно, — ответила я и сжала ладони так, чтобы кончики ногтей вдавливались в кожу, надеясь на то, что это как-то может помочь мне не выпадать из реальности за счет физических ощущений. — Часто выходит так, что мне приходится забывать о своем состоянии, и делать то, что хочет она, чтобы не разжигать конфликт.

— Если найти середину не получается, может это значит, что лучше совсем перестать искать? — продолжил он, растягивая слова, чтобы как-то облегчить тяжесть его мысли. — Думаю, ты понимаешь, о чем я.

— Иногда старания и надежды просто стоят того... — было не до конца понятно, кого именно я хотела убедить этой фразой, поэтому не стала на ней надолго останавливаться. — Я, наверное, из тех, кто надеется до последнего. Даже когда кажется, что смысла уже нет.

— Звучит и мудро, и глупо одновременно, — парень усмехнулся, коротко покачав головой, будто признавая в этом что-то знакомое.

— Наверное, да, — я на секунду задумалась, подбирая слова. — Но если не надеяться, тогда что вообще остается? — я слабо улыбнулась, и наше обсуждение закончилось за неимением ни у кого других аргументов. Все закончилось на том же моменте, на котором я обычно стопорилась в своей голове, и не дало мне никаких новых мыслей. Я на это и не рассчитывала.

Мне всегда нравилось искать схожести между жизнью и искусством. Мне нравилось искать отражение ситуаций, чувств и знакомых мне людей в кино или книгах. Но как бы я ни старалась, я не могла найти ни одного примера дружеских отношений, похожего на тот, что был у меня с Найей. Ни в фильмах, ни в книгах, ни даже в песнях. Зато романтических историй с похожей динамикой было более, чем достаточно.

Любой более-менее разбирающийся в психологии человек с уверенностью бы заявил, что это банальная созависимость, но у нас она была немного запутаннее. Ная не требовала тепла напрямую и не лишала меня его. Наоборот, она умела проявлять любовь — ярко, щедро, по-своему. Она всегда была готова к действию: написать первой, позвать куда-то, сделать жест, который выглядел как забота. Но эта забота почти всегда соответствовала ее собственному пониманию близости. Она давала так, как считала правильным, не задаваясь вопросом, а нужно ли мне это именно в такой форме.

Если мне была нужна тишина — она звала в шумную компанию. Если мне было нужно пространство — она усиливала присутствие. Ее любовь была активной, громкой, инициативной. Моя же была более тихой и осторожной. Со временем я начала подстраиваться под ее способ любить. Не потому, что меня заставляли, а потому, что так казалось проще сохранить спокойствие в отношениях и избежать бесконечных объяснений.

Я пыталась понять Найю, надеялась, что она когда-нибудь услышит меня по-настоящему, но баланс оставался немного смещенным: один человек чаще адаптировался, другой жил в своем ритме. И, наверное, самым болезненным было не то, что кто-то сознательно манипулировал, а то, что чувство существовало с обеих сторон — просто формы этой любви не совпадали. И если об этом не говорить, один постепенно уставал быть тем, кто всегда понимал первым.

Совсем скоро мы доехали до студии и зашли в подъезд через красивые узорчатые двери. Я машинально отметила, что давно пора было обзавестись собственными ключами, а не каждый раз попадать сюда «за компанию», но эта мысль быстро потерялась среди других. Сейчас было не до нее. Как ни странно, мы оказались первыми. Артем и Слава либо задерживались, либо вовсе не собирались приходить. Внутри было тихо, студия еще не жила в своем привычном ритме. Я заняла свое обычное место рядом с Даней, и мы начали обсуждать планы на день. В списке задач все оставалось по-прежнему. Свести одну уже записанную песню для Глеба и поработать над другой для Артема, ответственность за которую лежала на мне. Мы проговорили это вслух и взялись за дело.

Свою бесполезность я ощутила почти сразу. Сосредоточиться не получалось, мысли постоянно ускользали, и я то и дело задавала Панку самые элементарные вопросы. Каждый раз произнося их, я ловила себя на раздражении, но остановиться не могла. По-хорошему, меня стоило бы уволить за некомпетентность, но никаких формальностей не существовало — ни договора, ни обязательств, — поэтому я просто списала происходящее на свое нестабильное состояние и продолжила делать то, что получалось.

Телефон лежал рядом, и я слишком часто возвращалась к нему взглядом. Я проверяла экран снова и снова, переживая, что могу пропустить сообщение от подруги. Мне казалось, что любой контакт мог бы помочь мне заранее продумать нашу встречу, понять, как себя вести и что говорить, но уведомлений не было. Вероятно устав от моих постоянных движений и бесконечных пауз, Даня снова решил заговорить со мной. В этот раз уже более уверенно.

— Ты слишком близко это все принимаешь, — отчеканил он, складывая руки на груди. Да, он был прав, и я знала, что это неправильно, но ничего не могла сделать. Когда дело касалось близких людей, я становилась слишком чувствительной. — Я не знаю всего, но самое главное: ты ведь не можешь всегда быть идеальной, не можешь всегда оправдывать ожидания, — его слова вызвали у меня непроизвольный смешок.

— Это очень тяжело... — казалось, по поводу произошедшего уже было нечего добавить, но в мою голову раз за разом приходили новые воспоминания о предыдущих конфликтах. — В такие моменты я часто слышу «мои ожидания — мои проблемы». Имеется ввиду, что это — ее проблема, что она была обо мне лучшего мнения, а я оказалась другой. Ну, я это так понимаю, — его лицо тут же стало более напряженным, а брови нахмурились.

— Это звучит... — он на момент остановился, все еще обрабатывая полученную информацию. — Жестоко.

— Соглашусь, я тоже вижу это так, но обычно после конфликтов она говорит, что ей просто проще обесценить все для себя, чем расстраиваться. Мне это не близко, и я не совсем понимаю, как это работает, но это так, — Даня придвинулся ближе и без слов обнял меня. Это длилось недолго и совсем никак не помогло моему состоянию, но мне было приятно, что он попробовал сделать хоть что-то.

Друг отстранился, но задержал руки на моих предплечьях, будто собираясь что-то сказать, но не находя слов. Я чувствовала легкое давление его ладоней и наблюдала бегающий в попытках остановиться на чем-нибудь взгляд, но не успела даже сказать «спасибо», потому что услышала, как дверь за нами тихо скрипнула, открываясь. На пороге появился Глеб, держа в руках формованный держатель, в котором стояли четыре бумажных стакана с логотипом «Costa Coffee». Мне никогда особо не нравилась именно эта сеть кофеен, но совсем не из-за вкуса, скорее из-за вычурного стиля, который мне казался скучным. Он застал нас в, вероятно, не самом однозначном по его мнению положении, но во мне не осталось ни сил, ни желания волноваться еще и из-за этого. Я просто смотрела на него, готовая к любой реакции.

— Доброе утро, — сказал он по пути к столу, держась расслабленно.

— Утро? — Панк тут же посмотрел на циферблат компьютера. — Скорее обед. Но добрый, — он быстро перевел свой настрой на более позитивный, встал со стула и направился к блондину, а точнее — к кофе. Каждый стакан был аккуратно подписан, и Даня быстро нашел свой. Он сделал глоток, закатил глаза и поставил напиток обратно, недовольный вкусом. — Столько лет, столько лет... — пробормотал он с наигранной обидой, смотря на Глеба и покачивая головой. В этот момент тот отвлекся от разбирания своей сумки, но не сразу понял, что произошло. — Да, это, конечно, обидно...

— Боже, вот, вот, — Глеб быстро залез рукой в карман и достал оттуда два пакетика с тростниковым сахаром. — Если бы ты просто дал мне закончить, — Панк тут же забрал у него пакетики и, не откладывая, начал высыпать содержимое в стакан.

— Это ты тут не торопишься, мы уже часа полтора как ждем, — на это Глеб лишь кивнул, не желая или не зная, как продолжить диалог.

— Держи, — сказал друг и протянул мне стаканчик с моим именем. Попробовав кофе, я сразу поняла, что там был обычный латте. Он почти угадал, но я и не рассчитывала на правильный вариант, ведь мы никогда это не обсуждали.

— Спасибо, — сказала я, как только встретилась глазами с выжидающим взглядом Глеба, и на его лице промелькнуло удовлетворение.

Даня оперся о стол, оставаясь между нами, а блондин продолжил доставать из своей сумки следующие покупки. Он немного замешкался, не зная как разместить их на занятом Панком столе, но отодвинулся еще дальше и начал расставлять их рядом. В его руках один за другим появлялись небольшие бумажные пакетики с символикой того же бренда, которые так же по очереди и распаковывались.

— Поздний завтрак? — Глеб улыбнулся, глядя на нас, а Даня в ответ состроил самое восхищенное лицо, которое я когда-либо видела.

— Хорошо идем, есть там еще что-то в сумке? — мы рассмеялись, а Глеб лишь слегка смущенно пожал плечами. Ему стоило быть более заботливым, раз друзей так удивляли малейшие проявления заботы.

— Остальные не пришли? — мы с Панком покачали головой. — Ясно, — заключил парень и продолжил доставать из сумки покупки. В утреннее меню на его выбор вошли несколько круассанов с разной начинкой, йогурт с шоколадными мюслями и малиной и несколько кусочков киша с лососем.

— Нужны ложки? Могу принести, — предложил Панк и посмотрел на нас. Я осмотрела стол, и первым, что меня привлекло, были именно мюсли. Я каждый раз забывала насколько сильно они мне нравились.

— Мне да, спасибо, — сказала я и взяла интересующую меня коробочку. Он кивнул и пошел на кухню, оставляя нас вдвоем. — Ты ничего себе не взял? — спросила я, заметив, что кофе было только четыре, а на еду он даже не смотрел.

— У меня на завтрак была паста, — его ответ сопровождался той самой улыбкой, которая появлялась у него в моменты, когда он собирался сказать что-то двусмысленное. И это было хорошо — хотя бы у кого-то должно было иметься хорошее настроение.

— Интересный выбор. Я всегда думала, что паста — это скорее ужин, — я подхватила заданную им интонацию, отвечая так же легко и чуть насмешливо.

Мельком взглянув на закрытую дверь, он прокатил стул вперед, приближаясь ко мне. Колесики тихо заскользили по полу, сокращая пространство между нами до неприлично маленького. Его руки опустились на мои колени, а лицо склонилось ровно на уровень моего.

— Мне тоже хотелось бы, чтобы утро прошло немного по-другому, — он играл со мной, внимательно следя за моей реакцией.

— Фанатки на завтрак не остаются, слышал про такое? — я рассмеялась, поднимая подбородок и глядя на него с той же уверенностью и вызовом, которые он сам только что демонстрировал.

— Кто же в таком случае фанатка? — я не отводила взгляда, а наоборот задержала его дольше, чем следовало.

— Ты конечно, — казалось, я победила в этой игре, и последнее слово было за мной, но «Olympic Fanfare and Theme» Джона Уильямса играла для меня совсем недолго — поражение настало через пару секунд, когда непозволительно близкое расстояние совсем исчезло, и я почувствовала прикосновение губ где-то чуть ниже правой скулы.

Это был очень легкий поцелуй, и блондин не собирался его продолжать, но и не отстранялся, оставляя возможность чувствовать дыхание рядом. Этого хватило, чтобы от неожиданности и все еще непривычки, тело вздрогнуло. У меня больше не было слов, чтобы продолжить шутку, и приз за находчивость со всеми регалиями был отдан ему. Обычно у меня лучше получалось скрывать подобные импульсы, но я вполне могла простить себе этот раз на фоне всего стресса, выпавшего на утро.

Глеб убрал руки и откинулся на спинку стула, но его взгляд не изменился, оставаясь таким же заинтересованным и самодовольным. Наверное, ему льстил сработавший план, а все, что оставалось мне, — это утешать себя вкусным кофе. Не выдержав его довольного взгляда, я закатила глаза и отвернулась обратно к ноутбуку, даже не думая о том, насколько по-детски это могло выглядеть.

Только остановив свой взгляд на экране с множеством звуковых дорожек, которые совсем недавно раздражали своей непривычной запутанностью, я уловила совсем новую для себя мысль. Все это время, что мы были наедине с Глебом, я не чувствовала паники, которая не могла меня оставить с момента просмотра сообщений от подруги. Я абсолютно забыла о том, что прямо в это время должна была изводить себя мыслями и переживаниями, а не смущаться от собственной несдержанности. Мне предстояло намного детальнее обдумать произошедшее, но в тот момент в голове четко выстроилась формулировка: «Неужели может быть что-то больше тревоги?»

— Как спалось? — его вопрос буквально оторвал меня от возникшего озарения, но я не успела на него ответить, так как Даня, держа в руках столовые приборы, вернулся в комнату, заполняя собой все пространство.

После достаточно быстрого завтрака‑обеда мы снова вернулись к работе. Время то пролетало, то тянулось медленно и лениво. Сначала процесс шел тяжело: пальцы не сразу вспоминали привычные сочетания клавиш, мысли блуждали, а голову не покидало чувство, что вся мелодия в песне строилась на каких‑то костылях, хотя логика подсказывала, что все сделано правильно. Только через пару часов что‑то щелкнуло, и я наконец вспомнила, как работают нужные мне приложения, движения стали более точными, а слух как будто четче. С большим удовольствием погрузившись в звук, я ощутила азарт и радость от самого процесса.

Мы все иногда отвлекались на небольшие разговоры. Глеб и Даня успели обсудить то, что совсем теряют Артема, но сошлись во мнении, что всем иногда нужно отдыхать, и это не сделает результат хуже, а наоборот повлияет на продвижение творчества, будь финал истории грустный или счастливый. Я больше слушала, чем участвовала, потому что своего мнения по этому поводу у меня не было. В какой-то момент позвонил Слава и без каких-либо извинений рассказал о том, как хорошо проводит время на картинге за городом. Его беззаботность даже удивляла. Человек умел находиться в моменте и позволять случайным событиям вести его, вместо того, чтобы планировать и зацикливаться на мелочах. Именно такой вывод я сделала после истории о том, что за городом он оказался после бурной ночи полной знакомств с местной золотой молодежью.

Временами мы с Глебом переглядывались, но в этом не было ничего опасного. Не было двусмысленных улыбок или движений, скорее просто проверка, кто и чем занимается. Ближе к моменту моего выхода из студии на мой телефон пришло уведомление из Инстаграмма, в начале вызвавшее небольшую тревогу из-за предстоящей встречи, но она быстро отступила, когда я его прочитала.

coldsiemens

ты забавно хмуришься, когда о чем-то задумываешься, просто наблюдение 15:08

На что я ответила лишь «не отвлекай» и вернулась обратно к работе. Во-первых, одного проигрыша было более, чем достаточно, во-вторых, близилось время моей встречи с Найей, и мне нужно было основательно подготовиться к этому морально. За эти часы я стала гораздо спокойнее, но чем ближе было время, тем глубже я снова погружалась в тревожное состояние.

Идти до места встречи было около двенадцать минут, но, помимо себя, по канону наших отношений мне следовало принести что-нибудь еще. Цветочный магазин, удачно располагавшийся между студией и кафе, оказался идеальным вариантом. Подарок был обязательным условием — без него у меня не было и малейшего шанса на урегулирование конфликта. Для того, чтобы успеть, мне нужно было выйти примерно в половину четвертого, и уже в двадцать минут я начала собираться.

— Ты уже все? — спросил Даня, не отрываясь от экрана.

— Да, — устало протянула я. — Нужно идти и выяснять отношения, — эти слова все же заставили его обернуться и друг понимающе покачал головой.

— Тогда желаю удачи, — я положила правую руку на сердце и кивнула, тяжело выдыхая. Удача мне и правда была нужна.

Глеб, явно не понимающий о чем мы, лишь следил за нашим взаимодействием, не встревая. Возможно позже я бы рассказала ему о том, что волновало меня весь этот день, но точно не в тот момент. Захлопнув за собой дверь, я спустилась вниз по лестнице и вышла на улицу. Для лучшего настроя я тут же включила себе музыку в наушниках и прогулочным шагом пошла к цветочному. Я уже как-то покупала там цветы ко дню рождения Дианы, и, как мне помнилось, букет выглядел достойно. Я не знала, что именно выбрать в этот раз, но точно помнила, что любимые цветы Наи — это тюльпаны. Я всегда путала их сезон цветения с пионами, но любой из этих вариантов казался мне хорошим.

Дойдя до магазина с милой деревянной вывеской «Floristina», я зашла внутрь и почувствовала приятный запах растений. Помимо цветов там продавалось мыло, ароматизаторы и чаи собственного производства. Я подошла к кассе, где женщина с седыми кудрявыми волосами связывала огромный фиолетовый букет, вставляя в него различные зеленые веточки. Она сразу же обратила на меня внимание, отвлекшись от своего занятия, и спросила, чего бы мне хотелось. Мы быстро обсудили мой запрос, и я обрадовался, что в этот раз угадала с сезоном и тюльпаны действительно продолжали свое цветение до середины, а иногда и до конца лета.

Женщина прошла по залу, где в вазах стояли разнообразные растения, выбирая нужные для сборки букета, после чего ушла в дальний зал за самими цветами. Весь процесс занял не больше пятнадцати минут, и вот у меня в руках был готовый букет, состоящий из розовых и белых бутонов. Хотелось бы держать их в руках в связи с более приятным поводом, но было то, что было, и я, расплатившись, продолжила свой путь.

Без пяти четыре я была на месте, и, когда до входа оставалось всего пару метров, ноги стали ватными, а каждый стук сердца начал глухо отдавать в голову. Я не могла позволить всем эмоциям выйти наружу прямо сейчас. У меня не было права находиться в худшем состоянии, чем Ная, это бы вызвало еще большего гнева. И все же мой организм очень хотел сдаться. Когда последние шаги отделяли меня от двери, я на ходу сняла наушники и кинула их в сумку, чтобы не отвлекаться. Ладони накалились из-за нервов, что я осознала при соприкосновении с холодным металлом дверной ручки. Я поспешила войти, стараясь не концентрировать на этом лишнее внимание.

Я увидела подругу сразу. Она сидела у окна в больших наушниках и что-то печатала на ноутбуке. Может она и заметила меня, — что было совсем не сложно, так как у нее был прекрасный обзор на вход, — но совсем не подала виду. Я прошла мимо пары столиков и остановилась рядом с ней, забыв все слова, которые успела придумать. Несколько секунд она так и продолжала смотреть в экран, не поднимая на меня головы, но в конце концов тяжело вздохнула и сняла наушники. Ная явно не спешила начинать диалог, а просто смотрела на меня пустым взглядом. От растерянности я почти забыла о том, что держала в руках цветы, и, вспомнив, тут же протянула их ей. Проведя взглядом от меня к букету и обратно, она все же его взяла. Больше не имея за что держаться, я села на стул рядом.

— Мне правда жаль, — сказала я, наконец не выдержав ее молчания. Она лишь кивнула, продолжая сверлить меня взглядом. От этого говорить было только тяжелее, я как будто заранее знала, что любое мое слово — неправильное. — Я не думала, что один вечер приведет к этому, я просто уснула, — не знаю, можно ли было назвать это ложью во благо, но другой подходящей версии произошедшего у меня не было. — Я ответила сразу, как смогла, но там уже было много сообщений, — она снова вздохнула, показывая, что мои оправдания ее раздражают.

— Что ты сейчас от меня хочешь? — она говорила грубо и намеренно давила, зная, что я не смогу сопротивляться этому.

— Что правда случилось? — она всегда была человеком настроения, и мне было четко ясно, что дело было не просто в том, что я не ответила на ее сообщения.

— Какая уже разница? — она закатила глаза и положила руки на стол перед с собой. — Мне нужно было, чтобы ты спросила это вчера, а не сейчас, когда мне уже все равно, — ее слова подтвердили мое предположение. Причина злости крылась в чем-то другом.

— Я бы спросила, если бы мы переписывались, — попыталась я сохранять логику и мягкость, но все разбивалось о шквал эмоций.

— А подумать? — ее глаза заблестели, медленно наполняясь слезами, и я растерялась окончательно, не понимая, к чему все это ведет.

— Но ты не писала, что что-то случилось, как я могла узнать это сама? — я продолжала говорить аккуратно, стараясь удержать равновесие, но в ответ получила лишь мах рукой и раздраженное покачивание головы.

— То, что я говорила, что скоро выставка, из-за которой я переживаю, не играет никакой роли, я поняла, — сказала она, и в этот момент я почувствовала облегчение хотя бы от того, что узнала настоящую причину ее раздражения.

— Но в диалоге нет ни слова о выставке, и я бы ответила, если бы увидела это, понимаешь? — мне показалось, что это был правильный момент, и положила свою руку на ее. В ответ на это по щекам Наи покатились слезы, которые она тут же вытерла свободной рукой.

— Плевать, когда нужно объяснять, тогда не нужно объяснять, — ее голос не терял жесткости, каждое слово било прямо по мне, не оставляя шанса избавиться от страха, который только рос в груди.

— Я никогда не отказывала в поддержке. Почему ты думаешь, что сейчас по-другому? — она вытянула свою руку из-под моей и сложила одну на другую, скрестив.

— Потому что, оказывается, просто ответить на сообщение — это что-то сложное. Да, я не написала про выставку, но несложно догадаться, что я хочу об этом поговорить, — она наклонилась чуть вперед, продолжая давить, просто проверяя, выдержу ли я.

— Но ты просила не напоминать об этом лишний раз, потому что для тебя это стресс и ты сама расскажешь, когда будет настроение, — казалось, что уже совсем не было смысла пытаться что-то донести, но я продолжала.

— Лишний, а не совсем, — я чувствовала себя невероятно маленькой, но исчезнуть все никак не получалось.

— Хорошо, прости, пожалуйста, я поняла неправильно, — не важно, считала ли я ее логику правильной, мне просто хотелось, чтобы все закончилось. Я так же не считала и свои действия истинно правильными, ведь я не говорила ей, как именно прошел мой вечер. Но я не могла. На фоне всего я не думала, что сейчас был правильный момент, чтобы признаться в том, во что я ввязалась. Если быть до конца честной, я и не хотела. Мне хотелось оставить это только для себя, хотя бы на какое-то время не придавать всему такой значимости, после которой это стоило бы обсуждений.

— Мне просто жаль себя, вот и все, — ее голос был ровным, а взгляд она опустила куда-то вниз. Эти слова и действия были обычным приемом, который она использовала, когда хотела прекратить дискуссию, не находя слов.

— И мне жаль, что я на это повлияла, — я просто извинялась, потому что не знала, что еще могла сделать. Я была готова взять на себя любую вину и прожить ее, только бы ситуация закончилась.

— Нет к тебе никаких претензий, что мне сделать с этими извинениями. Плевать значит плевать, — произнесла Ная, разводя руками.

— Я не знала, что именно в тот момент была нужна поддержка. Я бы сразу дала ее, позвонила бы или приехала. Я просто не знала, — она усмехнулась на эти слова, в очередной раз покачав головой.

— Кара, ты просто издеваешься сейчас, — ее защитной реакцией всегда был смех, и тут она проявлялась как никогда четко.

— Я просто пытаюсь поговорить и объясниться, — хотелось заметить, что безуспешно, потому что никакие мои слова не считались аргументом.

— Я просто наблюдаю и делаю выводы. К сожалению, неутешительные для меня, но выводы, — мне будто снова было пять, я из-за возраста не могла донести то, что чувствовала, и из-за этого меня не понимали. Но дело было не в этом, а в давлении — в один за другим сложенных на мне кирпичиках ответственности, ставшие уже целым домом, в котором могла жить многодетная семья, выделив комнату каждому из детей.

— Что я могу сделать, чтобы как-то исправить ситуацию? — я все еще была готова к решению конфликта, но Наю не устраивало количество полученных от меня эмоций и она не останавливалась, понимая свое превосходство.

— Знаешь, мне уже все равно, что ты сделаешь или скажешь... — на этом моменте можно было начинать отсчет. — Иногда мне кажется, что ты просто не слушаешь и не понимаешь, — один. — Кажется, ты так и не научилась замечать вовремя, и все повторяется, и это убивает меня, — два. — Я устала объяснять тебе простые вещи, Кара... — это было три и конец меня.

Наверное, из всех возможных детских травм и обид на маму я могла выделить одну главную: из-за ее воспитания я была открытой книгой, картой с точным маршрутом к тому, как довести меня до эмоционального предела простейшими манипуляциями. Если возвращаться к шахматам, это был «детский мат» или «мат в три хода». Первый — подрыв безопасности, что в моем случае означало ощущение полного бессилия и невозможности «сделать все правильно». Второй — припоминание ошибок как доказательства постоянной «неудачи», будто все, что я делала, было недостаточно. И третий — холодное эмоциональное отстранение, прямое указание на мою неспособность справляться; в нем нет агрессии, но оно смертельно для тревожного восприятия. И, так как происходило это не в первый раз и также не единожды нами обсуждалось, все становилось еще мрачнее.

Конечно я не думала, что Ная специально структурировала свои слова, подгоняя под нарциссический стандарт. Она просто была собой, как и многие другие похожие на нее люди, но это настолько точно попадало в меня и попало бы в любого другого подобного мне человека, что не могло не поражать. Мне было больше нечего ответить. Она хотела меня задеть и сделать мне больно. Неважно, хотела ли она отыграться из-за того, что не получила от меня то, что ей казалось само собой разумеющимся, или просто перекладывала ответственность за ее же эмоции, для меня это был конец. Я могла бы остаться, как делала это всегда. Могла бы выдержать нападки, которые закончились бы только тогда, когда она удовлетворила бы свою потребность в выплеске эмоций, и мы бы даже помирились, закрепив это моим обещанием стать лучше. Потом несколько месяцев я бы восстанавливалась, собирала себя по частям, иногда оступаясь о ее напоминания о моей ошибке. Она бы поняла, что была не права, и достаточно скоро, чувствуя стыд, усилила бы свое внимание, которого мне бы не хотелось, но я бы молчала, боясь снова попасть в подобную ситуацию, и со временем, почувствовав землю под ногами, мы бы вспоминали это как что-то, через что прошли вместе, и еще немного позже я бы снова заставила себя поверить в то, что это больше не повторится и мы наконец нашли баланс. Но я не могла.

За долю секунды прокрутив в голове данный расклад, я поняла, что я больше не хочу оставлять все так, как есть. Я с трудом сделала вдох и встала с места, борясь со своим телом. Все внутри кричало о том, что я должна остаться, что не должна ломать уже устоявшиеся сценарии, но это было слишком несправедливо, чтобы стерпеть.

— Я не могу, — я медленно задвинула стул, на котором сидела, и сделала шаг назад.

— Мои ожидания — мои проблемы, — сказала она. Мне пришлось с силой зажмурить глаза от тревоги, прошедшей волной по телу.

А потом произошла вспышка. Я вышла из заведения и на автопилоте пошла обратно в студию. Я не помнила дорогу, не помнила сколько времени занял путь и как я оказалась перед недавно покинутыми дверьми с сигаретой в трясущейся руке. Я даже не знала, была ли это первая сигарета. Все пролетало мимо меня. Я понятия не имела, была ли это наша с ней последняя встреча, а из-за пульсирующей боли где-то в центре лба не могла ни адекватно все обдумать, ни расплакаться. Я включила телефон и начала печатать сообщение, хватаясь хоть за что-то.

bykara

Ты еще на студии? Кто-то еще там? 17:13

coldsiemens

Еще тут, Даня уехал, что-то случилось? 17:13

bykara

Открой дверь 17:14

Глеб спустился достаточно быстро, и я сразу же зашла внутрь. Я не став дожидаться его и продолжила подниматься наверх, стараясь как можно скорее оказаться в закрытой комнате. Остановилась я, только когда наконец дошла до зала. Разум все еще был окутан пеленой смешанных чувств: злость, боль, тревога и растерянность переплетались и сдавливали виски. Я злилась, но эта злость не находила выхода. Она сжимала грудь и горло — ком, который невозможно было проглотить или выдохнуть. Мне было больно и грустно. Ни одно из этих чувств не могло взять вверх над другим. Они боролись, сталкивались, и разбивались, не оставляя свободного пространства. Это ощущалось как приступ клаустрофобии. Не тот, что вызывают давящие со всех сторон стены, а внутренний, — когда становится тесно в собственной коже, когда дыхание перехватывает, а сознание находится в режиме выживания. Все внутри было напряжено, как перетянутые струны скрипки, готовые лопнуть от прикосновений смычка, и это напряжение не ослабевало. Все произошло слишком быстро. Я не успела понять, не успела принять, не успела защититься. Теперь мне оставалось только стоять и чувствовать все одновременно. Каждое чувство требовало своего собственного места в теле, но ни одно не хотело уступать.

— Что случилось? — Глеб подошел сзади и положил руку на мое плечо. Он звучал встревоженно.

Этот легкий контакт будто встряхнул меня. На мгновение напряжение внутри ослабло, и я ощутила, как маленький кусочек реальности возвращается. Это стало единственной точкой опоры, за которую я смогла зацепиться. Я развернулась и, не давая никому ни секунды на раздумье, поцеловала его, притянув к себе. Эти поцелуи не имели ни капли нежности, только чистое, дикое отчаяние. Я целовала его, не позволяя перехватить инициативу. Чего именно я от этого хотела, мне было непонятно. Наверное просто чего угодно другого.

Он наклонился ниже, руки легли на мои бедра, и он с легкостью потянул меня вверх. Оказавшись на весу, я обвила его талию ногами для стабильности, ощущая, как каждая мышца напряглась, чтобы удержаться. Поцелуи не прекращались. Не было ни возможности, ни права остановиться даже для вдоха. Он сделал несколько шагов к дивану у окна. К тому самому, на котором совсем недавно мы с Артемом пили кофе, а теперь Глеб опустился на него, оставляя меня сверху. Его руки стали свободными, чтобы скользить по моей спине и бедрам, а мои все так же держали его лицо. Я не могла их убрать. Я держалась за него так, будто стоит мне ослабить хватку и он исчезнет. Каждое движение, каждый жест, каждый поцелуй были наполнены безысходностью, невозможностью отпустить, страхом потерять этот мимолетный якорь реальности.

Поцелуи становились глубже, требовательнее. Края моей кофты медленно поползли вверх, и мне пришлось расслабить руки, чтобы позволить снять с себя одежду. Я не сопротивлялась происходящему, ведь все это я начала сама. Оставшись в черном спортивном топе, я хотела вернуться в прежнюю позицию, но он опередил меня: прильнул к шее и начал покрывать ее поцелуями. Он продолжал с напором, который не спадал ни на секунду. Целовал, слегка прикусывал разные участки кожи, снова возвращался к губам и вновь опускал ладони на голую спину. Мне нравилось каждое его движение, и тело реагировало соответствующе.

Я не думала останавливаться, пока вдруг на меня не свалилось осознание происходящего. Я была настолько расстроена, что почти не контролировала свои действия. Все, что происходило между нами, было следствием моего перегруза, а я не хотела разрушать и без того шаткие, с трудом выстроенные взаимоотношения. Мне нельзя было спешить. Нельзя было использовать другого человека, чтобы заглушить собственные эмоции. В тот момент мне стало противно от самой себя, и меня сковал стыд. Я отстранилась, но продолжала смотреть на него, не решаясь полностью остановиться. Внутри шла настоящая борьба: желание и вновь обретенный здравый смысл сцепились в противостоянии. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто победит сегодня.

— Прости, — единственное, что я смогла выдавить из себя, боясь его реакции. Он так же, как и я, не ожидал такого исхода, и первым, что я увидела в его глазах, была растерянность.

— Прости? — переспросил он, проверяя, правильно ли услышал.

— Я не должна была... Это все... — слова путались, мысли обгоняли меня. Я хотела извиниться за то, что вложила в свои действия, за собственную запутанность, которую направила на него, но объяснить не получалось.

— Все хорошо, — тихо сказал он. Его ладонь почти невесомо коснулась моего лица. Большим пальцем он медленно начал водить по скуле, а мое дыхание постепенно снова учащалось, но уже не в следствии возбуждения.

Из-за переизбытка эмоций, которые так быстро менялись, я совсем потерялась, и глаза стали мокреть. Я больше не могла держаться. Вздохи стали надрывистыми и частыми, а слезы уже неконтролируемо потекли по щекам. Мне хотелось исчезнуть. От испытываемого мной стыда, мне хотелось в ту же секунду собрать все свои вещи и во второй раз в жизни уехать так далеко, как только было возможно, но Глеб меня не отталкивал, а наоборот обеими руками прижимал ближе к себе. Одна рука гладила спину, а вторая голову, с силой держа рядом, пока я продолжала плакать, уже совсем себя не сдерживая.

Я не понимала, почему раз за разом оказывалась в таком положении. Не понимала, почему не могла относиться ко всему проще, легче, без этой бесконечной внутренней проверки каждого слова и жеста. Из-за противоречий, которые разрывали меня изнутри, я не могла дать произошедшему никакого внятного объяснения. Все будто распадалось на фрагменты, и ни один из них не складывался в цельную картину. Я была не согласна с подругой, но если она сказала мне то, что сказала, значит она действительно это чувствовала. Я не видела причин говорить подобные вещи просто так.

«Что бы ни происходило, во время и после ссор, я не начинаю любить тебя меньше», — так она всегда говорила, и я верила в это, но не могла представить, что человеку, которого любишь, можно сказать то, что она сказала мне сегодня. Не могла представить, что к такому человеку можно относиться подобным образом. И, возможно, больше всего меня мучило то, что я не могла представить себя на ее месте. Я не знала, означало ли это, что я люблю иначе или что я просто не понимаю ее так глубоко, как того требовала ситуация.

За все это время я очень устала. Да, хороших моментов у нас было гораздо больше, чем плохих, но мне было тяжело снова и снова собирать себя и гасить мысли о том, что я больше так не могу. Я запоминала все ссоры. Не из-за злопамятности, а потому, что пыталась уловить все детали и сделать выводы. Я всегда была очень неотходчивой, и, вероятно, именно поэтому во мне копилось разочарование, которое я маскировала словами вроде: «Зато мы стали лучше понимать друг друга». Ведь я действительно могла понять всех, в той или иной степени могла оправдать любое действие. Но у всего был предел. То, что произошло сегодня, показало лишь одно: я снова стала объектом для выплеска чужих эмоций, несмотря на то, что много раз просила относиться ко мне иначе. Здесь не было загадки, только горькая правда.

И из-за этого слезы никак не прекращались. Я не умела отпускать людей. Если бы я сильнее была погружена в духовные учения, я, возможно, назвала бы это кармическим уроком, который все никак не могла пройти. Ни с семьей, ни в романтических отношениях, ни в дружбе. Словно меня раз за разом проверяли на прочность. И я, кажется, наконец смогла это принять. Или во мне просто говорила обида. Я уже не была уверена. Мне действительно было больно от слов, которые я снова и снова прокручивала в голове. Это была не та правда, с которой сталкиваешься ежедневно. Она была оглушающей. Не криком, — а своей неизбежностью, своей прямотой. Она звучала внутри слишком громко, заполняя все пространство мыслей и не оставляя места ни для оправданий, ни для самообмана. И именно эта неотвратимость ранила сильнее всего.

Меня вырастили очень удобной и податливой, легко поддающейся манипуляциям. И, наверное, я могла признать, что из-за того, что Ная была так похожа на мою мать, ей не приходилось прикладывать особых усилий, чтобы вгонять меня в это состояние. Ей достаточно было просто быть собой. Если честно, это не стало для меня открытием. Скорее правдой, которую я слишком долго отказывалась принимать. Я продолжала верить в лучшее, убеждала себя, что все изменится, что со временем станет иначе, но, возможно, меняться нужно было не обстоятельствам. Меняться нужно было мне. Мне нужно было перестать быть такой мечтательной, такой склонной оправдывать и надеяться. Но эта привычка — та самая, что когда-то спасала меня маленькую, и помогала переживать сложное, — никак не хотела уходить. Она была частью моей защиты и одновременно моей уязвимости.

Я медленно выбралась из объятий парня и привела в порядок спутавшиеся волосы, отбрасывая их за спину. Он внимательно смотрел на меня, давая время собраться, но мне было нечего сказать. Слова не находились, а сил на них не осталось. За день я так эмоционально вымоталась, что не была способна ни на объяснения, ни на разговор. Молчание затянулось. Пара минут показалась слишком длинной, и в какой-то момент он все же решил заговорить первым.

— Я могу как-то помочь? — тихо спросил он, продолжая осторожно поглаживать мою руку, будто боясь спугнуть то хрупкое спокойствие, которое только начинало возвращаться. Я покачала головой, искренне не представляла, чем он мог мне помочь. То, что происходило внутри, не лечилось ни разговорами, ни заботой, только лишь временем. — Может, хочешь уехать на пару дней? Перезагрузиться? — предложил он уже мягче, проверяя, не отзовется ли во мне эта мысль. Я слегка усмехнулась. Не потому, что идея была плохой, а потому, что мне было трогательно его старание. Я снова отрицательно покачала головой.

— У нас много работы, — сказала я. К этому моменту дыхание уже более-менее выровнялось, и голос больше не срывался, хоть внутри и оставалась тяжесть.

— Это не страшно, мы все успеем, — спокойно ответил он. Возможно, его желание было искренним. Скорее всего, так и было, но мне не хотелось становиться источником неудобства, не хотелось, чтобы из-за моего состояния менялись планы и переносились дела. Мне казалось неправильным позволять себе быть настолько слабой, чтобы за меня что-то решали.

— Не хочу сейчас тратиться на поездки, — обычно, когда после моего нет люди продолжали искать пути обхода такого ответа, меня это злило, но я понимала благие намерения вложенные в его действия.

— Билеты куда угодно сейчас стоят не больше тридцати евро. Я могу взять организацию и сборы на себя, — ответил он совсем без раздражения, будто заранее был готов к возражениям. Я понимала, что дело было не в деньгах. И он, кажется, тоже это понимал.

— Нет, мне неудобно, — повторила я, опуская взгляд.

— Хочешь — съезди одна, хочешь — поедем вдвоем или можем собрать всех. Я уверен, никто не откажется, им только дай убить время где-нибудь кроме студии, — он все перебирал варианты, ища ту форму, на которую я позволю себе согласиться. В какой-то степени мне становилось даже тепло от его настойчивости.

— Это правда очень мило с твоей стороны, — сказала я мягче, — но в этом нет необходимости. Я в порядке. Просто нужно время, — мне нравилась его идея. Нравилось само ощущение, что кто-то готов сорваться ради меня, взять на себя такую неприятную часть как организация, но я не хотела быть причиной чужих перестроек. И, возможно, больше всего я не хотела признавать, что мне действительно хотелось сказать «да».

— Хорошо, давай по-другому, — сказал он, и в его голосе все еще звучала та самая упрямая мягкость. Его настойчивости можно было правда позавидовать. В другом настроении меня бы, наверное, даже задело то, что он будто не слышал моего отказа. Это сыграло бы роль красной тряпки для моей иногда радикальной феминистической стороны. — Я хочу куда-нибудь уехать на пару дней. Собрать всех и посмотреть, как тут вообще можно отдохнуть. Поедешь с нами? — я улыбнулась и закатила глаза. Его непрошеное вмешательство было по-своему милым. Он не давил, он просто аккуратно перестраивал формулировки, пока они не переставали звучать как спасательная операция.

Мне надоело положение, в котором мы находились, и я медленно сползла в горизонтальное, устроив голову на его плече. Свободной рукой я притянула его лицо к себе и поцеловала уже иначе. Этот поцелуй был мягким, коротким, больше похожим на молчаливую благодарность без страха и попытки убежать от реальности. Я отстранилась, прикрыла глаза и наконец позволила себе немного расслабиться. Наверное, его идея и правда была лучшим решением. Мне действительно не помешала бы смена обстановки. Да и последнее мое путешествие, несмотря на жизнь в Европе, было не меньше, чем пол года назад — еще в то время, когда мы с Дианой жили вместе. И, возможно, я слишком долго пыталась справиться со всем на одном месте.

— Ты знаешь, что не обязан это делать? — спросила я, не открывая глаз. Мне было важно это произнести. Не для того, чтобы оттолкнуть его, а чтобы снять с него ответственность.

— Я же говорю, что я хочу куда-нибудь съездить, — спокойно ответил он. — Может, обстоятельства и не самые удачные для такой идеи, но за все время, что мы здесь, мы почти ничего не посмотрели. Я не говорю лететь в другую страну, — хотя и это возможно, — но можно просто выбрать интересный отель, съездить в маленькие города, сменить картинку, — он говорил размеренно, без давления. Просто делился мыслью, как будто речь шла о чем-то естественном. Мне было трудно понять, что я чувствовала по поводу его предложения. Голова начинала ныть, мысли путались, и любое решение казалось слишком сложным.

— Давай обсудим это завтра? — тихо попросила я. Он ничего не ответил, только продолжил лежать рядом, не двигаясь, позволяя тишине быть просто тишиной, без необходимости что-то решать прямо сейчас.

Спустя недолгое время мне наконец удалось прийти в себя, и я захотела как можно скорее попасть домой. Мне хотелось побыть одной и пережить этот стресс так, как привыкла это делать я, а именно — погрузиться в эскапизм и тишину. Глеб, естественно, предложил довезти меня, но ни словом не намекнул на то, чтобы остаться на ночь. И, честно говоря, мне было лучше именно так. В последнее время я слишком редко оставалась в одиночестве, чтобы просто побыть собой. По мере того, как я отходила от эмоционального всплеска, я постепенно начинала чувствовать неловкость. Конечно, я уже плакала при нем, но не хотела, чтобы это стало привычной частью нашего общения. Слезы для меня не были проявлением слабости, но я еще не считала, что мы были достаточно близки, чтобы я могла позволить себе быть полностью открытой.

По дороге домой разговор был сухим и сдержанным. Наверное, Глеб тоже перенял мое настроение и думал о каких-то своих вещах. Всем нам нужно было отдохнуть. Время было всего семь, а впереди ждал целый вечер, который следовало посвятить восстановлению. Никаких сообщений от Наи не приходило. Я периодически проверяла ее подписку на мой аккаунт, все еще не до конца отпустив ситуацию, но ничего не менялось. Никакой активности в профиле не появлялось. Когда мы остановились у моего дома, мы коротко попрощались, договорившись увидеться завтра на студии. Я зашла в подъезд, ощущая смесь усталости и облегчения, что этот день наконец подошел к концу.

Насколько странной вещью был разум. С точки зрения эволюции он был дан для адаптации и выживания, а на деле оказывался самой тяжелой ношей, которая мешала самому процессу жизни. Зайдя в квартиру, я встретилась с Рейни, которая, соскучившись, была более ласковой, чем обычно. Я погладила ее по голове, завидуя простоте ее существования, и пошла переодеваться во что-то более удобное. У меня было много вариантов того, чем можно было заняться, но чтобы для самой себя поставить точку в этом дне, я сперва взялась за гитару. Мне была необходима медитация. Наверное, это не самая здоровая привычка, присущая многим творческим людям, — находить вдохновение в собственной боли. Мне нравились такие моменты только потому, что слова и мелодии складывались сами собой. Это не обязательно перерастало в полноценную песню, но в этот момент оно давало облегчение и позволяло разгрузить голову.

Дальше все было просто. Горячий душ и легкое комфортное кино типа The Proposal (2009) или тяжелая артиллерия Palo Alto (2013) всегда очень хорошо влияли на мое настроение. Я остановилась на втором варианте, посчитав, что у него более подходящая атмосфера, и устроилась в кровати. Никаких уведомлений так и не приходило. Рейни не бегала по квартире, а мирно лежала у моих ног.

Я почти полностью отключилась от этого мира, погружаясь в подростковые драмы на экране. В комнате было тихо, лишь приглушенные звуки фильма наполняли пространство, но когда я была близка к тому, чтобы заснуть, зазвонил телефон. Я вскочила, сердце сжалось от неожиданного сигнала, а по телу пробежала легкая дрожь. Первой непроизвольной мыслью было, что звонит подруга и сейчас начнутся бурные разборки, но, к счастью, я ошиблась. На экране большими буквами светилось «Дани», и я выдохнула.

— Да? — ответила я слегка сонным голосом.

— Почему? — послышался голос с другой стороны, и я напряглась, не сразу понимая вопрос, но он быстро продолжил: — Почему я тут один, страдаю и... — слова заплетались, было слышно, что он пьян. — И пью тут тоже один, а тебя нет, — «Беда не приходит одна» — уже давно перестало быть просто поговоркой, это стало законом.

— Дани, я уже сплю... — всегда, когда я оказывалась на самом дне, кто-то из близких требовал помощи, и сегодняшние события показали, что выбирая в такие моменты не себя, я совершала огромную ошибку.

— Представляешь, Алекс оказался таким же, как все, — продолжал он, — вот прям типичный мужчина, — он полностью игнорировал то, что я говорила, рассказывая о своем. Я лишь слушала, стараясь не включаться слишком глубоко, чувствуя одновременно усталость и легкое раздражение.

— Вы расстались, да? — уточнила я, ведь это могла быть просто ссора.

— Да, я его бросил, — шум вокруг заглушал его голос, но я все еще могла уловить смысл. — Потому что я такого не потерплю, нет, нет, нет, — я могла визуализировать, как он говорит это и водит указательным пальцем из стороны в сторону, подчеркивая каждое «нет».

— Мы можем поговорить завтра? Я плохо тебя... — начала я, но он прервал меня на полуслове, выставляя свои требования и не оставляя шанса для возражения.

— Мне нужна компания, — слова были прямолинейны, и я почувствовала, как спокойствие, которое только-только вернулось, ускользает.

— Но... — я хотела мягко объяснить, что мне нужно отдыхать, что мы можем поговорить позже, но понимала, что сопротивление бессмысленно.

— Мне нужна компания прямо сейчас, — голос Дана прерывался то ли из-за помех в связи, то ли из-за его кондиции. — Мне грустно, и я пью... Столько всего могу натворить... Ужас.

— Где ты? — спросила я, стараясь сохранять ровный тон, хотя уже чувствовала нарастающую тревогу. Насколько же легко мной было манипулировать и получать свое, вогнав в такое состояние.

— 404. Ноги сами сюда привели, представляешь? — одного упоминания этого места хватило, чтобы я полностью поднялась с кровати, по неосторожности столкнув кошку следом за собой.

— Нет, — я начала ходить по комнате, а Рейни за мной в качестве поддержки, — мне туда нельзя, Дани, ты же знаешь, — сквозь шум я уловила просьбу обновить напиток. Мое положение было безвыходным, и, потерев переносицу, я глубоко вдохнула. — Еду, ладно, — он уже мне не отвечал, потеряв какой-либо интерес. — Скоро буду, — и снова я наступала на те же грабли, и снова надевала на себя костюм спасателя.

Может, по-настоящему расслабиться я смогла бы только после смерти. И в тот момент я всерьез надеялась, что это произойдет достаточно скоро, потому что я больше не справлялась. Меня злило, что против собственной воли мне придется снова ехать в, наверное, самое ненавистное мне место. Клуб «404» или, если говорить прямо, притон, через который рано или поздно проходили все новобранцы, был, мягко говоря, не самым приятным местом. Дешевый алкоголь, маргинальный контингент, открытая продажа наркотиков и полное отсутствие контроля. Про времена, связанные с такими местами, люди постарше любили говорить «здесь прошли мои лучшие годы», но в моем случае самые тяжелые, и я очень не любила вспоминать все, что там происходило.

Дан относился к этим воспоминаниям куда позитивнее, чем я. Там, где для меня было слишком много того, что хотелось бы забыть, для него оставалось что-то важное. Мы познакомились в тот же день, когда я впервые ступила на европейскую землю. Тогда все только начиналось, и он стал частью этой новой реальности почти сразу. То, что он был старше меня на несколько месяцев, никогда не имело значения. Старшей в наших отношениях всегда была я. Я неоднократно брала за него ответственность, но проблемой для меня это никогда не было, я вполне комфортно чувствовала себя в этой роли.

Он был тем самым другом, который мне идеально подходил. Мы могли общаться всего пару раз в месяц, но это никогда не влияло на нашу близость. Между нами не было необходимости постоянно присутствовать в жизни друг друга, чтобы оставаться важными.

Возможно, потому что вместе мы прошли через слишком многое. Через состояния и ночи, о которых не рассказывают другим. Мы знали друг о друге то, что не доверили бы никому.

Я была первой, кому он рассказал о своей ориентации, и я проживала этот момент вместе с ним — его страх, его растерянность, его попытку принять самого себя. Для мальчика из строгой постсоветской семьи это было особенно тяжело. Я искренне любила его. И именно поэтому не могла позволить себе оставить его одного.

Для похода в такое место мне нужно было надеть что-то абсолютно неприметное и удобное, потому что, вероятно, до дома Дана мне придется нести. Я надела черную зипку и широкие спортивные штаны, волосы заправила под капюшон, а все нужные вещи — кошелек и документы — убрала во внутренний карман кофты. Стоя перед зеркалом и проворачивая эти манипуляции, я тяжело вздохнула и потерла глаза от безысходности. Я проверила миски у кошки и вызвала такси.

Минуты до приезда автомобиля тянулись очень медленно. Не знаю, из-за чего я нервничала больше: из-за друга или из-за пункта назначения. Я не была там уже около двух лет и, на самом деле, планировала продлить этот срок на всю оставшуюся жизнь. Водитель отметил в приложении свой приезд, и я пошла к выходу из квартиры. Этот день стоило записать в календарь с пометкой «пожалуйста, просто спи», потому что столько негативных событий нарочно не соберешь в двадцати четырех часах. Я успела поругаться с Найей, перенервничать, почти устроила секс в студии, а теперь ехала в блядушник спасать Дана.

Машина остановилась у входа и на меня нахлынуло множество воспоминаний, которые я так старательно прятала подальше. С виду это был обычный старый дом, но внутри все было куда интереснее. Справа от входа был длинный бар с огромнейшим выбором алкоголя, прямо посередине — огромная арка для выхода во внутренний двор, а слева небольшая зона с диванами и проходы: один из них — коридор, в конце которого были уборные, а другой вел на второй этаж.

Внутренний двор, окруженный со всех сторон светлым каменным зданием, был бы потрясающе красивым местом, если бы им владели правильные люди. Он имел почти прямоугольную форму, а по периметру проходила трехэтажная галерея с арками. На первом уровне арки были широкие и массивные, опирающиеся на толстые каменные колонны. Второй уровень выглядел легче: там находился открытый проход с ограждением, а колонны были тоньше. На самом верхнем, третьем этаже были окна: небольшие и квадратные, они располагались на одинаковом расстоянии друг от друга. Из-за возраста стены здания местами были неровными и потемневшими. Сам двор был вымощен каменными плитами разного размера, а все пространство посередине находилось под открытым небом.

Мне понадобилось немного времени, чтобы все-таки решиться и зайти внутрь. Как я и ожидала, с моего последнего визита ничего не изменилось: охраны больше не стало, люди привлекательнее — тоже. Сквозь красные диоды и хриплую акустику я сразу начала искать друга. Звонить казалось бессмысленным: он был пьян, а вокруг стоял такой гул, что услышать телефон было невозможно. Я внимательно осмотрела бар и толпу, насколько это позволяли свет и теснота, но его нигде не было. Тогда я направилась к диванам. Первые несколько оказались пустыми, и лишь на дальнем, у самого входа, я заметила похожий на нужный мне силуэт и поспешила к нему.

— Дан? — произнесла я, схватив парня за плечо, и буквально выдернув его из поцелуя с другим, но в ту же секунду отдернула руку, встретившись взглядом с совершенно незнакомым лицом. — Простите... — сказала я на английском, чтобы человек точно понял, что я обозналась.

Пока я находилась в клубе, во мне постепенно нарастала паранойя. Я отчетливо чувствовала на себе чужие взгляды, хотя лицо почти полностью скрывал капюшон. Мне не хотелось встречать знакомых — единственной целью было забрать Дана и уйти. На сегодня приключений уже хватило, и получать новую порцию проблем совсем не хотелось.

Я машинально поправила кофту, натянув капюшон еще ниже, и решила проверить внутренний двор.

Стоило выйти на воздух, как я сразу увидела его. Дан стоял у одной из колонн, прислонившись к ней спиной, а рядом с ним мужчина с неприятной, тяжелой внешностью, медленно водящий рукой по его рубашке. Я быстрым шагом направилась к ним, пару раз задевая плечом прохожих, но не обращая на это внимание. В этом месте церемониться было не принято. Подойдя вплотную, я резко, двумя руками оттолкнула мужчину, который оказался значительно выше меня, после чего подняла взгляд и зло посмотрела на Дана.

— Кажется, компанию ты себе уже нашел, — сказала я, кивнув головой в сторону явно не ожидавшего такого выпада мужчины.

— Кара, как я ждал, как я ждал... — он, казалось, совсем не уловил моей интонации и тут же потянулся обнимать меня. Капюшон начал соскальзывать с головы, открывая лицо. Одной рукой я поспешно натянула его обратно, другой схватила Дана за запястье.

— Надо уходить, я не хочу тут быть, — сказала я ему на ухо, притянув к себе так близко, чтобы он точно расслышал каждое слово. Но дело, кажется, было совсем не в шуме.

— Пошли, пошли, сегодня такая музыка! — он перехватил мою руку и потащил меня в самый центр двора. Капюшон окончательно слетел с головы. Я почувствовала это мгновенно, а паранойя стала усиливаться еще больше. Он начал активно танцевать, двигаясь широко и беспорядочно, смеясь, полностью растворившийся в звуке. Моя рука все еще была в его хватке.

— Дани, хватит! — сказала я еще громче, но ему было все равно. Мои слова рассыпались где-то между басами и его пьяной эйфорией. Просьбы не доходили, все выходило из-под контроля, и я поняла, что если не остановлю это сейчас, дальше станет только хуже.

Он вел себя не как человек, перебравший с алкоголем. В его поведении было что-то другое — резкое и неестественное, от чего становилось только хуже. Так продолжаться не могло, и теперь уже я схватила его за руку и потянула за собой внутрь, через толпу, к лестнице на второй этаж, где всегда было тише и можно было хотя бы попытаться поговорить.

Он дергался в такт музыке даже на ступенях, спотыкался, смеялся, но, к счастью, никто не вставал у нас на пути. Я чувствовала, как его энергия буквально пульсирует — слишком много движения, слишком много хаотичности. На балконе второго этажа я довела его до первой попавшейся деревянной лавки и усадила. Он продолжал улыбаться, качаться, словно музыка все так же громко играла прямо у него в голове, и, чтобы поймать его внимание, я обхватила его лицо руками и заставила посмотреть на меня. Прямо в глаза. Мне нужно было, чтобы он хотя бы на секунду стал серьезным.

— Что было кроме алкоголя? — я крепче сжала его лицо, не позволяя взгляду снова ускользнуть. Он попытался вывернуться, продолжая раскачиваться, отвлекаясь на звуки вокруг, - это происходило скорее по инерции, чем осознанно, - но в конце концов остановился. — Еще раз. Что было кроме алкоголя? — медленно, раздельно, чтобы каждое слово дошло, повторила я. Очень важно было понять, что произошло, чтобы составить план дальнейших действий.

— Да ничего страшного... — он усмехнулся, будто я спросила о какой-то глупости. — Всего одна дорожка. Может, две. Я уже не помню, — раздраженно выдохнув, я продолжила собирать информацию.

— Кто? — спросила я, и сама удивилась тому, как жестко я произнесла это слово. Он снова отвлекся, уставившись куда-то в сторону, но я повернула его лицо к себе. — Дани, кто дал тебе эту дорожку?

— Тот албанец внизу... Альтин. Кстати, где он? — он вдруг оживился и попытался подняться. Я тут же надавила ему на плечи и усадила обратно. Я как будто пыталась успокоить ребенка, рвущегося вернуться на надувной батут.

— Здешние албанцы всегда мешают, милый, тебе ли не знать, — вероятно, его сильно задело то, что произошло с Алексом, раз он вел себя так неосторожно. — Смотри на меня, — я поймала его взгляд, стараясь удержать внимание. Он был чрезмерно гиперактивным, и это раздражало, но сейчас важнее было просто увести его. — Мы сейчас с тобой выходим. Я вызываю такси, и едем ко мне, хорошо?

— Хорошо, по одной и едем, — он расплылся в такой пьяной улыбке, что в другой ситуации я бы рассмеялась.

— Нет, мы просто едем домой, — Дан недовольно закатил глаза, но все же согласился. Я отпустила его, позволяя встать. После этого он даже стал заметно спокойнее, и это не могло не радовать. Хотя я все равно не расслаблялась. Слишком легко все могло снова пойти не так.

Я внимательно следила за тем, как Дан поднимается, не оборачиваясь и не отвлекаясь, слишком сосредоточенная на том, чтобы он не оступился и не передумал. Когда он встал, я сразу взяла его под руку, надеясь не потеряться в толпе, но далеко уйти нам не удалось. Парень, стоявший неподалеку, вдруг шагнул вперед и встал прямо перед нами, перекрывая и без того узкий проход. Я попыталась обойти его, решив, что это просто очередной посетитель, случайно оказавшийся на пути, но почти сразу поняла, что ошиблась. Худи Essentials с крупной надписью «Fear of God» было слишком узнаваемым для меня. Я бы узнала его в любой другой ситуации, просто тогда я была слишком занята, чтобы смотреть по сторонам. И теперь стало поздно делать вид, что я не заметила.

— А я говорил ты сюда вернешься, — его гадкая улыбка была последним, что я хотела бы снова увидеть. Я без тени сомнения могла поставить всю свою жизнь на то, что он был под чем-то. Даже сейчас. Даже спустя все это время, что я не слышала о его существовании.

— Я здесь только чтобы забрать Дана, — голос прозвучал спокойнее, чем я чувствовала себя на самом деле. Я и боялась, и заведомо знала, что этот вечер закончится именно так, что все приведет к этой встрече. Слишком многое сегодня шло не так, чтобы финал оказался другим, но я готовила себя к этому всю дорогу. Прокручивала варианты, репетировала интонации, и поэтому сейчас не дрогнула.

— Марк, — протянул Дан, расплываясь в глупой дружелюбной улыбке. — А ты все так же тут тусуешься? — мы с парнем продолжали смотреть друг на друга. Он с ленивой насмешкой, будто уже чувствовал свое превосходство, а я с холодной агрессией, ожидая любое развитие событий.

— Да, видишь, как получается. Я все еще тут, вы все еще тут, — он перевел взгляд с меня на Дана, не меняя выражения лица.

— Мы не тут. Мы уже уходим, — я продолжала говорить спокойно, хотя пальцы сжимали руку Дана чуть сильнее, чем нужно. Но это не был диалог - это было уведомление, не требующее объяснения.

— Чего спешить? Может, посидим, поболтаем? У меня есть подарки, — от этого слова внутри неприятно кольнуло. Я слишком хорошо его знала и понимала, что сейчас важнее всего не дать эмоциям взять верх. Любая резкость, хоть я уже и была на взводе, находилась под строгим запретом, потому что могла превратить ситуацию в открытый конфликт. Я сделала небольшой шаг вперед, не отпуская руки Дана.

— Думаю, ты найдешь здесь с кем поболтать. У тебя всегда это хорошо получалось, — это было последним, что я сказала, прежде чем начать быстрое ретирование.

Убегая с этого бала, я переживала как бы не оставить там хрустальную туфельку в виде размазанного Дана, но сбавлять шаг было нельзя. Я успею отругать друга за все произошедшие по его вине неприятности более удобной обстановке, а пока на мне лежала ответственность за то, чтобы доставить его домой. Моя квартира в последнее время была слишком гостеприимной, и пора было заканчивать эту тенденцию. Мы вышли из здания, и пока шел поиск водителя, я достала из кармана Дана сигареты и закурила одну. Он все так же был веселым, но уже не рвался вернуться. Я не думала, что он на самом деле понял, что произошло и в какое неудобное положение меня поставил. Машина подъехала, и, за неимением альтернативы, я выкинула недокуренную сигарету в канализационный люк, после чего села в машину вслед за другом.

Мы ехали в тишине. Машина плавно входила в повороты по ночным улицам, и, казалось, Дана начинало отпускать. Его голова медленно скользнула мне на плечо, а руки обняли себя, как будто он пытался удержать равновесие.

— Почему Марк не поехал с нами? — пробормотал он сквозь сон тихим голосом.

Я даже не стала отвечать на его вопрос, а только лишь погладила парня по волосам, позволяя расслабиться и не сопротивляться подступавшему сну.

Из-за всего, что он успел смешать за вечер, воспоминания в его голове совсем перепутались, а мне не хотелось прямо сейчас пересказывать все подробности моих первых отношений. Не хотелось рассказывать о том, как первая любовь, найденная в клубе 404, оказалось самым темным пятном на моей репутации и перечеркнула несколько лет жизни, тем более, что он и сам это прекрасно знал, только забыл.