Глава 4.

На утро я проснулась с улыбкой. Лёгкая, странная улыбка, пришедшая из снов, где звучал спокойный голос и было тепло на плече. Я вышла на кухню, приготовила кофе и старалась вообще не думать о том, что замужем, пока случайно не взглянула на правую руку. Кольцо. Оно было тут. Реальное, холодное, тяжёлое.

Я решила пройтись по дому, чтобы осмотреться без посторонних глаз. К своему удивлению (и странному облегчению), я нигде не обнаружила своего «мужа». Его не было ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостиной. Всё было тихо и пусто. На секунду у меня даже мелькнула безумная мысль: а что, если всё вчерашнее — свадьба, банкет, эта квартира — был просто чудовищно реалистичный сон?

Но меня отвлёк резкий, настойчивый звук дверного звонка. Кто? Никто не должен был знать, что я здесь, кроме… семьи.

С чашкой кофе в руке я подошла к двери и открыла её.

Только не это.

На пороге, в безупречном костюме Chanel, с сумкой Kelly и той самой змеиной улыбкой, стояла Госпожа Чхве. Моя свекровь.

— Доброе утро, невестка, — заявила она и, не дожидаясь приглашения, уверенно прошла мимо меня в дом, оставив за собой шлейф тяжёлого, дорогого аромата. — А где мой сын? — бросила она через плечо, осматривая гостиную критическим взглядом.

— Не знаю, — ответила я, закрывая дверь и следуя за ней. — Я не слежу за ним.

Она обернулась, и её улыбка стала ещё шире, ещё более искусственной.
— Наверное, снова уснул в каком-нибудь отеле. С очередной девицей, — произнесла она с тем же сладким тоном, будто сообщала о погоде.

Меня передёрнуло.
— Девицей? — не удержалась я, садясь в кресло напротив дивана, на который она грациозно опустилась.

— Ну да, — она хихикнула, поправляя идеальные волосы. — Он у нас ещё тот бабник. В отца.

Её откровенность была шокирующей.
— Он же теперь женат, — осторожно сказала я. — Разве не должен быть… верен?

Госпожа Чхве рассмеялась — коротким, сухим, лишённым веселья звуком. Затем она посмотрела прямо на меня, и в её глазах не было ни капли той слащавой маски.
— Дорогая моя, — сказала она, растягивая слова. — Он такой же, как его отец. Не упустит ни одну юбку, мимо которой пройдёт. — Она произнесла это так, будто говорила не о своём сыне, а о каком-то неприятном, но неизбежном погодном явлении. — Я ведь тоже за его отца вышла по расчёту.

Мои глаза расширились. Я не ожидала такой откровенности. Да ещё и так скоро.

— Не смотри на меня так, — она махнула рукой, словно отмахиваясь от моих эмоций. — Я тоже много плакала первые полгода брака. А потом… стало плевать. Мне стало понятно: я ему нужна как красивая картинка на светских мероприятиях, мать его наследников и хранительница репутации. Когда это поняла, стала жить для себя. И пользоваться его деньгами, его авторитетом, его связями. — Она улыбнулась, и в этой улыбке впервые появилось что-то отдалённо напоминающее искренность — циничную, но искренность. — Так что не обращай внимания на Сана. Я тебя понимаю.

Я сидела, ошеломлённая. Эта женщина, которая вчера казалась мне воплощением зла, хищной змеёй в жемчугах… оказывается, прошла через ту же самую мясорубку. Она не сочувствовала мне — она понимала. И предлагала не союз, а… руководство к выживанию. Стратегию капитуляции, которая оборачивается тихим захватом ресурсов.

Она встала, поправив юбку.
— Ладно, я зашла просто посмотреть, как ты устроилась. Вижу, нормально. Если что — звони. Не по душевным делам, — она усмехнулась, — а если что по хозяйству или по поводу будущих мероприятий. Мы должны выглядеть безупречно.

Она направилась к выходу, а я провожала её взглядом, в голове крутилась одна мысль: «Как?».

Она остановилась у двери и обернулась. Её взгляд, всегда такой оценивающий, теперь казался почти… понимающим.
— Я знаю, что ты его не любишь, — сказала она тихо, но чётко. — И он тебя — тоже. Так что, если тебе вдруг приглянется другой парень… и ты его полюбишь… — Она сделала небольшую паузу, и на её губах появилась та самая змеиная, но теперь уже странно освобождающая улыбка. — Не отказывай себе. Не думай, что этот брак — помеха. В нашем мире брак — это фон. А жизнь происходит на переднем плане.

И прежде чем я успела что-либо сказать, она вышла, мягко закрыв за собой дверь.

Я сидела в полном, оглушающем шоке. Воздух в комнате, казалось, вибрировал от её слов. Мои мысли скакали, пытаясь найти хоть какую-то логику.

Что бы свекровь так говорила про своего сыночку? Это было немыслимо. Не та защитная, слепая мать, которая оправдывает отпрыска, а холодная, расчётливая констатация фактов. Она не просто признавала его неверность — она предполагала и поощряла мою потенциальную неверность в ответ.

Я что, в другом мире? Где свекровь хорошо относится к невестке? Нет, это не было «хорошо». Это было что-то другое. Циничный пакт о ненападении. Признание того, что мы обе — заложницы одной системы, и нет смысла враждовать друг с другом, когда можно просто… игнорировать друг друга, живя параллельными жизнями.

Но её последние слова… они звучали в моей голове громче всего.

«Если тебе вдруг приглянется другой парень… и ты его полюбишь… Не отказывай себе».

Она что, что-то знает? Но как? Встреча с Хонджуном была вчера, глубокой ночью. Мы были осторожны. Разве что… таксист? Нет, маловероятно.

Или она просто исходила из своего опыта? Видела ту же пустоту в моих глазах, что была когда-то в её собственных, и давала «благословение» на поиск хоть какого-то утешения на стороне, лишь бы это не выплеснулось в публичный скандал?

Или это была ловушка? Искушение, чтобы я расслабилась, впустила кого-то в свою жизнь, а потом она использовала бы это против меня, чтобы контролировать?

Я встала и подошла к огромному окну. Город жил своей жизнью. У меня в кармане лежал телефон с номером человека, который уже не был просто «приятным незнакомцем». Он стал союзником. Потенциально — чем-то большим.

Слова свекрови, как яд или как лекарство, начали проникать внутрь. Они снимали один слой страха — страх перед моральным осуждением, перед лицемерными правилами этого брака. Она сама, хранительница фамильной «чести», сказала, что правила — для виду.

Но они же добавляли новый слой сложности. Если я решусь… на что-то с Хонджуном, я должна буду быть в тысячу раз осторожнее. Потому что если свекровь знает или догадывается, то кто ещё может знать? И не будет ли она использовать это знание, когда ей это будет выгодно?

Из водоворота мыслей о свекрови, браке и странных новых правилах меня вытащил мягкий звук уведомления на телефоне. Сердце ёкнуло.

На экране горело сообщение от Ким Хонджуна: «Привет. Как насчёт того, чтобы встретиться?»

Просто. Прямо. Без намёков и игр. Я немного удивилась его решительности, но, подумав над только что услышанными словами свекрови («Не отказывай себе»), улыбнулась. Её слова были как разрешение, выданное самим лагерем противника. Рискованное, двусмысленное, но разрешение.

Мой ответ пришёл почти мгновенно: «Привет. Конечно, давай».

И с этой лёгкой, почти забытой улыбкой на лице я пошла в спальню, чтобы собраться. Чувство было странным — не поход на тайное свидание, а скорее… на свидание с самой собой, с той частью, которую пытались похоронить.

Телефон снова завибрировал. Новое сообщение от него: «Пришли мне адрес, я заберу тебя. И не стоит надевать на себя эти дорогие платья)»

Последняя фраза с эмодзи заставила меня рассмеяться вслух. Он видел меня настоящую. Ту, что без маски и без униформы. Я ответила, отправив адрес пентхауса, и отложила телефон.

Я не стала долго выбирать. Легкий, почти незаметный макияж — только тушь и блеск для губ. Джинсы, удобные и самые обычные. Мягкая, объёмная вязаная кофта, в которой можно утонуть. Волосы я просто расчесала и слегка взъерошила, позволив им лежать как есть.

И затем… самое главное. Я подняла правую  руку. Обручальное кольцо холодно блестело, напоминая о цепи. Я сжала пальцы, а потом, одним решительным движением, стянула его. Оно легко соскользнуло. Я подержала его в ладони секунду — маленький, тяжёлый кружок металла, стоивший мне всей прежней жизни. Потом открыла ящик туалетного столика и засунула его в самый дальний угол, под стопку носовых платков.

Я откинула мысли о том, что замужем. На эти несколько часов я не хотела быть госпожой Чхве. И даже наследницей Чон. Я просто хотела быть Миной.

Когда внизу, у ворот, мягко просигналила не кричащая спортивная машина, а какой-то неприметный внедорожник, моя улыбка стала ещё шире. Я накинула лёгкое пальто, взяла небольшую сумку и вышла, не оглядываясь на пустую, бездушную квартиру.

Я вышла на улицу. Увидела его — он стоял, прислонившись к машине, в простых джинсах и тёмной куртке. Увидев меня, он улыбнулся — той же спокойной, настоящей улыбкой.

— Привет, — сказал он, открывая передо мной пассажирскую дверь. — Отлично выглядишь.

— Спасибо, — ответила я, садясь внутрь. В салоне пахло кофе и свежестью. Не дорогим парфюмом. Просто чистотой.

Он сел за руль, повернулся ко мне.
— Куда? — спросил он. — Есть варианты. Можно просто поехать кататься. Можно в кафе, где не бывает «наших». Или… куда захочешь.

Он давал мне выбор. Настоящий выбор. После недель, когда всё решали за меня, это было самым драгоценным подарком.

Я посмотрела на него, на его спокойное, открытое лицо, и сказала то, чего на самом деле хотела:
— Увези меня отсюда. Куда угодно. Где нет этих небоскрёбов и этих… людей.

Он кивнул, и в его глазах что-то поняло.
— Поехали, — сказал он, и машина плавно тронулась с места, увозя меня не просто на свидание, а в первый глоток настоящей, выбранной мной свободы.

Сначала мы ехали в тишине. Но это не было неловкое молчание. Это было спокойное, почти умиротворённое пространство между нами, заполненное только шумом двигателя и мельканием пейзажа за окном. Потом он заговорил.

— Ты так легко согласилась, — начал он, ловко перестраиваясь в потоке машин. — Что-то произошло с твоим… мужем-проституткой? — Он бросил на меня быстрый взгляд, и в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки.

Я рассмеялась. Его грубоватая, но точная формулировка была освежающей после всего этого светского лицемерия.
— Да нет, один человек дал мне сегодня отличный совет, — ответила я, улыбаясь. — А кто я такая, чтобы не слушать свою свекровь?

Он удивлённо поднял бровь. Я продолжила:
— Подожди, почему ты так выразился? «Муж-проститутка»?

— Вчера, когда ты уехала, я зашёл в ресторан, чтобы оплатить наш счёт, — объяснил он, и его улыбка стала немного циничной. — И видел, как к их компании присоединились несколько дам. Очень… экспрессивных. С виду — с не самой безупречной репутацией.

Я почувствовала не ревность, а лёгкое презрение и горькую иронию.
— Это было ожидаемо, — пожала я плечами, глядя на дорогу. — Мне даже рассказали, что это у них семейная традиция.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а затем вернул глаза на дорогу.
— Ты что, ревнуешь его? — спросил он прямо, но без вызова.

— Что? Нет, конечно, — я засмеялась, и этот смех был чистым, без фальши. — Если бы у меня были к нему хоть какие-то чувства, я бы не сидела сейчас здесь. Меня от него, честно говоря, воротит.

Хонджун громко рассмеялся, и этот звук наполнил салон теплом.
— Да, я заметил отсутствие кольца, — сказал он, кивнув в сторону моей правой руки, лежавшей на коленях.

Я инстинктивно посмотрела на свою руку, на пустой палец, и почему-то засмущалась. Будто он увидел что-то слишком личное. Чтобы скрыть это, я отвернулась к окну. Мы уже выезжали из города, высокие здания сменялись редкими домами, а затем и вовсе открытыми пространствами.

— И всё же, куда ты меня везёшь? — спросила я, поворачиваясь к нему, любопытство пересилило смущение.

Он улыбнулся — широко, по-мальчишески.
— Ну, тебе явно нужно расслабиться от всего, что было. И отогнать дурные мысли. По этому мы едем кататься на лошадях.

Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Его идея была настолько неожиданной, далёкой от банкетов и пентхаусов, что я не могла не улыбнуться в ответ — широко и искренне.
— Я никогда этого не делала, — призналась я.

— Ничего, — он легко махнул рукой. — Я делал. Так что научу тебя. Не бойся, они там смирные.

Машина свернула на грунтовую дорогу, ведущую к ухоженным полям и низким деревянным постройкам вдалеке. Воздух за окном стал другим — пахло травой, землёй и свободой. Это было не просто свидание. Это была передышка. Возможность ощутить что-то настоящее — и доверие человека, который вёл меня в это незнакомое, но такое желанное место.

Мы прибыли на место. Воздух был свеж и пах сеном, кожей и чем-то диким, настоящим. Я осмотрелась: ухоженные левады, деревянные загоны, низкие постройки конюшни. И среди нескольких лошадей вдалеке моё внимание приковала одна — белоснежная, статная, с гривой, развевающейся на ветру, как шёлковый шлейф. Она стояла с царственным спокойствием, и её красота буквально притягивала взгляд.

Хонджун заметил, куда я смотрю.
— Это «Грация», — сказал он, подходя ко мне. — Нравится?

— Такая красивая, — прошептала я, не в силах оторвать глаз. В ней была та самая безупречная, чистая элегантность, о которой в нашем мире только говорили, но которую редко можно было увидеть настоящей.

Хонджун, улыбнувшись, поймал взгляд одного из конюхов и махнул ему рукой, пока я разглядывала бескрайние поля за оградой.
— Тогда она и будет сегодня с нами, — решил он.

Мы пошли к конюшне одевать снаряжение — шлемы, перчатки. Мне всё объясняли, и я слушала, ощущая лёгкое, приятное волнение. Когда нам привели Грацию вблизи, я затаила дыхание. Вблизи она была ещё величественнее. Её тёмные, умные глаза смотрели спокойно, а белая шерсть отливала серебром на солнце. Её имя подходило ей идеально.

— Мина, ты можешь поехать на ней, — предложил Хонджун, проверяя подпругу. — А я возьму другую лошадь.

Я посмотрела на высокое седло, на мощную спину животного, и неуверенность сковала меня.
— Но я ведь не умею, — призналась я, чувствуя себя немного глупо.

— Она очень спокойная, — заверил он, ласково погладив Грацию по шее. — Я буду рядом на каждой секунде.

Я колебалась. Идея ехать одной, даже на такой прекрасной лошади, пугала. Но была и другая мысль, более сильная, более тёплая.
— Может… лучше ты со мной поедешь? — выпалила я, глядя на него. — На одной лошади. Если, конечно, это возможно.

Хонджун на секунду замер, а затем улыбнулся — широко, по-настоящему. В его глазах вспыхнуло понимание и что-то ещё, от чего у меня слегка защемило в груди.
— Конечно возможно, — сказал он мягко и не стал сопротивляться. — Это даже безопаснее для первого раза.

Через несколько минут всё было готово. Хонджун ловко вскочил в седло, а затем протянул мне руку. Я взялась, и он легко поднял меня, усадив позади себя. Я обняла его за талию, прижавшись грудью к его спине, чувствуя тепло его тела через куртку. Моё сердце забилось учащённо, но теперь не от страха, а от чего-то другого.

— Держись крепче, — сказал он, и его голос прозвучал прямо у меня над ухом.

Он мягко пришпорил Грацию, и мы тронулись с места — сначала шагом, а затем, выехав на открытое поле, перешли на плавную, но быструю рысь. Ветер рвал волосы, в лицо бил запах свободы и свежей земли. Было немного неудобно, непривычно чувствовать под собой движение могучего животного. Но всё это меркло по сравнению с другим ощущением.

С ним рядом. С его спиной, к которой я прижималась. С его уверенными руками, управляющими лошадью. С чувством, что в этот момент я не одна. Что я в безопасности. Что я могу позволить себе просто быть — без масок, без обязанностей, без прошлого и будущего. Только сейчас. Только этот ветер, это поле, тепло его спины и мощные, ритмичные движения Грации под нами.

Я закрыла глаза на секунду, прижавшись лицом к его куртке, и позволила себе просто чувствовать. Чувствовать то, чего была лишена так долго: простую, чистую, ничем не обременённую радость.

Мы остановились у края небольшого леса, там, где тень деревьев смешивалась с солнечным светом на траве. Хонджун легко спрыгнул с лошади и помог мне слезть. Ноги немного дрожали от непривычной нагрузки, но подкашивались они скорее от чего-то другого — от этой тишины, от этой близости.

Мы отпустили поводья, и Грация, фыркнув, мирно опустила голову, чтобы щипать сочную траву. Мы сели рядом на мягкий, ещё прохладный ковёр из зелени.

— Так… спокойно, — прошептала я, закрыв глаза и вдыхая полной грудью. — И воздух такой свежий.

Я чувствовала, как Хонджун кивнул, но когда открыла глаза, то увидела, что он смотрит не на лес, не на небо, а прямо на меня. Его взгляд был тёплым, задумчивым.

— И правда, красиво тут, — улыбнулся он, не отводя глаз.

Под его взглядом я почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец. Атмосфера вокруг сгустилась, наполнилась тихим, ожидающим напряжением. Она была той самой, какой бывает в лучших романтических дорамах, в тот самый момент перед поцелуем — когда мир замирает, и остаются только двое.

И, видимо, Хонджун тоже смотрел такие дорамы. Потому что через секунду, словно уловив этот немой сигнал, он медленно наклонился ко мне ближе. Но в последний момент остановился, словно давая мне шанс отстраниться. Его глаза искали разрешения в моих.

— Могу ли я… — начал он, но голос его сорвался на шёпот.

Я не стала ждать, пока он договорит. Внутри что-то щёлкнуло, сбросив последние оковы сомнений и страха. Я сама наклонилась ему навстречу.

Наши губы встретились.

Это был мягкий, тёплый, невероятно нежный поцелуй. Не страстный и не требовательный, а скорее… вопрошающий и дающий одновременно. Он был таким приятным. И таким… желанным. Да, именно это слово вертелось в голове, когда я ощутила прикосновение его губ. Я хотела этого. Впервые за долгое время я чего-то хотела просто для себя, не думая о последствиях.

Поцелуй длился, наверное, всего несколько секунд, но они растянулись в вечность. Пока его не прервал резкий, громкий рёв Грации прямо позади нас. Она нетерпеливо била копытом о землю, словно говоря: «Хватит нежничать, пора домой!»

Мы разом отстранились, оба смущённо рассмеявшись, и посмотрели на белую лошадь, которая смотрела на нас с явным неодобрением.

— Кажется, кто-то ревнует, — фыркнула я, пытаясь скрыть охватившее меня смущение и странную, сладкую дрожь.

Хонджун тоже рассмеялся, лёгкий румянец проступил на его скулах.
— Или просто проголодалась сильнее, чем мы, — пошутил он, вставая и отряхивая траву с джинсов. Затем протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Его пальцы крепко сжали мои. — Ну что, возвращаемся? Или хочешь ещё здесь побыть?

Я посмотрела на него, на его глаза, которые теперь светились чем-то новым — теплом и обещанием. Потом оглядела это тихое, укромное место, где только что произошло что-то очень важное.
— Давай возвращаться, — сказала я тихо, но с улыбкой. Не потому что хотела уходить, а потому что этот момент, этот поцелуй, уже был сохранён внутри. И он был совершенным. Всё остальное могло подождать.

Мы снова сели на Грацию — я позади, обняв его за талию, прижавшись щекой к его спине. Обратная дорога казалась короче и ещё более волшебной. Теперь каждый его вдох, каждое движение спины под моими руками было наполнено новым смыслом. Новым, трепетным, пугающим и невероятно прекрасным чувством, которое только что родилось на лесной поляне под неодобрительным фырканьем белой лошади.

Мы вернулись в конюшню, поблагодарили конюха, погладили на прощание Грацию и сели в машину. Запах сена и лошадей ещё витал в воздухе, смешиваясь с воспоминанием о поцелуе.

— Может, поедим? — улыбнулся Хонджун, пристёгивая ремень. Его взгляд был тёплым, и в нём читалось желание продлить этот день.

— Не откажусь, — улыбнулась я в ответ, не желая, чтобы он увозил меня обратно в ту реальность.

И в этот момент мы разом сказали друг другу:
— Рамен!

Мы засмеялись, и этот смех был полон лёгкого, счастливого понимания. Мы хотели одного и того же — не пафосного ужина, а чего-то простого, настоящего.

Машина тронулась, и мы поехали в сторону города, свернув в неприметную закусочную на окраине. Мы ели горячий, дымящийся рамен за маленьким столиком, смеясь и разговаривая о пустяках, которые вдруг стали важными. На нас с улыбками поглядывали старушки за соседними столиками — их взгляды были добрыми, одобрительными, будто они видели просто влюблённую парочку, а не наследницу клана Чон и сына какого-то Кима, сбежавших от своих судеб.

А потом пришло время. Время возвращаться домой. В клетку.

Подъезжая к сверкающему стеклянному зданию моего пентхауса, сердце сжалось. Хонджун припарковался и улыбнулся, но в его улыбке появилась тень.

— Спасибо за такой день, — начал он, глядя на меня. — Он был… особенным.

— Это тебе спасибо, — ответила я, пытаясь удержать лёгкость в голосе. — Ещё увидимся.

Парень удивился, будто думал, что это наша последняя встреча — что я, очнувшись, отступлю в свою золотую тюрьму и захлопну дверь. Его удивление задело меня. Разве я выглядела такой слабой?

Мы попрощались — неловко, с намёком на новый поцелуй, который так и не случился, — и я вышла из машины. Я не оглядывалась, пока не вошла в холл. Только тогда позволила себе вздохнуть.

Зайдя в квартиру, я сразу почувствовала перемену. Воздух был другим — пахло чужим парфюмом и сигарами. И в гостиной, развалясь на диване, сидел он. Мой «муж». Чхве Сан.

— Вернулась, — бросил он, не отрывая взгляда от телефона. — Где пропадала?

Его тон был скучающим, но в нём сквозила проверка.
— Почему тебя это волнует? — парировала я, снимая пальто и стараясь звучать равнодушно.

— Ну, ты всё-таки моя жена, — заявил он, наконец подняв на меня глаза. В них не было ни интереса, ни ревности, только привычное право собственника на информацию.

Я проигнорировала его и направилась в свою комнату. Шаги его тяжёлых ботинок застучали за мной по мраморному полу. Он остановился в проходе, прислонившись к косяку, и медленно, оценивающе оглядел меня с головы до ног. Его взгляд задержался на моих руках.

— А где твоё кольцо? — спросил он, глядя на мою правую (и левую) руку. Его голос стал тише, но в нём появилась стальная ниточка.

Я не стала прятать руки. Ответила спокойно, глядя ему прямо в глаза:
— Сняла.

Он поднял бровь.
— Не понравилось? — спросил он с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Дорогое же. Из лимитированной коллекции.

И тут в голове всплыли слова его матери, как холодный, острый клинок: «Я пользуюсь его авторитетом и деньгами».

Я позволила себе лёгкую, светскую улыбку, точно такую, какой научили меня в детстве.
— Да, знаешь, — сказала я с лёгкой пренебрежительной ноткой. — Дизайн показался мне… устаревшим. И камни не того оттенка. Совсем не подходят к цвету моих глаз. Надо будет подобрать что-то более достойное. Может, у Бушера или Ван Клиф.

Я видела, как в его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с недоумением. Он ожидал оправданий, страха, может, истерики. Но не этого — холодного, высокомерного пренебрежения его подарком, оценённого с позиции собственного, ещё более изысканного вкуса. Я говорила с ним на языке, который он понимал — языке статуса и денег, но ставила себя выше.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать — вероятно, грубое или угрожающее, — но я не дала ему шанса.

— Если не возражаешь, я устала, — сказала я тем же безупречным тоном и, не дожидаясь ответа, закрыла дверь прямо перед его носом. Щёлкнул замок.

Я прислонилась к двери спиной, слушая, как он пару секунд стоит снаружи, а затем его тяжёлые шаги удаляются по коридору. Сердце бешено колотилось, но на губах играла победоносная, горькая улыбка.

Это была маленькая победа. Первая, но не последняя. Они купили меня, но не могли купить мою волю. И, как сказала свекровь, в этом мире можно жить для себя. Даже в клетке. Особенно если начать гнуть прутья этой клетки в свою сторону.