Глава 3.

За два дня я так и не придумала, как сорвать эту свадьбу. Все варианты рассыпались в прах, как только я пыталась их рассмотреть.
Сбежать? Не выйдет. Ещё за день до свадьбы, словно в насмешку, семья Чхве «подарила» мне двух своих охранников — двух каменноголовых гигантов, которые теперь дежурили у всех выходов из дома и неотступно следовали за мной по пятам, если я выходила из комнаты. Моя тюрьма обрела конкретные лица.
Заболеть? Симулировать что-то серьёзное? Они не глупцы. Вызвали бы своего, «проверенного» врача, который быстро разоблачил бы обман. А потом… Потом, наверное, просто принесли бы меня к алтарю на носилках, если бы понадобилось.

Поэтому прямо сейчас я просто сидела в своей комнате, отстраненно наблюдая за своим отражением в зеркале. Рядом суетились чужие люди: визажист с кистями, с щипцами для завивки. Их болтовня о тонах  и укладках сливалась в один раздражающий фон. Они создавали идеальную картину — куклу невесты. А я внутри была пуста.

До церемонии оставалось несколько часов. И в эту пустоту, против воли, лезла только одна мысль… о Хонджуне?
Мина, чего это ты про него вспомнила? — строго спросила я сама себя, глядя в свои глаза в зеркале. В них не было надежды, только усталое недоумение. Этот человек — просто мимолётная встреча. Приятный, но бесполезный мираж. Ангел, который пролетел мимо и не оглянулся.

Я помотала головой, стараясь стряхнуть этот нелепый, слабый образ. В этот момент стилистка, улыбаясь, осторожно коснулась моего плеча.
— Мисс Чон, пора переодеваться. Пожалуйста, пройдёмте.

Её голос был сладким, но в нём звучала непреклонность. Это был не вопрос. Это был следующий пункт программы.

Я медленно поднялась. Меня повели в соседнюю комнату, где на манекене, словно призрак, висело то самое прекрасное, проклятое платье. Шёлк холодно блестел в свете люстры. Его предстояло надеть. Сделать последний, необратимый шаг.

Пока помощницы осторожно снимали платье с манекена, я стояла посередине комнаты в тонком шелковом халате, чувствуя, как холодный воздух касается кожи. Это было ощущение крайней уязвимости. Последние секунды перед тем, как надеть на себя униформу жертвы.

И вдруг, откуда ни возьмись, в голове всплыла не мысль, а ощущение. Тот вечер. Прохладный воздух. Его спокойный голос: «Тогда я буду стараться заглядывать в этот ресторан почаще…».

Может, и правда он ждёт меня в этом ресторане?

Мысль, навязчивая и безумная, снова пронеслась в голове, пока мне застёгивали бесчисленные пуговицы на спине. Нет. Нужно отогнать эти мысли. Это детские фантазии. Никто не ждёт. Никто не придёт.

Мне помогли с платьем и фатой — тяжёлой, кружевной пеленой, которая скрывала видение. Помогли, почти под руки, дойти до лимузина, чёрного и глянцевого, как гроб. Он отвёз меня в загородный особняк семьи Чхве, который сегодня был усыпан цветами и фальшивыми улыбками. Ну, конечно, семья Чхве постаралась. Всё должно было кричать о богатстве и статусе, затмевая тот простой факт, что это аукцион живой души.

Пройти от машины до дверей особняка мне тоже «помогли» — охранник с одной стороны, какая-то тётушка-распорядительница с другой. Я была ценный, хрупкий груз. Время в предбанкетном зале, куда меня поместили, тянулось невероятно долго. Каждая минута была похожа на последнюю отсрочку перед казнью. Но отсрочка закончилась.

Пришло время вести невесту к алтарю.

По всем канонам, это должен был делать отец. Передать меня из-под своей опеки — опеке другого мужчины. Ироничный, жестокий ритуал.

Но моего отца не было.

Вместо него в комнату вошёл Юнхо. Старший брат. Он был в идеальном смокинге, лицо — бесстрастная маска.
— Пошли, — сказал он коротко, не глядя мне в глаза, и протянул согнутую в локте руку.

Ну, конечно. Сердце сжалось не от обиды, а от леденящего понимания. Отцу сейчас не до этого. Он занят. Озабочен подписанием контракта с семьёй Чхве. Они ведь пообещали подписать его, как только Чхве Сан наденет мне на палец обручальное кольцо. В этот самый момент, пока я буду произносить ложные клятвы, где-то в соседнем кабинете будет поставлена подпись, скрепляющая сделку. Моё тело, моя жизнь — просто пункт в протоколе. И даже в этот последний, символический момент я не удостоилась его внимания. Он делегировал эту формальность, как и всё остальное.

Я молча положила руку на руку брата. Не было сил даже на язвительный комментарий. Его рука под моими пальцами была напряжённой, как камень. Мы не были союзниками. Он был просто очередным исполнителем воли отца.

Дверь перед нами распахнулась. Грянула торжественная музыка. Передо мной открылся длинный-длинный проход, уставленный чужими, любопытными лицами. А в самом конце, у фальшивой арки, обвитой розами, стоял он. Чхве Сан. В дорогом смокинге, с улыбкой победителя на лице.

Юнхо сделал первый шаг. Я, на автомате, двинулась за ним. Каждый шаг по белому ковру отдавался в висках глухим стуком. Фата скрывала моё лицо от толпы, но я видела только его. Его самодовольную ухмылку. И где-то за стенами этого зала, в тихом кабинете, — отца, который в этот момент, наверное, уже доставал свою перьевую ручку.

— Мина, улыбнись. Это же твоя свадьба, — прошипел Юнхо сквозь зубы, не поворачивая головы, его губы растянулись в дежурную, ничего не выражающую улыбку для публики.

Его слова, такие пустые и лицемерные, пронзили последний слой оцепенения.
— Скорее, похороны собственной свободы, — фыркнула я в ответ, глядя прямо перед собой на приближающуюся фигуру Чхве Сона.

Юнхо лишь закатил глаза, едва заметно. Это был жест раздражения, усталости от моей «драматичности». Для него это был просто ещё один рабочий день семьи Чон, неудобная, но необходимая формальность. Моё отчаяние было для него шумом, мешающим сосредоточиться на главном — на том, как пройдет церемония, не будет ли сбоев, не опозорим ли мы себя.

Каждый наш шаг по белому ковру теперь сопровождался этим молчаливым противостоянием: его холодная прагматичность против моего ледяного, обречённого гнева.

Мы приблизились к алтарю. Чхве Сан сделал шаг навстречу. Его улыбка стала ещё шире, когда он увидел моё лицо вблизи. Юнхо с почти что церемониальной формальностью взял мою руку и положил её на ладонь Сана. Прикосновение его кожи было холодным и влажным. Я едва сдержала порыв выдернуть руку.

Юнхо отступил на шаг, его миссия была выполнена. Он даже не посмотрел на меня, заняв своё место в первом ряду рядом с Уёном, который поднял бровь, наблюдая за спектаклом.

Я осталась стоять лицом к лицу с Чхве Саном. Его пальцы сжали мою руку слишком крепко, не давая отступить.
— Ну вот мы и здесь, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Красивее всех. Моя.

Священник или распорядитель (я даже не разобрала) начал говорить что-то торжественное о союзе, судьбе и вечности. Слова плыли мимо, как белый шум. Я видела только глаза Чхве Сана, полные предвкушения обладания. Видела лица братьев — одного раздражённого, другого циничного. Где-то здесь, среди первых рядов, должна была сидеть госпожа Чхве с её змеиной улыбкой.

А потом настал момент для клятв. Сан произнёс свои — громко, уверенно, с пафосом. В его голосе не было ни капли искренности, только демонстрация.

Наступила моя очередь.

Все замерли. Музыка стихла. Сотни глаз уставились на меня. Сан сжал мою руку ещё сильнее, немой приказ.

Я открыла рот. Воздух застрял в горле. Я должна была сказать «согласна». Одно короткое слово, которое похоронит меня заживо.

Вся эта атмосфера — приторная музыка, лживые улыбки, жажда зрелища в глазах гостей — была просто ужасна. Она давила, не оставляя места даже для гнева. Оставалась только пустота, густая и безвоздушная.

— Согласна, — сказала я. Голос прозвучал негромко, ровно, будто не мой.

Я позволила ему взять мою руку. Позволила надеть на палец это холодное, тяжёлое, проклятое кольцо. Металл впился в кожу, как клеймо. Где-то в этот момент, наверное, щёлкнула ручка, и подпись под контрактом была поставлена. Сделка завершена.

По всем правилам, после этого должен был последовать поцелуй. Священник даже сделал паузу, ожидая. Чхве Сан наклонился ко мне, его дыхание пахло дорогим вином и победой. Но я не подняла на него взгляд. Не отпрянула. Я просто застыла, как статуя. Он колебался секунду, увидев моё мёртвое, ничего не выражающее лицо. Затем фыркнул и отступил. Всё и так было понятно. Зачем играть в романтику, когда суть сделки всем очевидна?

Гости начали неловко аплодировать, звук был сдавленным. Музыка заиграла снова, более оживлённо, пытаясь затмить неловкость. Нас повели обратно по проходу, но уже не как жениха и невесту, а как два экспоната, выполнивших свою функцию.

Меня, а не нас, отвели в боковую комнату. «Чтобы переодеться во что-то попроще, вам же должно быть удобно», — щебетала та же тётушка-распорядительница. Удобно. Какая ирония.

В комнате меня ждало другое платье — всё ещё дизайнерское, дорогое, но короче и без шлейфа. Костюм для второго акта — банкета, где я должна буду изображать счастливую молодую жену.

Помощницы сновали вокруг, расстёгивая пуговицы, снимая фату. Я стояла и смотрела в зеркало. В нём отражалась девушка в ослепительно белом свадебном платье, но её глаза были пусты и темны, как два заброшенных колодца. Кольцо на руке блестело, крича о своём присутствии.

Когда платье упало на пол бесформенной шелковой горой, я на мгновение почувствовала облегчение, будто сбросила с себя часть этого кошмара. Но затем на меня надели новое — изящное кремового цвета. Оно было легче, но давило ничуть не меньше.

«Госпожа Чхве, вы просто прелесть!» — воскликнула одна из девушек.

Госпожа Чхве.

Это ударило сильнее, чем пощёчина отца. Это было официальное убийство Чон Мины. С этого момента я стала кем-то другим. Кем-то, кем никогда не хотела быть.

Дверь открылась, и на пороге появился один из охранников семьи Чхве.
— Госпожа, вас ждут, — сказал он безразличным тоном.

Его присутствие было напоминанием: даже иллюзия свободы движений теперь под контролем. Я кивнула, не глядя на него, и сделала последний вдох перед тем, как выйти обратно в тот мир, который теперь был моей тюрьмой. Но в этой пустоте, где раньше была боль и страх, начало зреть что-то новое. Холодное. Твёрдое. Беспощадное.

Они купили тело и имя Чон Мины. Хорошо. Но они не купили и никогда не купят то, что осталось внутри. А это «что-то» только что дало себе клятву. Клятву пережить. И когда-нибудь — отомстить.

Банкет проходил весело. Для кого-то. Но не для меня.

Он был оглушительным калейдоскопом фальши: звон бокалов, громкий смех, бессмысленные тосты. Ко мне подходили незнакомые люди — партнёры, друзья, прихлебатели семей Чон и Чхве. Они давили мне руку, целовали в щёку, дарили конверты и коробки с бесполезными вещами — хрустальные вазы, серебряные подсвечники, ещё одну дурацкую картину. Я улыбалась. Улыбка стала механической реакцией, как моргание. Я улыбалась, потому что постоянно ловила на себе взгляд отца через зал. Он не подходил. Он просто наблюдал. Убеждался, что его инвестиция ведёт себя корректно и не портит декорации.

Семья Чхве, в лице старика с его змеиной супругой, преподнесла нам «главный подарок» с театральным пафосом. Это были ключи. Не от машины, а от «нашего дома». Роскошного пентхауса в самом престижном районе. «Гнёздышко для молодожёнов», — слащаво произнесла госпожа Чхве. Именно туда мы и должны были отправиться после банкета. В мою новую, роскошную клетку.

Моя семья, в свою очередь, «осыпала нас благословениями». Их подарком была суперкар, лимитированной серии, стоимостью с небольшой остров. Хотя у Чхве Сана, как я успела заметить, в гараже и так было несколько таких же игрушек.

И, наконец, пришёл конец всему этого цирка. Торжественный отъезд, молчаливая дорога в машине, где он пытался положить руку мне на колено (я просто отодвинулась к окну, уставившись в темноту, и он, фыркнув, оставил меня в покое — видимо, решив, что сегодня и так достаточно победил).

Мы приехали к тому самому пентхаусу. Высокое здание из стекла и стали, вид на весь город. Символ успеха, который должен был стать моим новым миром.

Войдя внутрь, меня совсем не удивил интерьер. Безличный, дорогой минимализм, нанятый дизайнером: белые стены, чёрная кожаная мебель, холодный мрамор, абстрактные картины, которые ничего не значили. Здесь не было души. Это был идеальный фон для жизни по расчету.

Я даже не стала осматриваться. Просто прошла по длинному коридору, открывая двери, пока не нашла спальню, которая показалась самой дальней от главной. Она была такой же безликой, как и всё остальное — большая кровать с серым бельём, пустой гардероб, панорамное окно в никуда.

Я вошла и уже собиралась закрыть дверь, как в проходе появилась его тень. Чхве Сон прислонился к косяку, заложив руки в карманы.
— Хочешь эту комнату? — спросил он с той же противной ухмылкой.

— Да, — ответила я, не оборачиваясь. — Но без тебя.

Он тихо рассмеялся.
— Очень жаль. Привыкай, дорогая, это всё теперь наше. — Он сделал паузу, и в его голосе появились ноты самодовольства. — Я, кстати, уезжаю. Дела. Не жди к ужину.

Это должно было обидеть? Или напугать одиночеством в новом месте? Он жаждал какой-то реакции.
— Мне не интересно, — равнодушно бросила я, начиная закрывать дверь.

Он лишь ухмыльнулся в последний раз, и его шаги затихли в коридоре. Через несколько минут я услышала, как хлопнула входная дверь. Глухой, окончательный звук.

И тогда наступила тишина. Настоящая, оглушительная. Давящая.

Я была одна. Наконец-то.

Я медленно обернулась, спиной прислонившись к холодной деревянной поверхности двери, и скользнула на пол. И в эту же секунду всё, что копилось неделями — ужас, предательство, ярость, беспомощность, унижение — вырвалось наружу.

Я расплакалась. Не тихо, не сдерживаясь. Навзрыд. Горловые, душащие рыдания сотрясали всё тело. Слёзы текли ручьями, размазывая остатки стойкой помады и туши по лицу, пачкая дорогой костюм. Я плакала о потере себя, о потере отца, каким я его знала, о потере всякого будущего, о котором мечтала. Я плакала от ненависти к этому дому, к этому кольцу на пальце, к своему бессилию.

Это были не слёзы слабости. Это был необходимый катарсис. Ритуал похорон той Чон Мины, которая умерла сегодня у алтаря.

Не знаю, сколько времени прошло. Но когда рыдания стали редеть, сменившись сухими, прерывистыми всхлипами, внутри появилась не пустота, а странная, холодная ясность. Глаза, налитые кровью и слезами, увидели комнату уже по-другому. Это была не моя комната. Это была вражеская территория. И я только что высадилась на ней.

Раз он уехал, почему я должна сидеть взаперти? Охраны нет — тех двух гигантов оставили, видимо, у особняка, или они уехали с ним. Эти стены, хоть и роскошные, душили. Я могу пойти куда захочу.

А может, сбежать? Прямо сейчас? Сердце заколотилось от безумной идеи. Но рассудок тут же охладил: у меня ничего нет с собой. Ни паспорта, ни вещей. Даже той налички, что я приберегла, со мной не было — она лежала в тайнике в моей старой комнате, в доме отца. Но… была банковская карта. Личный счет. Его, возможно, еще не заблокировали.

Плевать. Нужно действовать. Сидеть и ждать его возвращения — значит согласиться со своей участью.

Я быстро умылась ледяной водой, смывая следы слёз и весь этот макияж — маску невесты, маску жертвы. Кожа стала чистой, уязвимой. Ну и плевать.

Вызвала такси через приложение на телефоне. Когда машина подъехала, я вышла, кутаясь в лёгкое пальто поверх своего платья. Водитель спросил адрес. Я открыла рот, чтобы сказать: «В аэропорт». Но с губ сорвалось другое. Я назвала адрес того ресторана.

Я что, всё ещё надеюсь, что Хонджун ждёт меня? Это было иррационально, отчаянно, глупо. Но менять адрес я не стала. Таксист кивнул, и мы поехали.

Я вошла в знакомое здание. Вечер был будний, людей немного. Я нашла свободный столик недалеко от того места, где мы встретились в прошлый раз, села и стала безнадёжно оглядывать зал. Глупая, глупая надежда. Где же ты?

И тут, позади себя, я услышала его голос. Спокойный, узнаваемый. Он прозвучал как бальзам на обожжённую душу.

— Ищете кого-то? — спросил Ким Хонджун. В его голосе была лёгкая, тёплая улыбка.

Я обернулась. И не смогла сдержать свою собственную, настоящую, невымученную улыбку. Он стоял там, в простой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Выглядел… настоящим.
— И вам добрый вечер, — сказала я, пытаясь взять себя в руки. — Да нет, просто осматриваюсь.

Я не хотела признаваться, даже себе, что приехала сюда ради него. Это было слишком отчаянно.
— Вы одна? — он оглядел мой столик. — Могу присесть?

— Конечно, — я жестом указала на стул напротив, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и облегчения.

Он сел, ловя взгляд официанта, и заказал вина для нас обоих. Затем перевёл на меня свой внимательный, изучающий взгляд. Он смотрел не на одежду, не на кольцо (которое я, к своему ужасу, всё ещё не сняла), а прямо в лицо.
— А без макияжа вам очень идёт, — сказал он просто, без пафоса, как констатируя факт.

Слова были простыми, но после всего, что случилось, они тронули что-то глубокое.
— Спасибо, — я снова улыбнулась, на этот раз немного смущённо. — И… можно на «ты».

Он кивнул, и в его глазах что-то смягчилось, будто я только что дала ему небольшой, но важный знак доверия.
— Тогда и ты можешь обращаться ко мне на «ты», — ответил он. Официант принёс вино. Хонджун взял бокал, но не стал поднимать тост. — Ты выглядишь… будто у тебя был очень тяжёлый день.

Это была не констатация, а приглашение. Тихий, ненавязчивый вопрос: «Хочешь рассказать?»

Я взяла свой бокал, пальцы чуть дрожали. Я оказалась здесь, перед ним, без защиты, без сценария. Теперь нужно было решить: продолжить эту опасную игру или отступить.

— День и правда был не из лучших, — я отвела взгляд, не в силах выдержать его проницательный, но не давящий взгляд. Затем с усилием вернула его к нему, пытаясь перевести разговор. — А у тебя снова встреча?

— Нет, — ответил он просто, и его улыбка стала немного застенчивой. — Просто… я обещал почаще появляться в этом ресторане. На всякий случай. Вдруг снова встретимся.

Его слова, такие искренние, обожгли меня сильнее, чем я ожидала. Он действительно приходил. Ждал. Моя глупая, отчаянная надежда оказалась не такой уж глупой.

Затем его взгляд на секунду опустился. Не на моё лицо, а на мою руку, лежащую на столе. На палец, который сжимал ножку бокала. На то самое кольцо, которое я забыла или не смогла снять.
— В прошлый раз на тебе не было обручального кольца, — тихо заметил он. — Ты… вышла замуж?

Я глубоко вздохнула, как будто готовясь нырнуть в ледяную воду.
— Выйти — не совсем то слово, — выдохнула я. — Но да. Сегодня.

Сказать это вслух было отвратительно. Словно я сама признавала своё поражение.

— Значит, могу поздравить? — спросил он, и в его голосе всё ещё была осторожная вежливость, но его улыбка стала натянутой. Он заметил что-то в моих глазах. Ту самую пустоту, смешанную с отчаянием, которую я не могла скрыть. — Как прошла свадьба?

— Лучше не упоминать, — тихо, но твёрдо уточнила я, сжимая бокал так, что костяшки пальцев побелели.

Он смотрел на меня долгими, тяжёлыми секундами. Казалось, он читал каждую морщинку страдания на моём лице. Потом медленно отпил вина.
— Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь, — сказал он наконец, и его голос стал тише, серьёзнее. — Союз по расчёту? Семейный контракт?

Его слова не были вопросом. Это было утверждение. И от того, что кто-то увидел правду так быстро и так ясно, внутри что-то надломилось. Так сильно захотелось заплакать — не от жалости к себе, а от этого неожиданного понимания. Но я сдержалась. Слёзы уже были сегодня. Сейчас нужна ясность.

— Как ты догадался? — спросила я, голос сорвался на шепот.

— Твои глаза всё сказали за тебя, — ответил он просто. — В них не было ни капли счастья. Только… усталость. И боль. — Он сделал паузу, поставил бокал. — Тебе… нужна помощь?

Вопрос повис в воздухе. Не «Что случилось?», не «Расскажи». А конкретное, прямое «Нужна ли помощь?». Это был выбор. Шанс.

Я покачала головой. Помощь — это слишком громко, слишком опасно для него. Слишком много ожиданий.
— Я не нуждаюсь в помощи, — сказала я, глядя прямо на него, пытаясь донести свою мысль. — Скорее… мне нужна поддержка. Просто знать, что не все в этом мире видят во мне только выгодную партию или красивую картинку.

Я призналась. Призналась в своей слабости и в своей потребности. Перед почти незнакомым человеком. Это было безумием. Но это было также самым честным, что я сказала за последние недели.

Мы решили отойти от тяжёлой темы и заговорили о чём-то другом — о музыке, о путешествиях, о смешных историях из детства. Я сама не ожидала, что смогу так искренне смеяться. Впервые за долгие недели я забыла, кто я и что на мне надето, и просто была… человеком, сидящим за бокалом вина с приятным собеседником.

Но в один момент тишину и наш уютный уголок нарушила громкая, развязная компания. Они ввалились в ресторан, громко смеясь и перекрикивая друг друга, и устроились за большой столик прямо возле выхода. Я машинально повернулась на шум — и мой взгляд, скользнув по лицам, наткнулся на одно знакомое. На его.

Мой «муж». Чхве Сан. Он был здесь, с какими-то своими друзьями или деловыми партнёрами, явно продолжая празднование «удачной сделки». Я напряглась, вся, до кончиков пальцев. Улыбка замерла и медленно сползла с моего лица, как маска.

Хонджун тоже обратил внимание на шум, а затем — на резко изменившееся выражение моего лица.
— Что такое? — тихо спросил он, наклонившись ближе. — Твои знакомые?

Я не сказала ни слова. Просто показала пальцем на своё обручальное кольцо, а затем едва заметным движением кивнула в сторону того стола. Хонджун всё понял мгновенно. Его лицо стало серьёзным, собранным.
— Может, стоит уйти? — предложил он так же тихо.

— Думаю, да, — кивнула я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Не хочу проблем. Но они заняли столик прямо у входа. Он заметит, если я пойду одна.

Хонджун задумался на секунду, его взгляд стал расчётливым.
— У меня есть идея, но она слишком… даже не знаю, как её описать, — сказал он с лёгкой, нервной усмешкой.

— Какая?
— Я могу сходить за своим пиджаком и накинуть тебе на плечи. Ты спрячешь лицо в волосы, будешь выглядеть так, будто… ну, будто ты слишком много выпила и тебе нехорошо. А я буду тебя поддерживать. Выглядеть будем просто как пара, в которой девушке перебрала.

Я подумала. Рискованно. Унизительно. Но… действенно. И у него уже был план. Я кивнула.

Он быстро вернулся со своим пиджаком, ещё тёплым. Он накинул его мне на плечи, и я тут же уткнулась лицом в свои распущенные волосы. Для большего эффекта он предложил: «Можешь положить голову мне на плечо и немного пошатываться. Я обниму тебя за плечи, чтобы было естественно».

Я так и сделала. Его рука легла мне на плечо твёрдо, но не властно — защищая. Я прижалась к нему, притворяясь пьяной, позволяя ему направлять мои шаги. Мы двинулись к выходу.

Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всему залу. Чего я так боюсь? — спрашивала я себя, шатаясь. Почему мне не плевать на этого Чхве Сана? Но я боялась. Боялась его гнева, его наглости, того, что он может устроить сцену прямо здесь, опозорив и меня, и, случайно, Хонджуна. Боялась, что этот маленький побег, этот глоток свободы и нормальности, будет тут же отнят.

Мы прошли в двух шагах от их стола. Я слышала его хриплый смех. Чувствовала, как взгляд Хонджуна на мгновение стал твёрже, когда он бросил быстрый взгляд в ту сторону. Но он не замедлил шаг. И никто нас не окликнул.

Мы вышли на прохладный ночной воздух, и дверь закрылась, отсекая шум.
— Всё хорошо, — тихо сказал Хонджун, всё ещё придерживая меня, но уже менее театрально. — Он даже не посмотрел. Увлечён был своей компанией.

Я выдохнула, сбросив напряжение, и сняла его пиджак, возвращая его.
— Спасибо, — сказала я искреннее, чем когда-либо что-либо говорила. — Ты… очень быстро соображаешь.

Он просто улыбнулся, перекинув пиджак через плечо.
— Тогда, до встречи? — с надеждой спросила я, понимая, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

— Ты на такси? Может, подвезу? — предложил он, но в его голосе не было навязчивости, только забота.

— Не стоит, я сама доберусь, — поспешно ответила я, вспомнив, что мне нужно вернуться в ту квартиру. В свой новый ад.

Он кивнул, не настаивая.
— Тогда, может… дашь свой номер? — спросил он, и в его глазах мелькнула та же смесь надежды и осторожности, что была и у меня.

Я не стала долго думать. Риск? Да. Но это был осознанный риск. Я протянула ему свой телефон, открыв контакты. Он быстро достал свой, набрал мой номер и отправил пустое сообщение, чтобы у меня тоже остался его.
— Напиши, когда доберёшься, — сказал он просто. — Чтобы я знал, что ты в порядке.

Мы попрощались. Я села в первое же пойманное такси, дав адрес пентхауса. Глядя в окно на мелькающие огни, я чувствовала на губах призрак улыбки и странное тепло на плече, где лежала его рука.

Впервые за этот бесконечный день я почувствовала не просто отчаяние или ярость. Я почувствовала… связь. Опасную, хрупкую, но настоящую. И это меняло всё.