Четверг

Семейная собака — это уже совсем не то, что одинокая собака. Это очень другая собака. Цели другие, заботы другие, мысли — и те другие.

Чарли и Люси не спят, разглядывая желто-оранжевый клубок.

— А у тебя уже были дети? — спрашивает вдруг Чарли.

— Нет, конечно, — удивляется Люси. — Когда бы. А у тебя?

Перед внутренним взором Чарли проносится скорый меховой поезд — каждый вагон разного цвета. Он трясет головой, стряхивая состав с рельсов.

— Нет. Нет, конечно.

И, улыбнувшись, добавляет:

— Теперь есть.

Клубок сопит, видит сны и растет прямо на глазах. Такой оранжевый... Как большое солнечное облако. Удивительно. Можно смотреть вечно, но Тридцать Третий уже тащит Чарли к министрам. У министров проблемы. У них демонстрации, забастовки, протесты, не из чего готовить холодец, уже обещанный голодающим странам, и вообще.

— Замечаете? — спрашивает Тридцать Третий, бодро топая по коридору.

Чарли очень даже замечает, но отрицательно мотает головой.

— Прислушайтесь, — говорит Тридцать Третий. — Тихо! Ни одной машины!

И правда. Привычный шум исчез. Получилось очень странно. Но не только поэтому. В коридорах тоже странно. По-домашнему уютно, но — странно. Часовые со своими открытыми ртами и выпученными глазами похожи на дохлую рыбу и через одного пахнут блевотиной. А по коридору течет густая наваристая река ошеломительного зеленого запаха.

— Это что? — удивляется Чарли.

— Где? — удивляется Тридцать Третий.

— А пойдем, покажу, — говорит Чарли и, зажмурившись, бросается в реку.

Чарли уже догадывается, куда их несет, и заранее улыбается, но хочет увидеть своими глазами. Тридцать Третий нехотя гребет следом. У него тоже своя комната. Должность-то важная, хоть и не очень ясно, какая. В эту самую комнату, точно в озеро, река и впадает. Чарли осматривается и, поддев носом дверь платяного шкафа, толкает ее в сторону. Внутри, до потолка, аккуратно сложено счастье: батоны колбасы и связки сосисок, бруски сыра, суповые кости, куски мяса и куриные тушки. Чарли скашивает глаза на Тридцать Третьего, видит его несчастную морду и больше не может сдерживаться. Его корежит от смеха так, что начинает болеть хвост.

— Извини, — выдавливает, чуть успокоившись. — Я знаю, над едой не смеются. Не думал просто, что в лабораториях так плохо кормят. Если бы Люси не выкидывала, у меня было бы то же самое. Но...

Его снова сгибает пополам.

— Но... неужели ты никогда не видал холодильника?

***

Министров на месте нет.

— У них перекур, — рапортует часовой, и по его бледному лицу катятся крупные капли пота. — С час назад обещали минут через пять вернуться.

— Иди, подыши свежим воздухом, — хмуро разрешает Тридцать Третий, и гвардеец, зажимая руками рот, убегает.

Чарли запрыгивает в кресло, Тридцать Третий привычно устраивается на полу рядом.

— Зачем они курят-то? — спрашивает Чарли.

— Работа такая, — объясняет Тридцать Третий. — Родину беречь. Табачный дым очень вреден, поэтому они пропускают его через легкие и выпускают наружу очищенным.

— Молодцы, — говорит Чарли. — Я бы не смог. Такая дрянь.

Тридцать Третий кивает.

— Им много приходится очищать. Сигареты, алкоголь, наркотики. Не знаю даже, что бы мы без них делали. Без людей.

На вернувшихся с перекура министров жалко смотреть. Зеленая река уже начала мелеть, но все равно покрывает многих с макушкой.

— Идите лучше курите, — решает Тридцать Третий. — Сегодняшний день объявляется днем здоровья. Да и холодильник поставят только вечером.

***

Они остаются вдвоем. Окна распахнуты настежь, из проемов валятся внутрь и прыгают по полу упругие кубы из солнца и весеннего воздуха. Огромный стол блестит, точно каток. Чарли и Тридцать Третий, переглянувшись, разом запрыгивают на него и скользят на попах от края до края.

Остановившись, поворачивают друг к другу морды и улыбаются.

— А правда, — говорит Чарли. — Ты где вырос-то такой голодный?

— Лаборатория, — отвечает Тридцать Третий. — Военная экспериментальная лаборатория. Мало еды, много мертвых собак.

— Как везде, — роняет Чарли.

Они вытягиваются на нагретом столе бок о бок.

— Там прямо и родился? — спрашивает Чарли.

— Да, — морщится Тридцать Третий. — Предполагалось, что там и умру. Видимо, что-то пошло не так.

— Угу. Если уж собакам начало везти, значит, что-то у людей пошло сильно не так, — соглашается Чарли и, помолчав, вдруг спрашивает:

— А ты в бога веришь?

Странные сегодня у Чарли вопросы. Тридцать Третий аж вздрагивает.

— Да как и все. В хозяина верю.

— Интересно бы попробовать, — усмехается Чарли. — Хотя... к черту!

Он встряхивает головой так, что какая-то разомлевшая блоха, вылезшая погреться на солнышке, срывается и летит на пол.

— Все думаю, — небрежно продолжает Чарли, — может, камин в комнату поставить? Должно хорошо получиться. Лежишь вечером перед камином, смотришь себе в огонь. Да и детям полезно.

— Да, — задумчиво отвечает Тридцать Третий. — Огонь теплый. Некоторым он даже больше нравятся, чем ветер в окне машины.

Чарли потягивается и встает.

— Пойдем, что ли? Так можно и завтрак пропустить. Наверняка уже подали.

***

Да. Завтрак уже подали. Тридцать Третий по привычке первым сует морду в президентскую комнату и отшатывается. Шерсть его встает дыбом, а хвост — хвост умирает. Тридцать Третий издает странный тоскливый звук, отворачивается и, совсем как ошалевшая кошка, боком уходит по коридору. Теперь очередь Чарли. Он бросает один только взгляд с вывернутой в сторону морды. Что-что там лежит? Известно что: половина его сердца и три кусочка души. Прямо возле миски с завтраком, который уже подали.

А от окна медленно растекается лужа весеннего света. Совсем немного не дотянулась до задних лап. Такие они медленные, эти боги... И рады стараться, да очень уж большие — еле ворочаются. Редко когда успевают со своей помощью. Песий, конечно, шустрее, но и ему — куда до людей?

***

— Я найду, — говорит Тридцать Третий.

Чарли качает головой. Зачем искать? Кого? Отравителя? Он известен. Его запах Чарли не забудет, да никогда и не забывал. Тонкая струйка этого запаха до сих пор тянется из комнаты по коридорам, заглядывая во все двери, но ведет дальше, на улицу, где расходится на десятки таких же, порождающих, в свою очередь, тысячи таких же, оканчивающихся уже густой и темной мохнатой массой таких же, имя которым — легион, или проще — люди. И потом, собаки не мстят. Нет смысла.

— Почему они такие? — спрашивает Чарли.

Он не знает, кого спрашивает. Наверное, песьего бога. Но отвечает, как всегда, Тридцать Третий, и Чарли нехотя думает, что очень уже много вопросов накопилось у него к этим ответам.

— Уж так их выращивают, — говорит Тридцать Третий. — Сходятся двое, оба сквозь больные и не наученные любить. Заводят себе ребенка и сосут из него эту любовь, как из бутылки. А сами туда — свою боль и свои проблемы. Вот и получается у них... А у того, что получается, по-другому уже тоже не получается... Замкнутый круг. Хозяин говорит...

— Хозяин? — перебивает Чарли. — Наверное, сильно тебя любит?

— Неважно, — отмахивается Тридцать Третий. — Каждому нужен хозяин. Так вот, он говорит, чтобы вырастить нормального человека, его должны воспитывать нормальные родители. Или, в отсутствие таковых, централизованно воспитывать люди, которые хоть и не нормальны сами, но, по крайней мере, знают, как эта норма должна выглядеть. Отбирать в возрасте не позже месяца и воспитывать.

— Рожать перестанут, — равнодушно замечает Чарли.

— Нет. У них есть материнский инстинкт, а у нас есть материнский капитал. Сочетание этих двух факторов способно творить чудеса. Мы просчитывали... Это будет работать.

— Хорошо, — говорит Чарли. — Давай.

Тридцать Третий оживляется.

— Правда? Я тогда подготовлю указ. Самый большой интернат построим в Москве. Назовем «Солнышко». Поменьше в Питере. Пусть будет «Месяц». В регионах, понятно, «Звездочки». И лет уже через десять...

— Да, — говорит Чарли. — И названия хорошие, и срок подходящий. Как раз...

Из отделения выходит врач и оба поспешно встают. Врач смотрит в сторону.

— Мы сделали все, что могли, — говорит он, — но ходить она больше не будет. Задние ноги отнялись навсегда.

— Дети? — говорит Чарли.

— Им тоже нужно время на восстановление, но на их стороне молодость, и здесь прогноз самый благоприятный. При надлежащей физиотерапии все трое будут бегать уже через полгода.

— Чем? — говорит Тридцать Третий.

Врач оглядывается.

— Какое-то боевое отравляющее вещество.

— А точнее?

Врач пожимает плечами.

— Их много сейчас на рынке. Трудно уследить за новинками

— Боевое? И они живы?

— А вы в какой стране живете? — удивляется врач. — Здесь если что-то куда-то налито, это означает одно: это что-то срочно нужно отлить и восполнить недостачу водой из-под крана. А уж что там налито и насколько оно боевое — это дело десятое. И не спрашивайте зачем. Крыс на даче травить. Или продать. А чаще, на всякий случай. Чтобы было. И совершенно неважно, сколько человек имеют к этому доступ: через месяц оно будет у каждого из них, а через два неизбежно появится на рынке. Разбавленное до неузнаваемости.

— И? — говорит Чарли.

Врач разводит руками.

— Для вашей супруги и детей мы изготовим коляски, которые позволят им двигаться. Ну, видели такие, наверное. Идет себе собака, перебирает передними лапами, а вместо задних — колесики. И нормально. Вроде. Сам-то я, конечно, не пробовал.