Среда

Улицы все чистые, отмытые до блеска. Запах-то, конечно, никуда не делся. Очень уж много красных тревожных ниток в вязаной кофточке воздуха. И Люси морщит и воротит морду, и в глазах у нее страдание. Куда ни наступи — плохо. Здесь боялись, здесь ненавидели, здесь было больно, а там умерли. Четверо. Их даже видно, потому что они так и лежат за углом. В городе всегда так. Люди странные. Все как один — барахольщики. Загляни за угол любого — самого блестящего и дорогого фасада — и найдешь в каком-нибудь закутке гнилые доски, ржавую садовую тележку и старые гнутые железяки под куском рубероида.

— А где люди-то? — удивляется Чарли. — Живые.

— Умные сидят по домам, — отвечает Тридцать Третий. — Остальные сидят в другом месте.

— А собаки где?

— Еще вчера всех расселили. Согласно вашему же указу.

— Правда, что ли? — удивляется Чарли.

— Ой, а давайте посмотрим, как они устроились! — оживляется Люси. — Нагрянем к кому-нибудь в гости...

— Да, — соглашается Чарли. — Давайте нагрянем. Есть уже очень хочется.

***

Тридцать Третий плохо разбирается в номерах домов, а Чарли с Люси даже и не пытаются.

— Змейка и топорик, — озабоченно бормочет Тридцать Третий. — Чтоб я так жил. Потом еще палочка и лебядь.

Он резко останавливается.

— Как выглядит лебядь?

— В зоопарке они были, в пруду, — напоминает Люси.

— Это разве не утки?

— Рядом с утками. Но больше.

— Такие? — Тридцать Третий мотает головой в сторону таблички.

— Да нет же! — начинает злиться Люси. — У тех были клюв и крылья. И еще они белые.

Тридцать Третий долго вглядывается в табличку.

— Здесь, — решает он. — Больше негде. Теперь вот что. Мы без приглашения, а сюрпризов никто не любит. Поэтому первой заходит охрана. Четверо. Осматривает помещение и нейтрализует угрозы. Следом захожу я. Еще раз все проверяю, и только потом заходит господин президент с супругой. За ними снова охрана. Еще четверо. Остальные на улице охраняют вход. Начали.

— Как у вас сложно все, — удивляется Люси.

***

— Добрый день, — здоровается Чарли.

Люди в прихожей часто-часто кивают. Их трое: cамец, самка, детеныш. От них так разит страхом, что шерсть на загривке у Чарли тут же встает дыбом. Он вопросительно смотрит на Тридцать Третьего.

— Вам нечего бояться, — убеждает тот, стараясь поймать бегающие зрачки самца. — Мы просто заглянули в гости к нашему другу.

Он на секунду задумывается.

— Бобби, одиннадцати лет, беспородный, здесь проживает?

Самец поспешно кивает, и к запаху страха добавляется немного надежды. Так себе аромат, если спросить Чарли. Все мертвые псы, которых он знал, пахли перед смертью именно так.

— Да-да, — выдавливает наконец самец. — Но он... он как раз сейчас в туалете.

— Мы подождем, — решает Тридцать Третий.

— А покушать у вас нет ли? — интересуется Чарли, втягивая носом запахи с кухни.

Слово «покушать», похоже, включает в самке какие-то механизмы, и ее глаза наполняются смыслом.

— Конечно-конечно. Сейчас что-нибудь соображу. Я мигом.

Она исчезает на кухне, прихватив с собой детеныша. Самец, оставшись в коридоре наедине с гостями, провожает ее тоскливым взглядом.

— Как вам новые правила? — заводит светскую беседу Люси. Чарли переводит.

— Правила? — испуганно переспрашивает самец. — А мы что? Мы всегда по правилам. Если какие правила, мы сразу...

Он сбивается и умолкает. Становится тихо. Во всей квартире ни звука, только с кухни доносится чуть слышный сдавленный шёпот:

— Да не эту! Эта свежая. Эту бери.

— Странно, — заглушает это жлобство Тридцать Третий. — Какой тихий у вас Бобби. С ним точно все хорошо?

Он шагает к туалету и несколько секунд вслушивается.

— Открой! — приказывает он самцу, и тот, подскочив, услужливо распахивает дверь.

Некоторое время все внимательно разглядывают огромную кучу дерьма, аккуратно уложенную посреди постеленной на пол газеты.

— Это что? — спрашивает, наконец, Тридцать Третий.

— Как что? — отзывается самец. — Это он. Ваш друг.

И действительно. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это Бобби, одиннадцати лет, беспородный, а никакое не дерьмо, хотя и очень похоже. Пользоваться туалетом в таком возрасте — не шутка. Устал, прилег, заснул...

— Доброе утро! — насмешливо окликает старичка Тридцать Третий.

Бобби продирает глаза и обводит всех изумленный взглядом.

— Вот это сон! — блаженно бормочет он и снова закрывает глаза.

— Дружище, проснись! Это не сон. Здесь сам господин президент с супругой.

Ноль реакции. Тридцать Третий придвигает морду вплотную к Бобби и сдавленно шипит ему в ухо:

— Президент! С супругой! А ты, старый пень, пошел срать и заснул.

Бобби поднимает возмущенную голову.

— Что значит пошел? Никуда я не ходил. Я просто спал.

Чарли обводит туалет взглядом. Газета, кошачий лоток, ершик для унитаза, старая миска с водой, почти пустая. Маленькая тарелка с отбитым краем, чисто вылизанная и пустая. У Чарли темнеет в глазах и он делает шаг к самцу.

— Позвольте мне! — поспешно оттирает его в сторону Тридцать Третий. — Охрана! Люси! Да проводите же президента на улицу! Не видите: ему нехорошо.

***

Тридцать Третьему стыдно. Опять эта его дурацкая вера в людей.

— Всё. Последний раз, — обещает он себе.

— Все исправили, господин президент, — рассказывает он Чарли. — Бобби переехал в детскую. Детеныш переехал в комнату к самке, а самец переехал в тюрьму. Вечером я сам загляну, все еще раз проверю и, кстати, привезу Бобби ошейник. Сегодня как раз пришла первая партия.

Чарли молчит.

— Остальных, конечно, тоже проверим, — добавляет Тридцать Третий. — Виноват, господин президент. Но кто же мог подумать...

— Любая собака, — перебивает его Чарли, — могла это подумать. А ты, Риц, по ходу, на улице никогда не жил?

— Лабораторные мы, — неохотно отзывается Тридцать Третий и резко останавливается, наткнувшись на стену душного липкого запаха: закрашивают свежее граффити.

— Что там было? — спрашивает Тридцать Третий у маляра, радуясь возможности сменить тему.

Маляр продолжает молча работать, будто и не режет ему уши неправильный электронный голос.

— Эй! Я с кем разговариваю? — заводится Тридцать Третий.

Маляр опускает кисть и медленно поворачивается. Морда у него не очень хорошая даже для человека. Правая половина полыхает красным и синим: это придвинулась поближе машина сопровождения. Из-за сполохов глаза самца кажутся блестящими и пустыми. Или не кажутся. Он внимательно осматривает стаю и сплевывает.

— А, — небрежно роняет он. — Говорящие собачки. Здорово.

Тридцать Третий чуть наклоняет голову.

— Что-то не нравится, человек?

— Мне давно уже на все срать, собака.

Они долго смотрят друг другу в глаза. У Тридцать Третьего медленно поднимается на загривке шерсть. А от маляра и не пахнет ничем. Ни страхом, ни даже ненавистью. Совсем ничем не пахнет, кроме тлеющей в углу рта сигареты. Нет его. И Тридцать Третий, не выдержав, опускает глаза.

— Ой, мальчики, да бросьте, — спасает положение Люси. — Пойдемте лучше домой. Все равно все закрыто. Оставь его, Риц. Он, может, вообще бешеный.

Тридцать Третий переводит взгляд на нее.

— Нет, — говорит он. — Не бешеный. Самый обычный. Они через одного такие. Называется — народ. Ладно, идем.

Не пройдя и пары метров, останавливается и снова поворачивается к маляру.

— Так что там было? — повторяет он, вглядываясь в свежее пятно краски.

Маляр выплевывает свою так и не погасшую сигарету.

— Да ничего нового, песик. Весь день одно и то же, — насмешливо отвечает он. — Собаке собачья смерть. Прикинь, да?

Люси вздрагивает и жмется к Чарли. Тот морщится.

— Не обращай внимания. Это очень старая песня.

— Жуткий какой, — шепчет Люси. — Он мне не нравится.

— Они никому не нравятся, — ворчит Тридцать Третий, — но других пока не придумали. Ладно, давайте к дому. Дождь начинается. Переулками срежем.

***

А в переулках по-прежнему тихо-тихо. Только с мертвым шелестом трескается и облезает с домов старая шкура. По низу, куда никто никогда не смотрит. Где только клеточка, плевки, да щели с окурками.

Ни единого звука, только кто-то тоненько скулит за помойкой. Чарли, и не глядя, знает, что там. Видел уже. То ли во сне, то ли в какой прежней жизни. Солнце, Луна и Звездочка. Все оттенки рыжего. С виду совсем мелкие, но Чарли в щенках не разбирается. Был, вроде, и сам когда-то, но, видать, недолго. Из воспоминаний только большое черное облако. И да, есть очень хотелось.

А Люси уже там. Конечно.

— Конечно, — повторяет Чарли и невольно улыбается: уж больно смешно мотает головой Тридцать Третий. Того и гляди оторвется. И такое отчаяние у него на морде... Можно подумать, он и впрямь что-то знает об отчаянии, Тридцать Третий...

— Конечно, возьмем, — повторяет Чарли. — Мы же не люди какие...

***

И Чарли смотрит на свою стаю — не на тех некоторых, которые охраняют сзади. И не на Тридцать Третьего, который идет первым. На Люси смотрит и троих новых, мелких. И улыбается. С воображением у Чарли не очень, но он вдруг отчетливо видит, как они с Люси вдвоем раздирают на кусочки чье-то большое черное облако.

— Что? — переспрашивает он.

— Говорю, интересно, что случилось с родителями, — повторяет Люси.

На Чарли она больше не смотрит. Оба ее глаза теперь заняты щенками. И у Тридцать Третьего — один. И еще у охраны — восемь.

— Служба отлова, просто люди, машина сбила... — оборачивается на ходу Тридцать Третий.

— Чаще всего машина, — замечает Чарли.

— А министры еще работают? — спрашивает он через минуту.

***

А министры еще работают.

— Машины, — c порога объявляет Чарли. — Нужно...

Морщится.

— Какая сволочь завела кошку?

Министры испуганно переглядываются.

— Прошу прощения, это у меня, — поднимается какой-то совсем бледный. — Детишки с улицы котенка притащили. Ну и...

— До свидания, — говорит Чарли.

И снова минус один... Остаются лучшие.

— Так вот, — продолжает Чарли. — Машины.

— Машины это зло, — заключает он, хорошенько подумав.

Через долгую молчаливую минуту становится ясно, что придется спрашивать.

— Прошу прощения, господин президент, — решается кто-то. — Какие машины?

— Все, — объясняет Чарли. — Особенно, быстрые.

— Господин президент имеет в виду автомобили, — вмешивается Тридцать Третий. Он наклоняет голову, прислушиваясь к своим мыслям. — Города должны быть для жителей, а не для автомобилистов.

— Но, — робко возражает кто-то, — далеко же... Город-то вон какой...

— А ноги зачем? — мягко спрашивает Тридцать Третий. — Если есть ноги, нужно ими ходить. Если нет — дело другое. Тут надо подумать. Скажем, нет ног — пожалуйста, езди на машине. Есть одна — довольствуйся мотоциклом. Ну а уж если две и больше — только пешком.

— А велосипеды!?

— Ненавижу! — говорит Чарли.

— Никаких велосипедов, — строго говорит Тридцать Третий.

— Главное, чтоб выбор был, — продолжает он. — Хочешь кататься — пили ноги. И никаких исключений. Все должны твердо знать: если тебя остановили, пост ты покинешь либо без ног, либо без машины. Третьего не дано.

— Как же не надо? — возражает кто-то. — А если с одной ногой и мотоциклом?

— Это да, — поразмыслив, соглашается Тридцать Третий. — Значит, не дано четвертого. Остальное, я так понимаю, возражений не вызывает. Отлично. Пишите постановление. Завтра у нас появится много ненужных автомобилей и какое-то количество ненужных ног. Первое продадим соседям, второе пустим на холодец. Кто-нибудь знает, как готовить холодец?

— Я! Я знаю! — тянет руку министр здравоохранения. — У нас бабушка его делает! Каждый божий день. И делает и делает...